Часть 7
22 августа 2025 г., 22:22
За две недели в новом орлеане она узнала о нем всё, кроме того, что он собой представлял на самом деле.
Маргарет Митчелл
Скарлетт никогда не была жаворонком. Будучи ещё ребёнком в Таре, она с горечью ворчала всякий раз, когда Мамушка будила её, натягивала одеяло до самого макушки и упорно отказывалась вставать. Эта привычка — оставаться в постели как можно дольше — перекочевала с ней и во взрослую жизнь. Даже при множестве неотложных дел Скарлетт цеплялась за сладкое забытьё, удерживая последние блаженные клочки сна, словно от этого зависела её жизнь. Но не сегодня. Сегодня даже самый радостный сон не мог соперничать с жарким теплом Ретта у её спины и мягкими, дразнящими поцелуями, которыми он касался её шеи. Почему-то именно этим утром пробуждение не казалось таким уж ужасным. Прижимаясь к нему сильнее, Скарлетт словно боролась с самим сном, вырываясь из его плена. Ретт крепче обнял её и поднялся губами выше, туда, где находилось одно-единственное, особенное место за её ухом. Скарлетт тихо простонала, а он, в награду, приоткрыл губы и коснулся языком чувствительной ложбинки. — Ах, — выдохнула она, и этот вздох плавно перетёк в зевок. Ретт тихо рассмеялся, и вибрация его голоса пробежала по её спине холодком. — Полагаю, по столь впечатляющему зевку можно заключить, что Спящая красавица наконец-то проснулась. Самое время. Я уже минут пятнадцать пытаюсь привести вас в чувство. Начал было опасаться, что вы впали в кому ещё прошлой ночью. Закатив глаза, Скарлетт потянулась, разминая затёкшее тело, и с игривой насмешкой ответила: — Если бы вы и в самом деле хотели меня разбудить, то принесли бы завтрак в постель. Запах тёплых круассанов подействовал бы куда лучше, чем ваши жалкие поцелуи. — Жалкие, значит? — прищурился Ретт, и его ладонь на её животе переместилась чуть выше, пальцы впились в щекотливое место под рёбрами. Пытаясь — и безуспешно — подавить смех, Скарлетт перехватила его руку и вернула её обратно на живот, переплетя их пальцы так, чтобы он не мог продолжить атаку. — Угу, — сонно подтвердила она, — очень жалкие. — Дорогая, вы раните меня, — протянул он с ленивой иронией, слегка сжав её руку. Скарлетт улыбнулась и ответила тем же. Было приятно шутить вот так — легко, беззлобно, без того, чтобы кто-то из них обижался и уходил, хлопнув дверью. За последние несколько дней они прошли долгий путь, и Скарлетт была этому рада. Лучше всего их прогресс проявлялся в том, что если в поездку в Новый Орлеан они ехали в разных купе, то на обратном пути им хватало одного. Тот страх, что Скарлетт испытала в первую ночь медового месяца, теперь казался ей смешным. Ретт своим поведением сумел развеять его без остатка. Пережив уже три брака в столь короткой жизни, она считала себя почти экспертом в этой области — и не могла представить другого мужа столь же нежного и заботливого, как Ретт. Даже после этой радостной двухнедельной поездки он всё же спросил, не будет ли ей комфортнее в отдельной комнате. Но если раньше сама мысль остаться с ним наедине вызывала у неё холодный страх, то теперь Скарлетт не могла насытиться его близостью. Пусть их купе было далеко от простора и роскоши свадебного люкса, она была готова мириться с теснотой, лишь бы Ретт был рядом. Оба они прошлой ночью так и не смогли толком выспаться, но Скарлетт ничуть не возражала против лёгкой усталости. «Отдохнём, когда умрём», — любил повторять Ретт. А сейчас Скарлетт никогда прежде не ощущала себя такой живой. Утро было бы совершенно идеальным, если бы Ретт действительно позаботился о завтраке. Как будто в подтверждение её мысли, желудок громко, предательски заурчал. Ретт с откровенным озорством рассмеялся её смущению, и на миг Скарлетт захотела столкнуть его с постели. Но она не успела — он уже убрал руку и поднялся. По спине Скарлетт скользнул холодный сквозняк, заставив её вздрогнуть, а в душе болезненно кольнуло ощущение утраты, когда Ретт наклонился, чтобы поднять с пола брошенную им одежду. Она перевернулась на спину и, устроившись