под звездами Монте-Карло

Дни после картодрома текли в странном, новом ритме. Между Камилой и Шарлем больше не было секретов, но возникла осторожность. Неловкое молчание, которое иногда повисало, когда он задумывался, глядя в телефон (Камила видела заголовки F1 на экране), или когда она ловила на себе слишком пристальный взгляд официанта в кафе, явно узнавшего Шарля. Он больше не уклонялся от вопросов, но говорил о работе сдержанно, как о сложной, часто утомительной рутине, а не о гламурной сказке. — Завтра улетаю, — сказал он однажды вечером, когда они ужинали пиццей на крошечной террасе с видом на залив. Они сидели плечом к плечу, его рука лежала поверх ее руки на столе. — В Сильверстоун. На тесты. Всего на три дня. Камила почувствовала легкий укол… ревности? Нет. Тревоги? Возможно. Тревоги, что его мир, огромный и незнакомый, снова заберет его. Что хрупкое равновесие нарушится. — Сильверстоун? — переспросила она, делая вид, что ковыряет оливку на пицце. — Дождь, чай, очереди? Он засмеялся, но смех звучал немного напряженно. — В основном — ветер, холод и бесконечные круги. Но да, дождь — наш верный спутник. — Он сжал ее пальцы. — Соскучишься? — За дождем? Вряд ли, — парировала она, поднимая на него глаза. В его взгляде читалась надежда и та самая уязвимость, которая растапливала ее обиду. — А за тобой… Возможно. Если ты обещаешь вернуться с подарком. Не болид, конечно. Хотя бы магнит на холодильник. — Болид не влезет в ручную кладь, — он пообещал торжественно. — А магнит — запросто. Сэр Льюис Хэмилтон в комплект не входит, но логотип команды — пожалуйста. Он улетел. Три дня пролетели для Камилы в странной пустоте. Она гуляла одна, читала, пыталась не отслеживать новости F1, но заголовки сами лезли в глаза: «Леклер бьет рекорд трассы на тестах в Сильверстоуне!», «Феррари в ударе!». Она видела его фото — сосредоточенного в комбинезоне, улыбающегося в боксах. Это был другой Шарль. Пилот. Звезда. Но когда он звонил вечером, его голос в трубке был усталым, теплым и… ее. Он рассказывал не о рекордах, а о том, как промок до нитки, как скучает по солнцу Монако, по ее смеху. И мир снова вставал на свои места. Он вернулся с магнитом (красная Ferrari), с легкой тенью усталости под глазами, но с той же теплотой в глазах. И с идеей. — Настоящее свидание, — объявил он, встречая ее в аэропорту Ниццы и целуя в щеку так естественно, будто не улетал. — Под звездами. Как в Ментоне, но… масштабнее. Лучше. Ты свободна завтра вечером? Он привез ее на мыс Ферра. Не в ресторан, а на пустынный участок скалистого берега, далеко от огней города. Там, на плоском камне, уже был расстелен толстый плед, стояла корзина, а рядом — мощный, но не бросающийся в глаза фонарь, мягко освещавший пространство. Море внизу шепталось с камнями, небо над головой было усыпано бриллиантами звезд, такими яркими вдали от городской засветки. — Шарль, это… волшебно, — прошептала Камила, оглядываясь. Воздух был чистым, соленым, наполненным шелестом цикад. — Еще не все, — он улыбнулся, доставая из корзины не бутылку вина, а… термос. — Глинтвейн. Бабушкин рецепт. Греет лучше любого солнца. И… — он вытащил две картонные коробочки, — паэлья от Хосе. Он лучший повар в Ла-Кондамин, но согласился на вынос только из уважения к моему хорошему вкусу. И к моей спутнице. Они устроились на пледе. Глинтвейн оказался божественным — пряным, согревающим, с нотками апельсина и гвоздики. Паэлья — совершенством из морепродуктов. Они ели, пили, смеялись, глядя на звезды. Шарль показывал ей созвездия, рассказывал монегасские легенды о море и небе. Говорил о Сильверстоуне — уже не как о работе, а как о месте, где он чувствует