Хан Джисон должен быть счастлив

Когда дядя, с которым Чан редко видится, однажды пригласил его на обед, было бы преуменьшением сказать, что он был удивлен. Чан согласился, потому что был вынужден. Это был его дядя, один из немногих, кто жил в Сеуле вместе с ним, так что об отказе не могло быть и речи. Он рос в одной стае с ним в Сиднее, пока оба не решили пойти своим путем. Хотя все еще поддерживали связь, разговаривали они редко. За последний год Чан помнит, что слышал его голос всего дважды. Небо над головой было ярко-голубым, когда он спешил по улице на встречу. В будний день улицы были довольно пустынны, так что ему не приходилось проталкиваться сквозь толпы людей, попадавшиеся на его пути. В этом районе города витрины магазинов всегда были украшены нарядными киосками и яркими красками, зазывающими покупателей. Он прошел мимо пекарни, у дверей которой стояли два непослушных растения в больших керамических горшках, украшающие двери, и запах готовой выпечки разбудил голод в желудке Чана. Поскольку в тот день завтрак был пропущен, он решил, что пришло время перекусить. Отметив пекарню, понял, что близко. Как смутно помнил, взглянув на Google Maps перед уходом, кафе, в котором его дядя предложил встретиться, находилось всего в нескольких домах от этой заманчивой пекарни. Чан сразу узнал в стоявшем снаружи мужчине своего дядю. Несмотря на то, что он находился в добром метре от стен здания, дядя всегда выглядел так, будто прислонился к чему-то. Руки в карманах, шея беззаботно и бездумно откинута назад, шляпа, скрывающая его, несомненно, редеющие волосы, – все это было воплощением непринужденной легкости. Чан помахал рукой, подходя к нему. Улыбка расплылась на лице старика, когда он заметил перед собой Чана. Его зубы были такими же блестящими и ухоженными, какими Чан их всегда помнил, а руки выглядели такими же мягкими, как и тогда, когда он поднял их в знак прощания в последнюю встречу, разве что чуть более морщинистыми. — Чан! — Он заключил ничего не подозревающего Чана в объятия, дважды хлопнув его по спине и так же быстро отпустив. Чан все еще оправлялся от ударов, когда его дядя снова заговорил. — Рад снова тебя видеть, мой мальчик. Ошеломленный, он все же нашел возможность в ответ похлопать дядю по плечу, хотя по сравнению с ним это выглядело немного жалко: "Я тоже рад тебя видеть. Может, войдем и займем столик?" — Конечно, конечно! — Он обернулся и толкнул дверь, большая металлическая створка неожиданно легко распахнулась на легком ветерке. Чан сразу же оценил ароматы сладостей за стеклянной витриной, напомнившие ему о его омегах дома. Место выглядело уютным: деревянные столешницы и столики, каждый из которых украшал маленький яркий горшок с белой лилией внутри. На доске, висящей высоко над стойкой на стене, было написано все меню, начерканное фальшивым мелом, который, вероятно, был просто краской. Чану, однако, понравился производимый эффект. Дядя подвел его к одному из столиков на двоих в углу зала, прямо у дальней стены. Они сидели под картиной с живописным сельским пейзажем. На стенах кафе висело еще несколько картин, так или иначе связанных с природой. Однако они были не так хороши, как у Хенджина. Он подумал, не стоит ли привести его сюда позже. Чан снял пиджак, повесил его на спинку стула и снова повернулся к дяде. Мужчина все еще сидел за столом, как и всегда, когда Чан рос: раскинув ноги и облокотившись на спинку стула, он сидел, прижавшись к нему локтем, а другая рука лежала на столешнице, отбивая ритм большим пальцем. Молчание между ними тянулось, переступая грань очаровательной застенчивости, переходя в неловкость. Чан все еще не понимал, зачем дядя хотел с ним встретиться. Это случается редко, значит, у него должна быть причина, верно? Если и была, то он явно не собирался сразу переходить к делу. Гордясь своей неизменной коммуникабельностью, Чан предложил им сделать заказ. Видимо, благодарный за перерыв в молчании, дядя