на подушках, спросила: — Куда ты? — Прочешу каждый дюйм этого поезда, пока не найду тебе что-нибудь поесть. Не могу же я позволить твоему урчанию мешать остальным пассажирам. Скарлетт прикусила губу, чтобы не улыбнуться слишком глупо, не желая, чтобы Ретт заметил, насколько глубоки её чувства. И всё же в глубине души жило беспокойство: такое счастье не может длиться вечно; ведь мужчина столь же непокорный, как Ретт Батлер, не станет бесконечно играть роль заботливого мужа. Глядя в окно, она наблюдала, как за стеклом мелькает пейзаж, и с тоской думала, что вот бы приказать машинисту повернуть поезд и отвезти их обратно в Новый Орлеан. Там они были так счастливы. Свободные от ожиданий и условностей дома, они сумели выстроить новые, лучшие отношения — вдали от цепких взглядов и ядовитых языков старых кошек. Скарлетт боялась, что, едва они вернутся в Атланту, всё, что они построили, рассыплется. Она не хотела этого, но и не знала, как остановить. Да и вообще, в последнее время она мало в чём была уверена. Всё, что раньше казалось ей незыблемым, всё, во что она верила, исказилось за время отъезда. Эшли, Мелани, Ретт — представления о самых главных людях её жизни, когда-то высеченные в камне, теперь смешались и перепутались так, что всё оказалось вверх дном, и она уже не понимала, на чём стоит и где находится в отношениях с каждым из них. Сквозь этот вихрь мыслей она услышала, как Ретт окликнул её. — Что ты сказал? — Моя дорогая, неужели вы хотите сказать, что не ловили каждое моё слово? — мягко поддел её Ретт, а затем театрально вздохнул и повторил: — Я спрашивал, желаете ли вы чего-то ещё, кроме круассанов? Не то чтобы я мог обещать их — вы проснулись слишком поздно для завтрака и придётся довольствоваться тем, что удастся найти на кухне из остатков… или, быть может, стащить у других пассажиров. И несмотря на свои неразрешённые страхи, Скарлетт рассмеялась свободно и легко, и приятное волнение пробежало по её телу при мысли о том, на что Ретт готов ради неё пойти. Как в ту ночь, когда он выкрал того убогую, никчёмную лошадь, чтобы она успела бежать из Атланты до того, как в город войдут янки, — Ретт всегда давал ей то, что было нужно. Законно это было или нет — вопрос второстепенный. — Уверена, что всё, что ты мне принесёшь, будет в самый раз. А если нет — придётся вести меня в «Националь» на обед. Ретт усмехнулся и покачал головой: — Как бы я ни любил тратить на тебя свои тяжким трудом заработанные миллионы, моя дорогая, обед у меня уже запланирован. Прежде чем она успела выразить своё недовольство, Ретт пересёк комнату и коснулся её губ поцелуем. От этих губ Скарлетт испытала голод совсем иного рода, и на мгновение её мысли опустели, осталась лишь жажда прижаться к нему ближе. Когда он отстранился, тихо прошептав «Пожелай мне удачи», она смогла лишь ошеломлённо кивнуть. Пока он вышел на поиски завтрака, Скарлетт раздумывала над его словами об обеде. «Он уже отдаляется», — с горечью подумала она. Если он собирается, едва сойдя с поезда, обедать чёрт знает с кем, значит, её опасения оправданы: тот Ретт, с которым она провела медовый месяц в Новом Орлеане, вовсе не тот, с кем ей предстоит жить в Атланте. Было больно думать, что та близость, которой они наслаждались последние две недели, не сохранится. Она горько жалела, что их медовый месяц пролетел так быстро, и мечтала повернуть время вспять, чтобы прожить всё снова. И если бы у неё была такая возможность, она не изменила бы ни одной мелочи. Ни недоразумений, ни резких слов, ни бурных ссор. Всё это было так же дорого ей, как и моменты совершенного согласия. Без тех споров Ретт никогда бы не преодолел свою ревность к Эшли, а сама Скарлетт так и не осознала бы своих чувств к собственному мужу. В ссорах с Реттом было что-то упоительное. Он пробуждал в ней и лучшее, и худшее — и одинаково наслаждался обоими проявлениями. С ним не нужно было прятать ни одной своей стороны, не страшно было, что он обнаружит в ней «неистинную леди» и отвернётся. Он знал это с самой их первой