cold answer

Чон Минук. «Дьявольски красивый Чон Минук». Именно такая табличка была приклеена Чан Еджуном на лоб прекрасного старшего. И ему всегда хотелось узнать лишь одно: какую табличку приклеил к нему Минук — «милый младшенький» или «мой красивый лисенок, с которым я делил комнату на шоу…» Вторая табличка выглядела заманчивее, и младший хотел видеть её подлиннее, желательно, чтобы она заканчивалась «…и с которым я бы хотел чего-то большего, чем просто обнимашки холодными ночами перед новым отбором». Но Минук всегда молчал. Пока Еджун во всех красках сочился хвалебными речами о красоте любимого хёна, Минук кажется не спешил клеить ни на кого никакие таблички. Ну разве что Кеншин был для него каваи бой, хотя такое клише повесили на младшенького все единогласно. — Эй? — Еджун очнулся от наглых взмахов руки прямо перед своим лицом, — Ты выучил новый отрывок? — Минук строго глядел на него, держа в руках карточки с речью. Они были МС уже несколько недель, и Еджуну эти недели показались самым сладким временем в безумной веренице мероприятий и съемок. Ведь он мог проводить целые вечера и даже ночи в компании обожаемого хёна, бесконечно смотреть, как тот раз за разом репетирует речь, и пялиться как влюбленный идиот, а-ля «Blah, blah, blah. Proper name. Place name. Backstory stuff…» — Да-да, еще вчера выучил, — бросил Еджун, отгоняя от себя очередное наваждение пьяного от любви больного воображения. Ну что поделать, если каждый раз, когда он смотрит на этого красивого кота, нагло разлегшегося на кровати, в голову лезет всякое… В например, зачем котам надевать широкие футболки не по размеру, которые так эстетично ниспадают с ключиц, что тонкая ткань почти скатывается с плеча, стоит лишь повернуться на бок. И в такие моменты Минук как назло поворачивается, проклятая белая футболка скользит вниз, соблазнительно оголяя нежное плечо хёна. Дотянуться бы рукой и стянуть еще ниже… — Молодец, — констатировал Минук, вдруг глядя на младшего хитрым черничными взглядом, — А ты долго будешь пялиться на меня или приступим к следующей части? — Прости, — Еджун стыдливо усмехнулся, прикрывая рот рукой — должно быть у него уже потекли слюни, — пора завязывать с этим визуальным домогательством. Минук лишь иронично закатил глаза — словно всё знает, словно все грязные картинки в голове младшего пропечатаны у него на лбу. И старший наверняка уже повесил на него только одну табличку с надписью «влюбленный в меня смешной младшенький». И всё. И точка. Но Еджун был согласен даже на «…а может переспать с ним разок в качестве благотворительности?» Как низко он пал. Чан обреченно прилег на кровать рядом со старшим, который вновь уткнулся в карточки, и вздохнул. Тяжела жизнь, когда не можешь совладать с собственным влечением. А Минук лишь продолжал с важным видом вчитываться в текст и шептал губами одно и то же. Еджун лег на бок и уставившись на старшего, задумался. Минук был таким разным… Когда он был недоволен или сосредоточен, его взгляд казался мрачной ледяной стеной. Но стоило рассмешить его или коснуться теплых струн в его сердце, холодное лицо тут же смягчалось, глаза сужались в кошачьей игривой радости, а на губах расплывалась самая сладкая улыбка… Хотелось коснуться её пальцами… А потом просто впиться в эти безбожно красивые, чуть поцарапанные ветром нежные губы. Но сколько трейни мечтали о том же самом? Однажды на шоу Чан застукал одного из участников за постыдным, но таким понятным для многих признанием… — Чон Минук! — какой-то парнишка подлетел к главному кумиру всех трейни и отдышавшись, гордо выпрямился, — Наконец-то я набрался смелости и решил признаться тебе. Ты мне нравишься, Чон Минук! «Ну что за святая наивность,» — подумал тогда Еджун, словно шаловливый школьник наблюдая из-за угла. Однако в нём проснулось глубокое уважение к этому несчастному, но отважному Ромео. В тот момент, когда парнишка произнес имя старшего, Еджун уже знал ответ. Он увидел это в ледяных, потеплевших на секунду глазах Чона. — Спасибо, мне очень приятно. Но сейчас я не заинтересован в отношениях, прости, — дипломатично ответил Минук и, похлопав парня по плечу, поспешил на тренировку. Словно для него это стало уже привычным. Словно ему по десять человек ежедневно