тень первоптицы

Какой бы ни была истина, невозможно восполнить потерю любимого человека.

Никакая истина,

Никакая искренность,

Никакая сила,

Никакая доброта не могут восполнить её.

Нам остается лишь пережить это горе и чему-нибудь научиться,

Но эта наука никак не пригодится, когда настанет черед следующего внезапного горя. 

             Энтропия (псих.) — степень хаоса, мера беспорядка и разрушения целостности системы. Тонкие пальцы дрожали под натиском эмоций, с трудом удерживая холодное лезвие ножа. Всё происходящее обретало [болезненно] фатальный оттенок, будто вся тяжесть вселенной рухнула на хрупкие юношеские плечи. Отчетливо желая проломить кости позвонка, чтобы окончательно согнуть дрожащее тело пополам – лицом в тарелку, рассекая бровь тонкой линией К горлу подступал колючий ком желчи — горький и жгучий. Хотелось выплюнуть его прямо на вылизанные до блеска квадраты плитки, испачкать идеально начищенные туфли, в моменте понимая, что все же не блещет желанием разодрать глотку кислотным порывом.  Треугольник деревянного стола — слишком идеального для такого порочного места — замыкал пространство, все что было здесь.  На острове, до него и жизнь после.  Поднимать глаза не хотелось — ни из-за накативших ощущений, ни даже ради жирного куска мяса, лежащего перед ними. Скоро здесь прольётся чья-то кровь. Парня или двух его оппонентов — не имело значения. Лишь одна пара ног ступит снова по знакомой земле, вдыхая воздух свободы и власти, тяжёлой, как свинец. От этой мысли сердце, и без того работавшее через силу, с глухим ударом провалилось в пятки. За неделю до полного разрушения.

Welcome to the panic room

Where all your darkest fears are gonna Come for you, come for you...

[Welcome to the panic room]

Данил Крышковец всегда считал себя рассудительным — по крайней мере, для тех лет, что едва завершали второй десяток прожитых дней. Он умел ставить цели и идти к ним, с огнём в груди и рвением, которого хватило бы на троих. Особенно мерзким было осознание: каждый может оступиться. Скользнуть — и оказаться на дне, в тине, с лёгкими, полными жгучей воды, сковывающей дыхание. Если не вытащить себя на сушу — срочно, отчаянно, правильно — при этом не забыв, что голову стоит приподнять и оказать первую помощь, то исход абсолютно точно будет летальным. Он, к сожалению, уже ступил на скользкий каменный край. Безысходность накинулась. Придушила. Вдавила когтистыми лапами. И не спешила отпускать. Юноша отговаривал сам себя, держа в продрогших ладонях заветную карту с фигурами и номером, что так манил. Левая щека всё ещё жгла от ударов, но свет в конце туннеля и яркая надежда отражались за спиной, словно ангельские невидимые крылья. Он всё ещё колебался, но что-то внутри подталкивало его к действию, будто судьба уже сделала выбор за него. Пальцы всё же пришли в движение, стукая по экрану смартфона и выслушивая длительные гудки. А теперь он открывал свои слипшиеся ресницы, неприятно морщился от тупой боли в висках, будто кто-то слишком филигранно приложил его по макушке. Конечность инстинктивно потянулась к голове, быстро ощупывая места, что могли бы иметь на себе следы от побоев, но перед глазами всё ещё плыло. Мир двоился, и только спустя пару секунд, что тянулись невыносимо долго, парень осознал непривычность обстоятельств. Уши наконец начали полноценно работать, улавливая шум, голоса людей полились со всех сторон, словно Данил находился в большом улье, а пчёлы всё никак не хотели затихать, всё жужжали. Тело грело что-то тёплое — настолько, что в какой-то момент ему показалось, будто он оказался в полной общественной бане. Переборов боль в затёкших конечностях, ноги всё же коснулись пола, сразу же замечая количество кроватей, что, словно китайская стена, опоясывали комнату, отчего она выглядела слишком уж больнично. Запахи дезинфекции и слабого пота смешались в воздухе, создавая неприятно липкую атмосферу, от которой хотелось отгородиться.

