Star that gonna shine forever

Соавтор: Глава вторая. Проступок Если бы все порядки и правила, установленные в нашей голове, рухнули... жизнь продолжилась бы дальше? Поездка в белой как полотно машине тянулась мучительно и, казалось, была бесконечной. Пока Андрей все время безудержно и нескончаемо жужжал что-то под ухо, Слава в голове собирал все части незамысловатого картонного пазла воедино. Солнечные очки Лизетки (Беляев узнал имя девушки из того, что ему рассказывал новый знакомый) совсем не шли к тому, что на улице январь; тонированые в круг стекла, фиолетовый пигмент помады, теплота в салоне... И, наконец, иностранная песня. Знал он, что за человек этот Романов, но представлять такого напыщенного богатства, даже не мог. Андрей катался как сыр в масле, и, судя по всему, был доволен таким раскладом. — Балабол... — Слава со вздохом повторил свой приобретённый титул. Странно было слышать такое — он обычно лишнего не болтал, говорил по делу и грамотно. — Ещë какой! «Lady fair, your sigh's infection...» — Нет, ну ты как чужой, Славик, серьезно! Гляди, вот-вот иголки из-под кожи полезут, как у ежа, — продожился поток слов. В шапке стало жарко, и Беляев стянул ее с головы. Совсем отросшая стрижка, которая к тому же ещё и полностью потемнела к зиме, показалась на голове. — У ежа иглы — не иглы вовсе, а видоизменённая шерсть... — Кому какая разница? Колется, с острыми концами — значит иглы, — пальцами крутя темную прядку, Андрюша фыркнул, издав такой противный звук, что у Славы зубы начали скрипеть, и даже Лиза, мурлыкающая себе под нос слова песенки, сморщилась, — ты пальто с кого стянул, Беляш, а? Выглядит так погано, что его бы на помойку пора уже. — Помо-о-ойку! — ядовито захохотала Лизетка. А пальто и вправду было уже стареньким. Волга проехалась по трамвайным рельсам. Тряхнуло. Романов засмеялся, будто такая поездка была сплошным развлечением, но Славик его впечатлений не разделял. Его уже даже укачивать начинало. — Не погано вовсе. Обычное качественное пальто. Да, цигейка, да, немного старая, зато крепкая и плотная! — Цигейка и плотная? Несовместимо! Бедолага ты, Беляев, страдалец... — и внезапно со стороны довольного Андрея прилетел мешок. Увесистый и бумажный (Таких в Союзе отродясь не делали!), даже приятный на ощупь, с красной надписью. Она была начертана таким строгим шрифтом: «Levi's Unternehmen». — Это что? — Шмотки. Бабка моя из Германии подкинула, только вот с размером слегка не угадала. То есть угадала, но кто же знал, что они будут маломерить? А ты покомпактнее. Носи, носи, дитя моё, может, хоть тогда человеком станешь. У Беляева от таких слов сердце вниз полетело. Куда-то в живот, в пространство между селезёнкой и кишками. Что же это за милостыня такая? Будто Слава не человек, а действительно обморыш, тряпочка-промокашка для чернил, которая так нуждается в помощи со стороны. Да и зачем же это Романову? С одной стороны — интерес щипал за пятки, а с другой... Будет он, правильный комсомол, брать чужое, новое, так ещё и импортное! — Зачем? Мне не надо. — Правда? Да ладно тебе! Не будешь носить, так перепродать сможешь за нормальные деньги. Отнюдь не гроши, поверь уж. Только смотри, чтоб донос не написали... Спустя минуты две колебаний, Слава заглянул в шуршащий, плотный пакет. Два куска ткани смотрели на него в ответ, будучи свернутыми аккуратно и компактно. Андрей с удовольствием наблюдал за тем, как парень, словно дикий зверь перед огнем, насторожился — сначала посмотрел, потом потыкал пальцем в жилки материи. Хотел было вытащить, начать внимательно рассматривать загадочный презент, да совесть не позволяла. Видите ли, не по этикету это. Хотя о каких правилах сейчас могла идти речь? Как мог он действовать по книге для юношей, когда уже взял из рук товарища дорогостоящий подарок, когда сам переступил начертанную невидимым смыслом грань между «правильным» и «неправильным»? Но он действовал так, как учил отец. — Ну... Спасибо. Большое. Но куда мне... — На себя! — Лиза вновь влезла в разговор, и через несколько минут зарулила во двор хрущёвок, пафосно скрипнув тормозами. Она остановилась прямо напротив подъезда, в котором жил