признаются в любви. И Еджун не хотел быть одиннадцатым, кого старший вежливо пошлёт. Чан вновь посмотрел на хёна, на губах которого пробегали одни и те же слова с проклятых карточек, а затем повернулся и обреченно уставился в потолок. Как же глупо. Как маленький мальчишка, наивно влюбившийся в первый раз. Раньше он влюблялся безответно, но тогда он мог прекратить общение. А здесь… если только расторгнуть контракт с Анкором. Да, на этот раз все было иначе, поэтому его самооценка изрядно пострадала. И больше всего добивал её он сам, оттягивая признание все дальше. «А вдруг пройдет…» Но не проходило. Если только на время. Возвращаясь потом в два раза сильнее. — Уже поздно, я пойду, — Чан резко поднялся с кровати, отгоняя от себя навязчивые мысли. Но вдруг его запястье грубо сжала чужая рука… — Сегодня ты ночуешь здесь… — властным тоном произнес Минук, холодно глядя на него снизу. Но за черной радужкой скрывалось что-то еще, словно пару недосказанных слов. Хотел бы Еджун, чтобы это были слова «Я хочу, чтобы ты остался…» — Ты приказываешь мне? — приподняв бровь, Еджун также строго уставился на него в ответ. Даже любимому хёну нельзя обращаться с ним пренебрежительно. Минук неловко засмеялся, тут же отпуская его руку. На секунду Чану показалось, что старший… засмущался? И Еджуну до безумия понравилось то чувство, которое начало рождаться в сердце от этой смущенной улыбки. Может быть он тоже имеет крупицу власти над знаменитым Чон Минуком? Вот бы все обзавидовались. — Я уже поговорил с Кенбэ, сказал ему остаться сегодня у Сынхо, чтобы мы могли нормально порепетировать. Завтра утром снимаем новый выпуск, — повседневным тоном проговорил Минук, словно пытаясь вернуть их обоих в рабочее русло. Но Еджун не хотел останавливать эту игру… Только не сейчас. Он готов был поймать за хвост эту ускользающую надежду на что-то большее… — Ради Бога, там осталось две строчки, я уже их запомнил, — он выхватил проклятые карточки из рук старшего и кинул их на тумбочку у кровати. — Эй, ты чего? — Минук удивленно захлопал глазами. Еджун усмехнулся, старший был похож в этот момент на маленького котенка, который впервые встретился с собакой. Чан не считал себя большим страшным псом, но ему нравилась возможность хоть на секунду почувствовать себя сильным перед своей главной слабостью. — Нам завтра рано вставать, Минук-хён — двигаясь ближе к старшему, Еджун опустил руку на его оголенное плечо, — Пора спать… — и мягко толкая его, заставил лечь на постель. Если старший позволяет себе немного наглости, то и он может, правда же? — Что ты делаешь… — полушепотом произнес Минук, в его глазах читалось удивление, но через мгновение в них зажглись нотки иронии, словно он решил, что это очередная глупая шутка младшего, — он ему подыграет, а потом они оба засмеются и лягут спать, как обычно, как десятки ночей до этого. Но Еджун больше не смеялся, хотя к горлу то и дело подкатывал типичный нервный смех, хотелось перевести всё в шутку, как обычно, как десятки ночей до этого. Но сегодня была особенная ночь. Ночь, когда он наконец решится. — Тебе не стоит надевать такие футболки… — младший сел на колени рядом с подушкой, на которой с предвкушающим видом лежал Минук. Интересно, как отреагирует старший… Засмеется, подтверждая приклеенное к Еджуну чертово «влюбленный в меня смешной младшенький» или все же решит ему подыграть?.. По лицу Минука вдруг пробежала странная ухмылка, он демонстративно закусил губу и прошептал: — Почему не стоит её надевать? Слишком соблазнительная.? Не выдерживая такого откровенного подъеба, Чан вдохнул побольше воздуха и обреченно упал лицом в соседнюю подушку, выкрикивая в неё все свое раздражение. Как же он его достал. Больше всего бесило, что Минук вел себя так, словно обо всем знает и просто продолжает нагло его дразнить. Пора завязывать с этим безобразием. Все равно ничего путного из этого не выйдет, они так и будут ходить вокруг да около… Еджун собирался подняться и, не глядя старшему в глаза, направиться прямиком в свою комнату… Но вдруг замер на месте, когда на его голову мягко опустилась чужая рука. Минук нежно запустил пальцы в его волосы, медленно проводя от загривка к чувствительному участку кожи за мочкой уха. От этого