«Меня заперли в палате для сумасшедших?»

Или это новый вид фантасмагории? Темноволосый всё ещё ощущал странное чувство где-то глубоко, прямо на подкорке мозга. Пространство, в которое он попал, казалось слишком сюрреалистичным. Такое вряд ли покажут даже по телевизору, а если и покажут — в здравом уме, пожалуй, захочешь перелистнуть и забыть, надеясь на милость мозга и блокировку воспоминаний. — Дань! — голос прозвучал совсем рядом, заставив всё тело содрогнуться именно в тот момент, когда юноша с интересом рассматривал цифры [025] на своей футболке. Растерянность сковала, и парень, не поняв, откуда исходил звук, дважды покрутил головой в стороны — отросшие волосы хлестнули по щекам. Он почувствовал себя глупо, как будто за ним наблюдали, пока он тщетно искал источник реальности в этом иллюзорном мире. — Даня, — в этот раз ближе и более уверенно. Макушка мелькнула рядом, и ещё одни глаза, полные непонимания, устремились навстречу. [004] — Лёнь, — выдох быстро вырвался из груди, слишком, казалось бы, успокаивающе для человека, который абсолютно не понимал, где он находится. Может, их всё же выкрали в рабство? Кто знает, что будет дальше. Горячая ладонь тут же помогла младшему сдвинуться с места, голова вновь закружилась, и мужчина едва успел вцепиться в предплечье знакомого, оберегая от столкновения с балкой многоярусной кровати. — Ты в порядке? — обеспокоенно. — Не уверен. — И он правда, положив руку на сердце, не мог сформулировать более верный и точный ответ. Мозг не успевал анализировать поступившую в него, словно снежный ком, информацию, и вдобавок ноющие спазмы, вероятно, мешали ему соображать в полную силу, влияя на оба с трудом державшихся полушария органа. Шаг за шагом реальность начинала обретать контуры, но они всё ещё оставались будто смазанными, как не до конца проявленная фотография. — Где мы? — голос Дани предательски сорвался — хриплый, будто он не разговаривал несколько дней. Язык был сухим, и каждое слово давалось, как после ожога кипятком, словно пустыня, в которой нет никаких намёков на оазис. С каждым разом ему всё больше хотелось пить. Глаза вновь пробежались по пространству. Номера на груди у всех присутствующих. Всё это было слишком инородным — как инвентарь. Как вещи. Как отбракованные детали на складской ленте. Леонид пожал плечами, взгляд метнулся куда-то за спину. Задержался на долю секунды, будто он вновь увидел знакомые черты лица вдалеке, [что было точной правдой, но младшему этого сейчас знать необязательно]. Двери — если их вообще можно было так назвать — с глухим металлическим звуком распахнулись. Несколько фигур в масках и одинаковой форме вошли внутрь. Движения — слаженные, точные, как у военных. Яркость их костюмов прожигала глазные яблоки от кислотности. Юноша в целом не был поклонником таких розовых оттенков, но в текущей ситуации ему казалось, что он бы вообще не хотел лицезреть что-то подобное. Люди, словно огромное баранье стадо, спустились со своих мест, двигаясь одним большим клубком в сторону «импровизированной сцены» у ворот, возле входа. Незнакомцы выжидали, будто сквозь эти плотные, тесные маски можно было разглядеть, что все наконец