вздохнул и повел их обратно к стойке. Оставив пальто и куртку, чтобы обозначить столик, они присоединились к небольшой очереди, образовавшейся за мгновение до их входа в кафе. Заведение было немноголюдным, но там было достаточно людей, так что невозможно было подслушать чьи-либо разговоры, не имея на то особого намерения. Заказав по панини и латте, Чан и дядя отдельно заплатили за свои заказы, назвали номер своего столика и вернулись на свои места. Похоже, это занятие немного разрядило напряжение, потому что дядя Чана громко рассмеялся, когда они снова посмотрели друг на друга: "Как дела, парень? Как твоя стая?" — У меня все в порядке, спасибо. За последний год, честно говоря, мало что изменилось. Я все еще учусь в магистратуре; единственный, кроме Чонина, который все еще учится в университете. Со стаей все в порядке, спасибо, что спросили, — Чан, обрадовавшись упоминанию своих товарищей, знал, что от него исходит земляной, лесной запах. Он был альфой их стаи уже два года. Хотя все они знакомы уже пять лет, а некоторые и дольше, они придали отношениям официальный характер в канун Нового года два года назад. — Здорово, парень. Счастливая стая - залог счастливой жизни, а? — Он приподнял бровь, и Чан невольно расхохотался. — Верно. А ты, дядя? Как ты поживаешь с тех пор, как я тебя видел в последний раз? — Честно говоря, почти то же самое. Работа - это просто кошмар, у нас есть одно дело, над которым мы работали годами, и оно все еще не закончено, и никакого результата не видно. Было приятно сегодня отдохнуть, так что спасибо, что согласились встретиться! — На самом деле, это не было проблемой. Наверное, им тоже было приятно отвлечься от работы. Стая постоянно ворчит, чтобы я делал больше перерывов и больше спал, поэтому они очень обрадовались, когда я сказал, что иду к вам на встречу. — Значит, все к лучшему! — Дядя расслабился еще больше, если это вообще было возможно. Чан секунду изучал его выражение лица. Несмотря на небольшую щетину на подбородке, он выглядел ухоженным и здоровым. Никаких мешков под глазами, никаких покраснения глазных яблок. Чан решил, что может быть уверен, что у дяди все хорошо. Дядя был альфой, как и он сам, но, в отличие от него, с тех пор, как покинул родную стаю, он не обзавелся новой. Насколько ему было известно. Разве что он организовал эту встречу, потому что хотел что-то объявить? Чан все равно позволил бы ему самому дойти до сути. Его дядя принадлежал к той редкой ветви его семьи, которая была склонна к научной деятельности. Он всю жизнь знал, что дядя — ученый, преданный своему делу. В детстве дядя постоянно пропадал в лаборатории, и он полагал, что это, должно быть, не изменилось. Однако большинство членов семьи Чана были гораздо более творческими или спортивными, и именно к этому он сам прекрасно приспособился. Прежде чем он успел расспросить дядю подробнее о его рабочих проблемах, им принесли еду. Чан поблагодарил официантку и на мгновение забыл, что собирался сделать, набросившись на еду. Первый кусочек горячего хлеба насытил его желудок, и это капризное создание тут же успокоилось, поняв, что его сытно кормят. Его дядя был примерно таким же: он вгрызался в свой панини гораздо активнее Чана. Может, он тоже пропустил завтрак? Чан не удивился бы, если неспособность позаботиться о себе передалась ему по наследству. К своему стыду, только после нескольких укусов Чан вспомнил, что у него есть вопрос. Он проглотил последний кусок и отложил столовые приборы: "Так что у тебя за проблемы на работе?" — О, — его дядя впервые за день стал застенчиво сдержанным. Он сглотнул и отложил столовые приборы, вскоре прочищая горло. Понимая, что тот готовится к чему-то, Чан заподозрил, что в ближайшее время они не притронутся к еде. — Вот об этом-то я и хотел с тобой сегодня поговорить, мой мальчик. Чан попытался слегка преувеличить свое удивление, поскольку считал дурным тоном дать дяде понять, что тот согласился