невыносимо сладкого прикосновения у Еджуна закружилась голова. Он инстинктивно закатил глаза от наслаждения и, поворачиваясь лицом к Минуку, попытался туманным взглядом разглядеть его силуэт. Сквозь теплый свет ночника на него смотрели полные нежности слегка ироничные глаза старшего. И снова он над ним смеется. Смеется над его любовью. — Ты как маленький щенок, — медовый голос послышался совсем близко. Но глаза Чана все еще были прикрыты от удовольствия. Минук продолжал водить рукой по его волосам и спустился горячими пальцами к его шее, начиная с любопытством нажимать на разные точки, словно пытаясь нащупать что-то. — Минук-хён… — пьяным голосом промямлил Еджун, — это всё, на что он был сейчас способен. Руки старшего были слишком искусно приучены искать слабые места, и Чану казалось, что с каждым новым прикосновением к себе он поднимается на новый уровень небес. — Боже… — с губ младшего сорвался стон. Минук нашел то самое место, которое искал. Еджун почувствовал, как одна точка на шее вдруг взорвалась сотнями мурашек, и тело накрыло безумно сладкой волной, которая спустилась к его ногам, заставляя коленки предательски дрожать. Если бы он сейчас стоял, то свалился бы прямо в руки любимого хёна. И тот бы вновь посмеялся над его уязвимостью. Горизонтальное положение спасло его от стыда. Только вот Минук продолжал странным лукавым взглядом изучать его исковерканное возбуждением лицо и давить горячими пальцами в одну и ту же точку, словно издеваясь, словно выпрашивая у него все больше преданных, беспомощных, посвященных только ему стонов. — Умоляю… — не сдержавшись, Еджун вцепился в футболку старшего и судорожно сжал руку, комкая тонкую белоснежную ткань. Это футболка во всем виновата, лучше избавиться от неё. — Нет, — Минук мягко разжал его пальцы своей рукой и положил его кисть на подушку, словно говоря «Не трогай меня. Насилуй своим возбуждением мою постель, но не меня». И Еджун лишь послушно сжал ткань наволочки, упиваясь мучительными прикосновениями старшего и втайне надеясь, что тот прекратит вести себя как последний садист. Но в то же время в этом было что-то особенное, словно на кончиках обжигающих пальцев, которыми Чон продолжал впиваться в его шею, был какой-то наркотик. И Еджун готов был терпеть эту муку до тех пор, пока звездочки не запляшут в глазах. Сквозь пелену возбуждения он вновь уставился на Минука, смотревшего на него сверху. В отблесках черных зрачков плескалось какое-то таинственное чувство, которому Чан не мог дать названия. Самодовольство? Злорадство? Насмешка? А может все вместе. Но за всем этим было что-то загадочное, какое-то тонкое сладкое чувство, которое бывает лишь между жертвой и агрессором, когда каждый хочет остаться в своих ролях за счет второго, и они продолжают бесконечно кружиться в безумном танце, перетекая друг в друга. Еджун прекрасно знал, что Минук издевается над ним. Но где-то на задворках подсознания плескалась мысль, что старший нуждается в нем. Это осознание, добираясь до его полупьяного ума, вдруг заставило его очнуться и не раздумывая, вновь вцепиться в проклятую футболку, почти скатившуюся с плеча жестокого красивого хёна. — Чего ты хочешь? — взмолился Чан, грубо притягивая к себе старшего и впиваясь в него взглядом полным отчаяния. — Не знаю… — лишь процедил тот в ответ и вдруг убрал свою руку с шеи младшего. Это конец? Еджун облегченно вздохнул. Обжигающие пальцы хёна уже начинали душить его, еще минута этих мучительных прикосновений и он позорно кончил бы как 17-летний школьник, оказавшийся застигнутым в раздевалке за дрочкой такой же пубертатной одноклассницей. Только вот Минук не был его одноклассницей, он был взрослым парнем, который осознанно перешел черту. И Еджуну хотелось знать лишь одно… Отдал ли Минук свое сердце кому-то другому? Или не отдал никому? «Больше всего я люблю себя,» — всегда говорил старший. Может это и правильно, зачем дарить свое сердце кому-то, если абсолютно любой может его растоптать. Лучше любить себя любимого. Но Еджун так не мог. Снова вглядываясь в глубокие черные глаза и чувствуя, как на дне его сердца рождается все тот же нежнейший трепет, Чан осознал, что не променял бы это чувство ни на что другое. Пусть больно, пусть безответно, но необходимо