встречи — и только захотел её сильнее. Скарлетт не принимали такой, какая она есть, уже очень давно, а может, и никогда. И теперь она не собиралась отказываться от этого чувства. Просто сидеть и жаловаться на то, что Ретт хочет обедать без неё, — не выход. Если она хочет удержать его, придётся бороться. Даже если для этого придётся проглотить свою гордость. Она уже придумывала планы, как навсегда привязать к себе мужа, когда он влетел обратно в купе, с грохотом захлопнув за собой дверь и бросившись на кровать. Лицо его было раскрасневшимся, а глаза сверкали опасным и пьянящим смешением азарта и адреналина. Он перевернулся на спину так резко, что едва не сбросил Скарлетт на пол, и только успел протянуть руку, чтобы удержать её. — Завтрак подан, моя кошечка, — торжественно объявил он, и только сбившееся дыхание выдавало, что Ретт не так уж невозмутим, как обычно. С самодовольной ухмылкой он сунул руку во внутренний карман пиджака и извлёк оттуда один-единственный хлебный рулетик, отчего брови Скарлетт взлетели в откровенном отвращении. — И это всё? Я и в Таре во время войны ела больше, а ведь мы там почти голодали! — Как же ваши жестокие слова терзают меня, Скарлетт. Я отправляюсь добывать для вас пропитание, рискуя не только своей доброй репутацией, но и жизнью, и всё для того, чтобы, вернувшись, вы встретили мой подвиг упрёками? В следующий раз придётся вам самой охотиться за собственным завтраком! — Хм! Вот тогда-то я и вернулась бы с добычей побольше, чем этот жалкий хлебец. Да что там — в нём даже начинки нет! На её насмешливое замечание Ретт поднёс булочку к лицу и с притворным интересом стал её рассматривать. — Правда, моя дорогая? Вероятно, в спешке покинуть место преступления до того, как рослый хозяин этой булочки заметил пропажу, я забыл про начинку. — Ретт! Ты ведь не на самом деле украл чей-то завтрак? — воскликнула Скарлетт, хихикая. Мысль о том, что он мог рискнуть собой ради неё, окрыляла и делала её невесомой. — Разумеется, нет. Я бы никогда не опустился до кражи чужого завтрака! — возмутился он, но тут же его лицо расплылось в мальчишеской ухмылке. — Именно поэтому я оставил ему начинку! Скарлетт, не удержавшись, расхохоталась и, хлопнув его по руке, с ласковой укоризной сказала: — Ах, Ретт, да ты просто ужасен! — Именно так, моя кошечка, и именно за это ты меня любишь. Он произнёс это спокойно, без нажима, но последние три слова разрезали сонную утреннюю тишину, словно нож. Они эхом прокатились по тесному купе, становясь всё громче, и Скарлетт захотелось заткнуть уши, чтобы их не слышать. За все годы знакомства с Реттом она испытывала к нему множество чувств: гнев, раздражение, привязанность, равнодушие, даже ненависть. Но любовь?.. Любила ли она его хоть когда-нибудь? Если бы её спросили об этом до свадьбы, она бы вскинула голову и расхохоталась: полюбить этого проныру? Да она скорее впустит в постель ядовитую змею, чем доверит ему своё сердце! Она терпела его только потому, что он дарил ей красивые подарки и слушал то, о чём она не могла поведать никому другому. Но с тех пор, как они поженились, многое изменилось. Скарлетт увидела в нём стороны, о которых и не догадывалась. Да, он по-прежнему бывал невыносим, но оказался ещё и многим другим. За суровой внешней оболочкой пряталась трогательная забота, остроумие и иногда — до боли нежная деликатность. И всё же, как бы ни возросла её привязанность к нему, Скарлетт не была уверена, что это и есть любовь. Единственный мужчина, в котором она сознательно признала любовь, был Эшли. А эти двое не могли быть более непохожи. С Эшли всё было просто: она боготворила его, вознесла на пьедестал, куда никто другой и приблизиться не мог. Он был для неё совершенством: красив — до красоты почти женской, учтив, рыцарственен до излишества, и всегда, всегда безупречно благопристоен. Сравнение в таких категориях неминуемо играло против Ретта. Боготворить его она точно не собиралась — сама мысль об этом казалась оскорбительной. Она боролась с ним на равных, и представить, что