заняли нужные им позиции и внимательно наблюдают. Множество пар глаз устремились в одну точку. Крышковец стоял аккурат за широкой спиной товарища, который успевал одновременно придерживать младшего и задумчиво перебирать густую бороду — запускал в неё пальцы, путался, нервно рвал губы до крови. — Я хотел бы от всего сердца поприветствовать вас, — наконец подал голос работник в форме, разрывая и без того душное пространство своим говором. — В течение шести дней вы примете участие в шести играх… Он сделал выжидающую паузу. Тишина ударилась о стены, и, будто после удачного прогрева, он добавил: — Победивший во всех шести играх получит крупный денежный приз. Гул прошёл по комнате. Шепоты, вздохи. Парень почувствовал, как внутри всё похолодело. Он инстинктивно посмотрел на свою футболку: [025]. Вокруг мелькали чужие номера: [004], [112], [187], [321]… Люди всех возрастов, национальностей, комплекций. Кто-то выглядел потерянным, кто-то — спокойно собранным, кто-то уже трясся от ужаса, как оголённый провод. — Что за игры? — выкрикнул кто-то из центра комнаты. Голос был сдавленным и рваным, словно слова вырывались наружу вопреки желанию говорить. — Это какое-то шоу? — отозвался другой, уже ближе к правой стене. Там стояла девушка – шатенка с короткой стрижкой, сжимавшая в руках подол чужой футболки, как якорь. — С чего вы вообще взяли, что мы в чём-то нуждаемся? — голос прозвучал отдалённо, но Данил отчётливо почувствовал, как дёрнулась рука старшего перед ним. Узнал. Голос. Он тоже понял, [чей он] – и от этого стало тошно. — Где доказательства? Один из людей в кислотно-розовой форме двинулся вперёд — без лишних движений, будто всё было заранее отрепетировано. Он подошёл ближе к толпе. Тот самый, что говорил ранее, начал снова — с почти надменной лёгкостью в голосе: — Вы добровольно приняли решение участвовать. Свет приглушённо погас, словно огромная дымовая завеса внезапно налетела на пространство, перекрывая весь доступный глазу обзор. Экран вспыхнул ярким светом. — Игрок 086, Мирослав Плахотя, — Безлюдный переулок где-то между пустыми рынковыми лавками всплыл перед глазами. Значит, Дане не показалось. Тёмная рубашка выглядела помятой под напором ударов. Нижняя губа, разбитая, вероятно, задолго до происходящего, болезненно опухла, фиолетово-сливовым пятном растекаясь почти до самого края точёной скулы. Нога, едва удерживая равновесие, отступила назад — будто с огромным усилием пыталась перенести боль в конечностях. Смена кадра. Ещё один выпад по щеке, — 20 лет. Долг  5 миллионов. На светилище снова показали человека — на этот раз совершенно другого, незнакомого. Но юноша едва мог проглотить горький ком от увиденного на экране. Их уже трое. Все они когда-то были связаны, и хотя сейчас это, казалось бы, не имело значения, почему-то больно ударяло где-то в груди. Крышковец считал, что хуже быть уже не могло — особенно с учётом его полного незнания и неопределённого положения в сложившихся обстоятельствах. Не так он представлял их воссоединение спустя всё это время. Все мы ошибаемся, думая, что хуже быть не может. Дно всегда можно пробить. — Дмитрий Соколов, 24 года. Долг 9 миллионов.