как воздух. Он нуждался в этих чувствах так сильно, что Минук стал его зависимостью. Говорят ведь, настоящей бывает любовь только невзаимная? И словно читая эту щенячью преданность в его глазах, Минук наклонился ближе… В его взгляде зажглись странные рубиновые искорки, словно у вампира, встретившего ту самую, которую он передумает убивать. Сердце Еджуна пропустило тревожный удар. Через секунду он получит ответ на вопрос, который мучил его последние месяцы. Вместо ответа Минук склонился над ним и тихо положил руку ему на грудь, мягко проводя ею к талии, словно спрашивая, можно ли зайти дальше… Ты правда этого хочешь.? — тихо промолвил Еджун, чувствуя на себе знакомое прикосновение и дыхание старшего в паре сантиметров от своих губ. Еще секунда до исполнения его мечты… Не говоря ни слова, Минук аккуратно лег на него сверху, раздвигая ноги и вжимаясь в него горячим телом. Так близко… Еджун застыл на мгновение. Черничные пряди хёна падали ему на лицо, волосы Минука пахли каким-то лавандовым шампунем, а руки старшего приятно согревали плечи по обе стороны … Чан еле сдержался, чтобы не запустить пальцы в черные волосы и не впиться в губы старшего заветным поцелуем. — Думаю, теперь я обязан… — Минук взглянул на него темным лукавым взглядом мол «ты меня вынуждаешь…» В его глазах пробежало чувство вины и сожаления, отчего Еджуну подумалось «неужели он поцелует меня, чтобы не чувствовать себя виноватым?» Но он был согласен и на это, лишь бы наконец попробовать немного нежности любимого хёна. — Только если ты этого правда хочешь… — голос младшего предательски дрожал, стоит ли сеять сомнения в сознание Минука, когда его мечта так близка. — Хочу… — прошептал в ответ старший и, наконец стирая между ними все границы, коснулся его губ влажными теплыми губами. Чон Минук. «Дьявольски красивый Чон Минук». Именно такая табличка была приклеена Чан Еджуном на прекрасного старшего. И ему всегда хотелось узнать лишь одно: какую табличку приклеил к нему Минук — «Милый младшенький» или «Мой красивый лисенок, с которым я делил комнату на шоу…» И в эту секунду чувствуя, какими сонными медленными поцелуями старший проникает языком в его рот, с какой ленивой нежностью гладит большим пальцем по его щеке, Еджун вдруг ясно увидел словно в отражении четкую табличку у себя на лбу «Влюбленный в меня лисёнок, приятный на вкус». Вот и всё. Ничего больше. Но нужно ли что-то еще? Самозабвенно хватая старшего за бедра, жадно прижимая к себе, и чувствуя, как в ответ на это Минук начинает инстинктивно двигаться ему навстречу, Еджун испытал ярчайшее ощущение триумфа. Впиваясь в эти до одури сладкие губы, на которые он дрочил много ночей подряд, Чан осознал, что мечтал об этом с того момента, когда этот черничный взгляд впервые заглянул ему в душу. Стоило ли мучительное нескончаемое ожидание этой короткой вспышки страсти? Завтра Чон проснется и будет общаться с ним как ни в чем не бывало. Словно ничего не было. Словно рассвет стер все воспоминания, оставив лишь проклятые строчки из их речи на карточках. Взглянув на часы, они поймут, что опаздывают, и собравшись за пятнадцать минут, побегут снимать новый выпуск шоу. После записи Минук посмотрит на него теплым покровительственным взглядом, мол «Молодец, Еджуни. Мы справились, как всегда». Только вот справится ли Чан со своими чувствами после самой сладкой ночи в его жизни… Конечно справится, Еджун не впервые влюбляется безответно. Но впервые эта безответная любовь подарила ему незабываемые часы близости… Он был благодарен за это. Пусть Минук никогда не будет принадлежать ему. Но теперь ему принадлежат воспоминания о том, каково это чувствовать его прикосновения, каким ароматом пахнут эти черничные волосы, какие на вкус его украшенные тонкими линиями пухлые губы и как ощущается тяжесть его горячего тела… Может быть этого будет достаточно. И каждый раз вновь заглядывая в эти кошачьи глаза, в которых не будет отражаться ничего кроме дружеской привязанности, Еджун будет помнить, как однажды приоткрыл эту завесу проклятого «Давай останемся друзьями» с дьявольски красивым кумиром всех трейни Чон Минуком, и получил свои несколько часов славы. А может большего и не нужно? Настоящая любовь ведь не бывает невзаимной.