он будет выше неё, было просто смешно. Красавцем он тоже не был — лицо сильное, грубоватое, где у Эшли черты были тонкими и мягкими, фигура широкая и внушительная, где у Эшли — стройная и величественная. Да и учтивостью или джентльменскими манерами он не отличался. Он не позволял ей лгать безнаказанно и критиковал, когда она вела себя, как полагалось южной красавице. Ретт рассказывал ей самые скандальные истории и относился к ней скорее как к соучастнице, чем к невинной и наивной леди. Но при всех этих, казалось бы, недостатках — а Скарлетт уже не была уверена, что это недостатки — у него были качества, которых не было у Эшли. Он умел заставить её улыбаться так, что щеки болели ещё часами, умел рассмешить до слёз и до колик в боку. По ночам он давал ей чувствовать себя желанной, прекрасной, а потом обнимал так крепко, словно хотел оградить от всего мира. Он дразнил и подначивал её так, что это возбуждало, а не обижало. Когда его не было рядом, она ловила себя на том, что скучает и прислушивается к каждому звуку в надежде услышать его шаги. Но даже если это и была любовь — что толку? Да, она не могла не заметить его очевидной привязанности, но это не меняло факта: их брак был, по его мнению, сделкой. Желал он её тело, а не сердце. Не в силах ни согласиться с его словами, ни прямо их опровергнуть, Скарлетт расправила плечи и с вызовом ответила: — С чего бы это женщина любила мужчину только потому, что он проныра! Давай сюда эту булочку, Ретт. Жалкая, но, пожалуй, придётся довольствоваться. Видя, что слова вывели её из равновесия, Ретт с насмешливым торжеством передал ей скромный завтрак, нарочно коснувшись пальцев. Сделав большой укус, чтобы скрыть румянец, Скарлетт заставила себя проглотить сухой хлеб, хотя во рту пересохло. Она почти доела, когда заметила, что Ретт вернулся ни с чем для себя. — Эм… — нерешительно начала она, протягивая остаток, — хочешь немного, Ретт? — Как мило, что вы вспомнили обо мне, моя дорогая. Но раз уж я наконец перестал жить с ваших объедков, не собираюсь возвращаться к этой привычке, — произнёс он, чем немало её озадачил. Она ведь никогда не заставляла его доедать за ней! На всём медовом месяце они ели, как короли, — блюда такие роскошные и обильные, что Скарлетт иной раз казалось, живот вот-вот лопнет. — Нет, я пообедаю в Атланте. У меня назначен великолепный ланч с самой выдающейся леди города, и я не хочу портить себе аппетит. Так это была женщина! Сердце Скарлетт сжалось от жгучей боли предательства. Неужели он и дня не мог прожить без другой? Уже успел заскучать по кому-то ещё? Без сомнения, это та отвратительная Уотлинг, которую он так торопился увидеть. Пока Скарлетт, как дурочка, мечтала, чтобы медовый месяц длился вечно, Ретт, вероятно, отсчитывал дни до возвращения в Атланту и к своей рыжей шлюхе. Горечь и рухнувшие надежды накрыли Скарлетт волной, и она изо всех сил старалась не дать слезам вырваться. Хуже всего было то, что Ретт даже не пытался скрыть это! Наоборот, выставлял предполагаемую измену напоказ, словно полагая, что она должна с этим смириться. И ещё — встреча с Белль средь бела дня, когда все их друзья и соседи непременно их увидят… и будут смеяться над тем, что Скарлетт не сумела удержать мужа и месяца! Она не могла пережить такого позора. А главное — не собиралась. Если придётся повиснуть у него на руке и заставить таскать себя по Пять Углов, лишь бы он не пообедал с Белль, — что ж, так тому и быть. Гордость будет разбита в пух и прах, но она готова пожертвовать ею, лишь бы сохранить его верность. Сжав челюсти в предвкушении сражения, она повернулась к Ретту и встретила его озадаченный взгляд своим непреклонным. — Скарлетт? — спросил он, и в голосе его зазвучала тревога. — Что случилось? — Я не позволю тебе встречаться с ней, Ретт. Это жестоко и подло — даже думать о подобном, когда мы едва вернулись из медового месяца. — Собравшись с духом, чтобы преодолеть врождённую скромность, она продолжила, не обращая внимания на недоумение, проступившее на лице Ретта: — Я знаю, что