на встречу, исходя из своих ожиданий: "Что случилось?" — Видишь ли, и это, конечно, непросто объяснить или попросить тебя об этом, у нас есть этот мальчик – или, скорее, молодой человек, – с которым мы пытаемся работать уже много лет. Но, сколько бы мы ни ломали голову, мы так и не смогли найти объяснение или лекарство от его… состояния. Мы перепробовали все анализы, все рецепты, но, похоже, ничего не помогает. Так что, как видишь, с этим делом у нас не все в порядке. Чан поморщился: "Это, должно быть, очень раздражает. И всю твою команду, и самого парня". Его дядя глубокомысленно кивнул: "Конечно. Для всех нас это стало настоящим разочарованием и неудачей. Он перестал сотрудничать; так было с самого детства". — Полагаю, я это понимаю. Он, должно быть, уже считает, что ситуация безнадежна. Не знаю, сколько времени вы с ним провели, но, похоже, ждать придется долго. Его дядя поспешил оправдаться: "Именно, да. Это было тяжким бременем для всех наших ресурсов и финансов, он все это время держался молодцом". Чан видел легкую панику в глазах дяди, пока он все это рассказывал. Крис знал, что тому иногда трудно смотреть на вещи с точки зрения другого человека, с тех пор как Чан сломал ногу в детстве, и он даже не подумал его успокоить, просто сказал, чтобы мальчик перестал жаловаться, потому что переломы - обычное дело. Он боялся, что мало думал о точке зрения этого молодого человека. "Но он действительно исчерпал все наши возможные варианты, в попытке его вылечить. Но остался одна идея, которую вся команда, наконец, согласилась попробовать". Чан наклонил голову: "Что это?" Его дядя поморщился, на мгновение опустив взгляд на угол стола. Когда он снова поднял голову, он почти умолял Чана: "Это немного нетрадиционно, но его случай действительно необычен. Видишь ли, даже до того, как он попал к нам, он вообще не общался со стаями. Он никогда не был их частью, понимаешь? Поэтому команда решила, что дать ему возможность пообщаться с одной из них — это, возможно, лучший выход; наша последняя попытка посмотреть, сработает ли что-нибудь, сможет ли это как-то изменить его ситуацию". Страх сковал ноги Чана. Он замер: "Что это значит?" Его дядя закашлялся и Чан посчитал это не самым естественным способом заполнить затянувшуюся паузу: "Я надеялся – и просить тебя об этом непросто, парень, – что ты позволишь ему пожить у вас какое-то время. Мы пока не знаем точно, сколько именно, потому что не знаем, сколько времени ему потребуется, чтобы адаптироваться, а потом нужно подождать и посмотреть, не проявятся ли какие-то долгосрочные последствия. Но возвращение его к нормальной жизни, к обыденному, повседневному существованию может сыграть значительную роль в его выздоровлении". Чан лишился дара речи. Он понятия не имел, как ответить дяде. Это был серьезный вопрос, это точно. Жизнь стаи все еще была личным делом, и позволять кому-либо постороннему наблюдать за ней так близко было не совсем нормой. И если этот человек будет жить с ними, то, в конечном итоге, именно это и будет происходить? Дядя не может ожидать от него ответа сейчас, не так ли? Ему нужно вернуться в стаю и убедиться, что каждый из них согласен на сотню процентов. Не было никаких сомнений, хочет ли Чан помочь этому человеку, потому что он, конечно же, хотел. Что бы у него ни было, что бы он ни собирался делать, Чан не мог вынести мысли о том, что кому-то придется терпеть боль или неприятности. Особенно так долго, как предполагал дядя. Однако в этой ситуации ему было трудно сохранить открытость. Для его стаи это было бы серьезным изменением, и они даже не знали, как долго это продлится. Хотя он был рад, что дядя доверяет ему в таком важном деле, он все равно задавался вопросом: "Почему ты пришел ко мне с этим?" — Нам нужен был кто-то настолько далекий от лаборатории, с домашней и уютной атмосферой. Твоя стая процветает, Чан. Мы не могли отправить его к тому, кто работает в стае лаборатории, потому