мальчик. Горячо Романовы со Славкой не прощались, просто проводили взглядом и вскоре уехали. — Странный такой! Смешной малый. — Ни слова больше. Рули давай, не отвлекайся. Снег скрипел под ногами, стонал. Мелкие снежинки россыпью падали на поношенную шапку, которую Беляев уже натянул на голову. Не дай Бог заболеть! Бумажный пакет намокал от шестиконечных ледышек, что цеплялись к нему, как мухи на сладкий, забродивший сок. И, пускай все в мире было спокойным и нерасторопным, таким обычным и прижившимся, внутри Слава кидался из стороны в сторону, метался от желания поскорее зайти в квартирку и посмотреть заветные вещи к желанию моментально выкинуть и растоптать такой подарок, что казался ему и не подарком вовсе, а пожертвованием. Вот надо было Андрею сделать так? Подняться по лестницам до третьего этажа, ключами открыть дверь с кожаной обивкой, скинуть мокрую обувь и сразу поставить ее на батарею не составило для него даже капли труда, ведь было обычным делом. Узкая прихожая с потемневшим зеркалом на стене осветилась жёлтой лампочкой — Слава включил свет, и на стеклянной поверхности зарябила кривая хтонь. Сколько ей уже было лет? Юноша помнил ее с того момента, как ему стукнуло десять. (Памятная дата — юбилей!) Квартира Беляевых не была зажиточной или богатой — двухкомнатная, с узкой лоджией, заваленной мешками с картошкой, ящиками песка с морковью и всевозможными заготовками: компотами, вареньями, соленьями... И любимым лечо Славы. Но жаловаться было грех, ведь какой-никакой, а свой уголок есть, и это главное. Комната отца была переделана под гостиную, а спал он на диване-книжке. Яркий ковер на стене, торшер с красивой пыльной головкой, маленькая тахта в углу и тёмные тумбочки всем своим видом кричали, что уже были стары и изношены, но менять их никто не хотел. На маленьком столике с широко расставленными резными, ножками («Козьими», как любил их описывать Славик) стоял телевизор с широкой, остроконечной антенной и монотонной надписью «Рубин». При включении он повизгивал отвратительно и скрипуче, а если антенна не находила нужный канал круглосуточного вещания, то вообще начинал пищать. Про кухню, а тем более про совмещённый санузел сказать было нечего. Везде жёлтые лампочки, тряпочки и старые смесители, покрытые многолетним белым налетом. Даже лимонная кислота его не брала, и Александр уже пообещал сменить их через неделю или, быть может, месяц. Единственное, что можно было подметить — белая эмаль ванны со временем пожелтела одной полоской посередине. Прошло не так много времени, как Слава уже оказался в своей мелкой комнатушке и, поставив портфель в угол, уставился на пакет с неизвестным подарком. Теперь можно было заглянуть, и, протянув пальцы к его краю, Беляев поддался интересу. Внутри все те же два куска ткани — бездушные, странно и тепло пахнущие. Рука дотронулась до одного из них и с шелестом вытянула его из бумаги. — Интересное кино... Это были джинсы. Черные, которые на рынке стоили устрашающие сто пятьдесят рублей, а то и больше. Из неизвестной ткани. Непонятно было деним это или вельвет. Ясно было только то, что из-за своего заграничного происхождения они теперь обозначались заоблачной суммой. Прежде чем продолжить, хочу сделать небольшое отступление. Что случается с человеком, который внезапно выигрывает, например, деньги в лотерее? С человеком, что за короткий срок получает то, о чем мечтать зачастую даже не мог? С человеком, который раньше был беден, а потом в одно мгновение разбогател? Им всем в край сносит башню, они начинают считать себя неожиданно важными и особенными, напуская на себя такую тошнотворную характеристику, что раздувшееся донельзя самомнение видно, кажется, из космоса. Думали, что это — такой случай? В каком-то смысле да, но для ясности стоит прояснить, что Вячеславу голову снесло не от того, что он получил нечто дорогое в руки (хотя, признаемся, это тоже сыграло важную роль), а от того, что это было. Импортные вещи. Ядовитые для него всей своей текстурой, размером, видом, блеском ткани и запахом. Джинсы и кофта с капюшоном и теплой подкладкой. Такого у него дома никогда не было, а отец учил, что всё это — погань гадкая, отвратительный мусор, враги народа. Но вернёмся к делу, ведь теперь он держал эту погань в своих комсомольских руках. По темной, немного сверкающей ткани джинсов «Levi's» шли продольные рубчики, на карманах спереди виднелись желтоватые заклёпки, а ширинка была довольно крепкой, качественно прошитой. В бедрах ткань казалась узкой, плотной, будто туда было вообще невозможно влезть, но начиная от колен та расходилась, становилась шире и, к концу штанины была широкая. На бордовой кофте (как он узнал потом, это называется «худи») красовался передний широкий карман. И прямо на груди нитками была вышита надпись. Красивая, будто кто-то рукой наотмашь написал. «Star that gonna shine forever». Беляев разделся, неожиданным способом для самого себя избавившись от школьной формы. Он не повесил ее на вешалку, как делал обычно, нет. Бросил олимпийку на пол. Швырнул. За ней следом полетела и рубашка, и брюки, и, наконец, красный галстук лег на них сверху. Разве так поступают правильные юноши со страниц книг? Разве это приписывают им, как обязательное поведение? Натянув на длинные ноги джинсы, закрыв мягкие бока и кожу груди тканью, поправив потемневшие волосы, Слава уставился на отражение в зеркале. Сам на себя не похожий. — Будто в меня дух Романова вселился, — подметил он вслух и хихикнул. Ткань и правда немного давила на животе и ляжках, но по размеру действительно подходила и выглядела идеально. Ни складочки, ни лишних пятен, а лишь одна цельная, красивая материя. Обычно серьёзный парень казался теперь немного смазливым, а самое страшное — модным. Не хватало только стрижки «Шегги боб» для полного преображения. Примерка надолго не затянулась — Славка прогнулся под весом собственной совести, переоделся в домашнюю одежду, даже не рискнув посидеть или походить в новых вещах. Школьная форма наконец перебралась с пола на вешалку, но выглядела уже не так презентабельно. Ничего не изменилось, если смотреть со стороны, но взгляд уже не видел её такой престижной, важной, драгоценной... Беляев аккуратно сложил их обратно в пакет, поставил его рядом с портфелем, а сам сел за уроки. Делу — время, потехе — час. Но несмотря на такую занятость задачами по геометрии, мысли в голове крутилтсь отнюдь не о формулах и решениях. Перо оставляло за собой синие чернильные кляксы, которые грязно размазывали по бумаге. Надпись «Девятнадцатое января Домашняя работа» была похожа больше на кривой забор. Решения не шли, слова убегали от взгляда. Такого никогда не происходило раньше... Как же так? Как он смог поступить так с галстуком, как мог вообще принять подарок, как он мог ему понравится даже на капельку? Невыносимо. Из-за потока мыслей он и не заметил, как сначала скрипнула дверь в квартиру, а потом и в его комнату. Папка явился с работы. — Сынку! Занят? Чего делаешь? — Александровский голос звучал весело, довольно заливисто и приятно. Он всегда имел манеру говорить так, когда был в хорошем настроении, — Это чего ж такое? Слава обернулся. Отец указывал пальцем на бумажный пакет. Во дурак! Как же он не додумался убрать его в незаметное, скрытое место? Пока Беляев младший думал, раскидывал все свои извилины, выбитый из колеи напрочь, отец уже заметил и немецкие надписи, и джинсовую ткань, и мягкую кофту винного-пыльного цвета. Повисла тишина, отец смотрел на сына, сын смотрел на отца. Даже если сейчас Славка оправдается, то гарантии на то, что это поможет, все равно не будет. Бабка надвое сказала. — Пап, это ж не мое... Ты же знаешь этого, ну, Романова! Вещи ему не подошли, он отдал мне их на... хранение... а завтра я ему отдам, и он сам решит, что с ними сделать, — попытался заверить отца Беляев, но забыл он, что когда врёт, у него начинает дёргаться глаз. Волнение, неправда! Может так сделать комсомолец!? — Ещё бы это твое было! Он, Романов этот твой, найти другого человека не мог, чтобы вещи заложить? У богатеев нет денег на камеры хранения, места в доме у буржуев не хватает или что? Чтобы завтра... Чтобы я уже это безобразие фашистское с утра не видел, — Слава опомниться не успел, как по затылку получил ладонью, — Ты у меня получишь, враг народа недоделанный!