некоторые женатые мужчины, конечно, наведываются к таким женщинам… но если ты думаешь, что я буду одной из тех робких женушек, которые сидят сложа руки, пока мужья шатаются по городу, выставляя их на посмешище и втаптывая их доброе имя в грязь, — то ошибаешься. Я не дам сделать из себя дуру, Ретт. Попробуешь — и я соберу чемоданы и уеду в Тару. — Скарлетт, не хочу тебя сердить, но всё же вынужден спросить: о чём, ради всего святого, ты сейчас говоришь? Увидев в его взгляде искреннее, хоть и чуть насмешливое недоумение, Скарлетт нахмурилась, чувствуя, что, возможно, совершила глупость. — О том, что ты бросаешь меня, чтобы пообедать с этой ужасной мисс Уотлинг, разумеется. К её изумлению, Ретт откинул голову и громко расхохотался, белозубо сверкая и вытирая выступившие от смеха слёзы. — Ах, моя дорогая, ты никогда не перестаёшь меня забавлять! Пообедать с Белль, да ещё сейчас! Скарлетт нахмурилась ещё сильнее, прикрывая растущее смущение: — Но ты же сказал, что не поешь со мной, потому что уже назначил встречу с женщиной. А нет ни одной порядочной леди в Атланте, которая согласилась бы с тобой обедать… Так что я и решила… — А вот и решила неправильно, моя дорогая, — перебил её Ретт, и в его чёрных глазах всё ещё плясали смешинки. — В своём безжалостном приговоре моему общественному положению ты упустила из виду одну леди, которая всегда принимала меня за своим столом, как бы отвратительны ни были мои грехи. — Ты имеешь в виду Мелли? — Скарлетт сморщила лицо в откровенном недоверии. — Но зачем же тебе с ней обедать, если там наверняка будет Эшли? Ты же и виду не скрывал, что не выносишь его, так с чего бы тебе теперь рваться к нему в гости? Улыбка Ретта стала почти злорадной: — Скарлетт, я думаю, будет только справедливо, если твоя давняя подруга убедится, как счастливо сложился твой брак. — Ретт! — укорила она. — Ты же собираешься его подразнить? — Именно так, миссис Батлер, — без тени раскаяния ответил он. — Следует же известить беднягу, что твои симпатии переменились. Пусть не живёт в заблуждении до конца своих дней. Она знала, что должна бы возмутиться его самодовольным тоном, да и обидеться на то, что он намерен выставлять их супружеское счастье перед Эшли как некий трофей… Но сил сердиться не осталось — слишком уж велико было облегчение оттого, что подозрения насчёт Белль оказались беспочвенными. Она не сопротивлялась, когда Ретт потянул её к себе, обнял и стал перебрать пальцами её волосы, мягко целуя нахмуренный лоб, будто стирая последние тени обиды. Скарлетт почувствовала, как в животе разливается знакомое тепло, растекается по телу, и охотно ответила на его ласку, выгнув спину и подняв лицо, чтобы коснуться губ мужа. Сейчас она была уверена: ближайшее время он будет целовать только её. Но прежде, чем она успела полностью забыться, Ретт вдруг отстранился, и в уголках его губ заиграла печальная улыбка: — Как бы мне ни хотелось продолжить, моя дорогая, по моим подсчётам, мы уже в двадцати минутах от Атланты. Пора одеваться — не думаю, что миссис Мид и её свора сплетниц обрадуются, если мы сойдём с поезда в одном-единственном украшении — в паре весьма ослепительных улыбок. Скарлетт густо покраснела от его вольности и едва ли не выпрыгнула из постели: — Двадцать минут?! Святое небо, Ретт, почему ты не сказал раньше? Я же никогда не успею привести себя в порядок, а я так хотела выглядеть на все сто к нашему возвращению! Ретт тихо усмехнулся, поднялся и неторопливо подошёл к ней, пока она тщетно пыталась натянуть сорочку одной рукой и чулок другой. — Дорогая, что бы ты ни надела, стоит тебе лишь показаться на глаза — и ты затмишь любую женщину. Обычно податливая на его лесть, Скарлетт в этот момент была слишком занята поисками корсета, чтобы даже отреагировать. Наконец, обнаружив его наполовину спрятанным под чемоданом, она выдернула вещь и бесцеремонно шлёпнула ему в грудь: — Я бы затмила их куда лучше, если бы ты дал мне хоть немного больше времени! А теперь — затягивай! — В следующий раз, когда мы поедем в путь, дам