себя живым, где адреналин смешивается с чистой радостью скорости. Она рассказывала о самом смешном деле в своей практике (успешная защита бабушки, укравшей кактус из ботанического сада «потому что он выглядел грустно»). Ветерок трепал их волосы, море пело свою вечную песню. — Знаешь, что я чувствую сейчас? — спросил он тихо, когда тишина стала особенно теплой и наполненной. Они лежали на спине, плечом к плечу, глядя в бесконечность Млечного Пути. — Сытость? — пошутила Камила, но сердце забилось чаще. — Благодарность, — ответил он серьезно. Повернулся на бок, опершись на локоть, чтобы смотреть на нее. Звезды отражались в его темных глазах. — За то, что ты здесь. За то, что дала мне шанс. За то, что видишь меня. Не пилота. Меня. — Он коснулся ее щеки. — За эти дни… они были самыми светлыми за долгое время. Даже с моими идиотскими секретами. Камила повернулась к нему. Его лицо было так близко. Его тепло, его запах — моря, глинтвейна, его — смешивались с ночным воздухом. Она видела искренность в его глазах. Видела ту самую борьбу между мирами, о которой он говорил. И видела, что для нее он выбрал быть здесь и сейчас. Просто Шарлем. — Я тоже благодарна, — прошептала она. — За все. За ночную гонку. За завтраки. За море. За звезды. За… доверие. Теперь уже настоящее. — Она подняла руку, коснулась его скулы. — Ты не идиот. Ты… ты просто человек. Очень сложный. И очень… дорог мне. Последнее слово повисло в воздухе, громче плеска волн. Его глаза расширились, потом смягчились, наполнились таким теплом и нежностью, что у Камилы перехватило дыхание. Он наклонился. Их губы встретились. Не как в Ментоне — в порыве чувств под звездами. Этот поцелуй был медленным, глубоким, осознанным. Полным благодарности, обещания и того чувства, которое они оба уже не могли отрицать. Он длился вечно и мгновение одновременно. Когда они разомкнулись, лоб к лбу, дыхание спутанное, мир вокруг казался преображенным. Ясным. Настоящим. — Ты тоже… очень дорога мне, — прошептал он, его губы коснулись ее лба, потом носа, потом снова губ — легкий, нежный поцелуй. — Больше, чем ты думаешь. Они пролежали так еще долго, разговаривая шепотом, делясь мечтами, страхами (он признался в страхе высоты, она — в боязни публичных выступлений вне зала суда), целуясь под бескрайним звездным небом. Это было больше, чем свидание. Это было признание. Себе и друг другу. В том, что между ними — не курортный роман. Это было что-то настоящее. Глубокое. Страшное и прекрасное. Он отвез ее домой под утро. У ее подъезда они стояли, не в силах отпустить друг друга, целуясь в тени дома, как подростки. Он шептал обещания вернуться быстро (следующая поездка была только через неделю), звонить каждый день. Она верила каждому слову. Камила поднялась в студию на цыпочках, словно боясь спугнуть свое счастье. Она подошла к окну, как всегда, высунулась. Улица была пуста. Машина Шарля уже уехала. Но она знала, что он ждет. Она помахала рукой в темноту — широко, счастливо. И почти сразу из-за угла, где он припарковался, чтобы убедиться, что она зашла, брызнули фары его «Пежо». Он моргнул ими два раза: «Я здесь. Все хорошо. Спокойной ночи». Потом фары погасли, и машина тихо тронулась. Камила прижала ладонь к стеклу, улыбаясь своему отражению. Ее мир был полон. Любовью. Звездами. И красным магнитом Ferrari, который он привез из Англии и который теперь гордо красовался на ее холодильнике, напоминая, что его мир, пусть огромный и сложный, теперь был частью и ее мира тоже. Она легла спать с мыслью о нем, о его прикосновениях, о его словах. С мыслью, что отпуск, начавшийся как изгнание, превратился в самое прекрасное приключение ее жизни.