что это было бы слишком близко к людям и жизни, к которым он привык. И поскольку я главный научный сотрудник, это была моя обязанность найти ему место для проживания. Правда, из-за того, что я был так занят работой столько лет, я лично знаю не так много стай, — кончики его ушей покраснели при осознании этого факта - укоренившаяся семейная черта. — Единственным человеком - ну, людьми - которым я мог это доверить, в конце концов, оказались ты и твоя стая, — он сделал паузу, чтобы глубоко вздохнуть, прожигая взглядом Чана. — Я в отчаянии, Чан. Проведя руками по лицу, Чан на мгновение сморщил нос и взъерошил волосы. Когда дядя посмотрел на него так беспомощно, инстинкт защитника и желание угодить вспыхнули в Чане, как никогда прежде. Но инстинкт держаться рядом и делать все возможное для своей стаи пересилил все остальное. Так будет всегда: "Знаешь, мне бы пришлось сначала всех расспросить и обсудить". Его дядя поспешно выпрямился, обхватив тарелку обеими руками. Он ухмыльнулся Чану: "Это само собой разумеется, конечно. Я просто хотел услышать, что ты подумаешь об этом". Чан с облегчением кивнул: "Я подумаю над этим". На этот раз они вернулись к еде, к большой радости Чана. Панини и кофе немного остыли, но его желудок продолжал ценить подпитку. Однако, продолжая жевать, Чан не мог отделаться от ощущения, что их разговор не закончен. Словно ему предложили лишь часть еды. Он подождал, пока его тарелка опустеет, и аккуратно поставил столовые приборы, прежде чем возобновить разговор. — Кто этот парень вообще? В каком он состоянии? Дядя снова закашлялся, поджав губы, обдумывая что-то, и бегая глазами по сторонам. Они снова успокоились, и дядя Чана шумно выдохнул: "Его зовут Хан Джисон". Джисон. Это было нечто. Чан не думал, что это имеет значение, но ему нравилось его имя. Оно казалось бодрым, жизнерадостным. Чан надеялся, что если они действительно продолжат это дело, они найдут общий язык. Он смотрел на дядю, ожидая продолжения. — Что касается его состояния, то скрыть его вполне возможно, особенно учитывая наличие блокаторов запахов, подавителей запахов и всего такого. Но это тревожит, потому что мы рассмотрели все возможные физические объяснения, но нигде не нашли ответа. Абсолютно нигде. На данный момент, кажется, мы обсудили со всеми учреждениями в мире, с которыми контактировали, но никто не предоставил нам никакой помощи. Видишь ли, этот мальчик родился без динамики. Он не альфа, бета или омега. Чан моргнул, на мгновение задумавшись, не смеется ли его дядя. Неужели это возможно? Чан никогда раньше не слышал, чтобы что-то подобное случалось. Дядя, должно быть, заметил недоверие на его лице, потому что медленно кивнул. — Это правда. Мы слышали о нескольких случаях до него, но он первый, с кем нам приходится работать. Он все еще чувствует запахи; ему все еще нужно внимание, чтобы успокоить волка внутри. Но сам он не имеет запаха; никто другой не может чувствовать ничего подобного воздействию его феромонов. Чан был уверен, что все еще пялится на дядю. Чем больше он слышал о Джисоне, тем сильнее ему было его жаль. Он не мог представить себе жизни, где не мог бы чувствовать запах своих товарищей по стае, а этот молодой человек никогда этого не знал. — Если вы согласитесь, и он действительно будет жить с вами, у меня к вам будет только одна просьба, — Чан наклонился вперед, показывая дяде, что слушает. — Из-за того, насколько хрупкое у него положение, пока он с вами, было бы пагубно, если бы он слишком расстраивался. Иногда это нормально. Но в основном ему нужно быть довольным, потому что мы опасаемся, что это может еще больше отдалить любую возможную динамику, а любое длительное волнение может привести к непредвиденным последствиям, ведь он впервые останется со своим внутренним волком наедине без присмотра профессионала или родственника. Поэтому я просто хочу попросить тебя: прежде всего, пожалуйста, сделайте так, чтобы он был счастлив.