тебе вдоволь времени, — протянул он, насмешливо. — Как думаешь, трёх дней хватит, чтобы ты была в форме? Ну, двух — на крайний случай. Если бы Ретт стоял перед ней, а не за спиной, Скарлетт с превеликим удовольствием хлопнула бы его по руке. А так ей пришлось сдержаться, чтобы не заехать ему ногой по голени — слишком уж живописно они бы смотрелись, выходя из поезда: она — растрёпанная, он — хромающий. — Мы будем часто ездить, Ретт? — О, думаю, да, миссис Батлер. Есть целый мир за пределами нашего милого Юга, который ты ещё не видела. И, раз уж я рисковал жизнью, добывая все эти сомнительные богатства, грех будет не потратить львиную долю на путешествия по Европе и Южной Америке с моей слишком уж обаятельной женой. — Ах, Ретт, ты так добр ко мне! — воскликнула Скарлетт, мигом забыв про уязвлённое самолюбие. — Я так мечтаю увидеть Париж, Лондон и… Ирландию! Да, было бы просто чудесно побывать на родине папы, после всех этих лет, что он распинался о ней. — Тогда увидишь, моя дорогая, — торжественно пообещал Ретт, закрепляя корсет и обойдя её, чтобы взглянуть в лицо. Скарлетт чмокнула его в щёку в знак благодарности и поспешила искать остальную одежду, уже в мыслях уносясь в будущие путешествия. Как же увлекательно пройдёт семейная жизнь теперь! Ей не грозило, что Ретт уйдёт, как Чарльз, — она ещё не встречала мужчину более живого, чем её третий муж. И не нужно будет думать о деньгах, как с Фрэнком: Ретт был богат до неприличия. Всё складывалось, как говорится, в третий раз — и везение наконец на её стороне. Теперь она могла забыть тревоги и наслаждаться жизнью так же жадно, как когда-то, будучи юной красавицей в Таре. А если они будут так часто бывать за границей, Ретту станет куда сложнее наведываться к Белль Уотлинг. От этой мысли её настроение чуть померкло. Скарлетт натянула алые перчатки в тон выбранному для торжественного возвращения платью и уже второй раз за утро взглянула на мужа холодным прищуром. — Ретт? — Скарлетт? — передразнил он игриво, скрестив руки на груди и откинувшись к стене вагона. — Я хотела спросить… ну… собираешься ли ты часто… встречаться с мисс Уотлинг теперь, когда мы вернулись в Атланту? — Не так часто, как раньше, моя дорогая, — ответил Ретт, и в глазах его плясал озорной огонёк. Но, заметив её обиду, стал серьёзен: — Ты должна понять, Скарлетт: мы с Белль дружим много лет. У нас есть общие дела, так что естественно, время от времени нам придётся встречаться. В глазах Скарлетт вспыхнула злость, а за ней подступили жгучие слёзы, коловшие ресницы, как жалящие осы. Сквозь мутную пелену она увидела, как Ретт подошёл, и уже через секунду оказалась в тёплых, надёжных объятиях. Подняв её опущенную голову лёгким движением пальцев под подбородок, он продолжил твёрдо: — Уверяю тебя, наши встречи не зайдут дальше, чем твои с Эшли. Ведь и у меня за эти две недели прежняя привязанность к старой подруге померкла… И пока твои чувства к Эшли не вернутся, мои — к Белль — тоже не вернутся. Скарлетт быстро заморгала, улыбнулась и кивнула. Если для того, чтобы Ретт держался подальше от Белль, достаточно вот такого условия — бояться ей нечего. Ведь Эшли теперь был для неё лишь дорогим другом детства, а былое увлечение таяло с каждым днём, будто его и не существовало никогда. — Должен ли я понимать твой кивок так, что в ближайшее время я не увижу мисс Уотлинг, моя дорогая? — спросил Ретт. — Именно так, — ответила Скарлетт, и её ослепительная улыбка встретилась с улыбкой мужа. — Прекрасно, — сказал он с напускной небрежностью, хлопнув в ладони и подхватив их дорожные сумки. — Если ты полностью готова, моя кошечка, полагаю, пора нам сойти на перрон. Не будем же заставлять семейство Уилкс ждать! Не в силах сдержать улыбку, Скарлетт последовала за Реттом из купе, бросив напоследок взгляд на их временное пристанище. Это были головокружительные две недели, даже по меркам её бурной жизни. Но если им и суждено было закончиться, то только так — с уверенной надеждой, что та близость, которую они обрели здесь, продолжится. По