***

You're hurting, hurting Closing the curtains Wanna keep it a secret Can't keep it bottled

22 мая. Четыре дня до основных событий. Диме изначально не понравилась идея его коллег по работе — идти в клуб накануне дня, когда в их коллективе должно было состояться важное собрание в честь смены босса. Молодого, едва закончившего университет, но родившегося в нужной семье. Он видел в этом глупость, граничащую с саботажем, и ему явно не хотелось быть частью этого дешёвого цирка. Впрочем, отказаться тоже означало бы поставить крест на своей «командной вовлечённости». А ему это сейчас было ой как не нужно, особенно с учётом того, что, как только натиск долгов начал усиливаться, а звонки стали поступать не только на его личный номер, но и на номер Софы, стало совсем не весело. — Ты молодой, — Алексей звучал гадко, смакуя слова, что вырвались из его поганого рта с превеликим удовольствием. Очень хотелось засунуть ему что-то прямиком в глотку — словить общий настрой, и готово, считай, прохвост уже твой друг. И как будто это вообще было целью — угодить парню, скорее всего, его же возраста, чьё влияние держалось исключительно на папиных связях? Кто вообще в двадцать первом веке говорит «последнее слово» на полном серьёзе? Почему не [плут] или же [шельмец], раз «мужчина в полном расцвете сил» так сильно хотел задеть нового владельца фирмы? Эти словечки будто вытащили из старого тома Диккенса, протёртого до дыр. Всё в их коллективе было наполовину театром, наполовину нелепым бурлеском. Соколов скривил губы, вдавливая уста в узкую, очевидно недовольную улыбку. Зато ему в любом случае стоит волноваться: вдруг новенький наберёт себе одних молодых парней — для общих тем, — и юных девушек, и будет довольными глазами упиваться в каждую, время от времени приглашая в свой кабинет одну за другой. У младшего, в отличие от мужчины, не было двух детей, жены и ещё любовницы на стороне — всем им нужны деньги и вклад Алексея в проживание. Именно этим он и держался — зелёными купюрами, которых хватало ровно на то, чтобы никто не задавал лишних вопросов. Особенно дома. Ох, и тем более любовница. Там было молчание, купленное слишком высокой ценой. И, видимо, пока что оно его вполне устраивало. Музыка дробила пульс, сердце било в такт тяжёлому басу, все эти лица — накрахмаленные и лощёные, эти безжизненные шутки, от которых приходилось натягивать на лицо вежливую улыбку... До жути сильно хотелось вывернуть содержимое пустого желудка. — Я к бару, — вкинул слишком быстро, вставая с насиженного места и молниеносно срываясь с чётким желанием наконец укрыться от хищных глаз коллег. Толпа сгущалась огромным облаком возле небольшого стола в самом углу помещения, за стойкой с барменом и рядом стульев на тонких ножках. Незнакомый мужчина напевал какую-то слишком попсовую песню, пытаясь перекричать колонки, что хорошим рядом звукоизоляции расположились по всем краям заведения. Парень, что явно был совсем немного моложе, отделился от шумной компании и опустился на стул подаль от ещё одной незнакомой девушки в до неприличия коротком платье, заказал что-то и с дёрганым недовольством поднял телефон, который заметной паутиной был покрыт по всей поверхности сенсорного экрана. Мужчина в плотно застёгнутом костюме абсолютно точно не вписывался в этот контингент: он сидел в стороне, крутил в ладонях стакан с чем-то тёмным — то ли виски, то ли бурбон, — улыбался уголком губ и молча разглядывал ряд стаканов на барной стойке. Словно кот, сбежавший со страниц Льюиса Кэрролла, только явно из адаптации Тима Бёртона. Странный. Отмахнувшись от наблюдений, парень быстро бросил бармену свой заказ, достал из кармана телефон и, пока ждал, уставился в экран. Два чата висели непрочитанными. Быстро расставив приоритеты, он нажал на тот, что вёл со своей девушкой, внимательно всматриваясь в текст и тут же подбирая слова для ответа. Фразы собирались сами собой — он отчитывался, через сколько планирует быть дома, и вдруг зацепился взглядом за фотографию, отправленную ровно в тот момент, когда Софа вышла из сети. Визитка с тремя фигурами. Брови сдвинулись — с недовольством и каким-то непонятным рвением — по ощущениям, прямо к переносице. Музыка всё ещё гремела, давила на перепонки, и под этим грузом, с оттенком нервозности, Соколов соскользнул со стула у стойки и направился к выходу — чёрному входу, через который толпа до этого свободно выходила покурить, чтобы не мешать вновь приходящим у основного входа. Он совсем не заметил, как таинственный мужчина в чёрном костюме скользнул следом. Всё, что случится дальше, явно было предрешено судьбой, потому что возможность им всем собраться при таких обстоятельствах нельзя назвать просто случайностью. Memento mori.