мере того, как поезд входил на станцию, она заметила на платформе Мелани и Эшли. Эшли стоял прямо, с серьёзным выражением лица, а рядом Мелани, подпрыгивая на носках, вытягивала шею, стараясь первой увидеть возвращающихся друзей. Скарлетт вдруг ощутила неожиданный прилив тёплых чувств к женщине, которая всегда видела в ней лучшее, несмотря на сплетни и пересуды. Ей вдруг не терпелось рассказать Мелани всё, что произошло в Новом Орлеане, и самой узнать все новости, упущенные за время отсутствия. Давненько у неё не было подруги, и Скарлетт поняла, что давно тосковала по женской кампании. Вагон тряхнуло, поезд замедлил ход. Качнувшись, несколько дам чуть не потеряли равновесие. Скарлетт удалось избежать этого неловкого положения — Ретт обнял её за талию, а заодно позволил себе озорно сжать её бок. Взглянув на его лукавое лицо, она ощутила прилив нежности к этому неисправимому негодяю, своему мужу. Не желая упустить момент, Скарлетт потянулась к его уху и шепнула страстно: — Вот поэтому. — Поэтому что, моя дорогая? — протянул он, и блеск в его глазах ясно говорил, что он прекрасно понял, к чему она клонит. Подыгрывая ему, Скарлетт задействовала все уловки, некогда сделавшие её королевой пяти округов. Мелькнула ресницами, как крыльями колибри, улыбнулась так, что ямочки заиграли на щеках, и, склонившись к нему так близко, как позволяли приличия, тихо проговорила: — Ты знаешь что. — Ах, то есть поэтому ты безнадёжно и бесповоротно влюблена в меня? — усмехнулся он. — Вполне естественно. Ни одна женщина не устоит перед моим обаятельным бесстыдством. — Шесть лет я как-то устояла, — фыркнула она, закатив глаза. Ретт втянул губы, кивнул с видом глубокой серьёзности, провёл ладонью по её щеке и заглянул в глаза: — А я пал жертвой твоих чар в ту же минуту, как мы встретились. — Правда? — Скарлетт едва осмеливалась поверить. — Правда, — и в его голосе звучала самая неподдельная искренность, какую она когда-либо от него слышала. — Значит, этот брак для тебя не просто деловая сделка? — решилась наконец задать вопрос, мучивший её весь медовый месяц. — Разумеется, деловая, — ответил он без тени смущения, нанося ей удар в самое сердце. Но, пока двери открывались и пассажиры толпой устремлялись к выходу, увлекая их навстречу Мелани и Эшли, он добавил: — Только никогда мне не было нужно твоё тело — каким бы соблазнительным оно ни было. Я хотел завоевать твоё упрямое сердце и несравненный ум. Скарлетт уже ступала на твёрдый бетон перрона, слышала восторженные возгласы Мелани и сдержанные приветствия Эшли, но чувствовала, будто парит в каком-то ином, светлом и тёплом мире, где существовали лишь они с Реттом. Официально медовый месяц закончился, но она знала: воспоминания о минувших двух неделях останутся в её сердце навсегда. Эти дни изменили её взгляд на всё — и на всех — вокруг, и помогли наконец понять человека, который до сих пор оставался для неё загадкой. Она узнала, что Ретт по утрам бывает самым нежным и заботливым, а по ночам — страстным и опасным; что его настроение меняется мгновенно; что слова его могут и околдовать, и ранить; и что, каким бы увлечённым ни выглядел в разговоре, он мгновенно его прервёт, стоит ей захотеть его внимания — как пантер, играющий с мышью, пока ждёт достойную добычу. Но важнее всех этих милых, дорогих сердцу мелочей было то, что за все эти долгие годы их время в Новом Орлеане наконец позволило ей сорвать с него маску и увидеть человека, скрывавшегося под ней. Она, наконец, открыла для себя настоящего Ретта Батлера. И теперь понимала: в глубине души он всегда был лишь одним — и только одним. Она больше не отмахивалась от него как от раздражающего проходимца и не верила, как остальная Атланта, что он — никчёмный негодяй. Её уже не обманывали и его прежние, романтические образы странника и безрассудного авантюриста — всё это были лишь личины, в которых он когда-то нуждался, но давно перерос. Нет, за эти две недели в Новом Орлеане она узнала о нём всё — в том числе и то, кем он был на самом деле. Он был её.