***

Когда люди рождаются, их запах, предположительно, выдает, кем они являются: альфой, бетой или омегой. У альф всегда самый сильный запах, естественный и землистый; обычно это доминирующий запах леса или древесного сока, а иногда и горной пыли. У бет, как правило, самый успокаивающий и умиротворяющий, свежий аромат чистого белья; всегда такой, в котором хочется потеряться. У омег самые сладкие запахи, связанные с конфетами или аппетитными цветами. Запах новорождённого ребенка всегда был наиболее выражен в течение пяти минут после рождения, а затем проявлялся снова, когда человек сам хотел продемонстрировать свой аромат в жизни. Поэтому обычно няни, родители и другие члены стаи могли определить динамику своего новорожденного по запаху. Конечно, так было не всегда. Было много случаев, когда бета становилась чуть более похожей на альфу, или альфу поначалу принимали за омегу. Тогда их динамика появлялась позже, с наступлением течки и гона. Но когда Хан Джисон родился, не имея никакого запаха, его сразу отметили как не такого, как все. Он не спеша подошел к входной двери своего нового дома. Казалось, его ноги тяготили бетонные блоки, с которыми он постоянно боролся, продвигаясь вперед со скоростью улитки, делая крошечные шаги. Хотя, должно быть, он шел не так уж медленно, ведь широкие плечи Чана опережали его всего на пять шагов. Он делал глубокие, успокаивающие вдохи и выдохи, пытаясь унять бешеный стук сердца в груди. Чан приехал забрать его из лаборатории. Доктор Бан попросил его подождать у здания, как раз перед тем, как они заметили племянника доктора, бегущего им навстречу. Доктор был веселым и дружелюбным, приветствуя племянника, а затем тот повернулся к нему и улыбнулся. Эта улыбка, блестящая в глазах, и ямочки на щеках сбили Джисона с толку. Она была так непохожа на улыбку доктора, что все образы Чана, которые Джисон рисовал себе в голове с тех пор, как услышал о нем, испарились. Разум Джисона полностью опустел, и все, что он мог сделать, – это поскорее отвести взгляд и уставиться в пол возле его ботинок. Доктор Бан извинился за его поведение, и Джисону пришлось пробормотать приветствие после приветствия Чана, но он все равно отказался разговаривать дальше. Доктор Бан неловко попрощался с ними, напомнив, что скоро позвонит Чану, чтобы проверить, как идут дела у Джисона, отчего Хан напрягся, и они ушли. По пути к машине и по дороге обратно Чан то и дело украдкой поглядывал на Джисона, и каждый брошенный взгляд ощущался, как прикосновение раскаленного утюга к коже. Джисон продолжал сверлить взглядом колени, сцепив ладони перед собой. Он изо всех сил старался не обращать внимания на то, как они потеют. Чан был необычайно терпелив, пытаясь завязать с ним светскую беседу, время от времени задавая ему безобидные вопросы о себе, его голос прорезал плотную, туманную тишину, заполнившую машину. Если его и раздражали односложные ответы Джисона, то он этого не показывал. И это еще больше нервировало Джисона. Он продолжал затаивать дыхание, ожидая момента, когда все рухнет. Но даже когда они подъехали к дому Чана, этого еще не произошло. Стая Чана жила в большом доме на окраине Сеула. Джисону казалось, что его челюсть навсегда останется отвисшей после того, как он увидел его впервые, пока она не закрылась автоматически, когда ему пришлось сглотнуть, чтобы избавиться от слюны, из-за которой он вот-вот бы и захлебнулся. Чан повернулся к нему, кончики его ушей и лицо застенчиво покраснели, когда он выключил зажигание и сообщил, что они приехали. Джисон молча кивнул и последовал за ним к входной двери. Гравийная дорожка пересекала палисадник, украшенный причудливыми каменными статуями и поразительно белой скамейкой. Сам дом был большим; на каждом подоконнике что-то стояло – будь то впечатляющее произведение искусства, лампа, стопка украшений или коробок. Джисон спрятал руки в рукава и с такой силой вцепился в ткань, что, казалось, костяшки пальцев побелели. Ноги его дрожали, когда Чан отпирал дверь, и продолжали дрожать, когда он следовал за ним через порог в коридор. Как только Джисон вошел, первой мыслью, пришедшей ему в голову, было то, какой уютный дом. Обувь была свалена у двери, вещи были разбросаны повсюду, а когда коридор перешел в гостиную, Джисон заметил, что она была обставлена удобными диванами и коврами. Дом выглядел обжитым, и Джисон сразу почувствовал себя чужаком. — Ох, — прошипел Чан, проводя рукой по затылку и резко поворачиваясь к Джисону. — Извини за беспорядок, я же сказал им всем убраться до нашего возвращения. Джисон покачал головой: "Все в порядке, я не против". Джисон был рад, что они не стали беспокоиться. Он и так вторгался в их личное пространство, и ему не нужно было, чтобы они лезли из кожи вон, чтобы угодить ему. Очутись он в безупречно чистом доме, он, возможно, был бы еще больше удручен. Чан неуверенно улыбнулся, и Джисон был почти уверен, что это означало, что он не поверил, когда Джисон сказал, что все в порядке. Но он не знал, как заставить Чана передумать, поэтому просто оставил все как есть. Чан, должно быть, заметил, что Джисон больше ничего не собирается говорить, поэтому кашлянул и начал снимать обувь, подталкивая ее носками ближе к стене. Джисон, наконец, поставил чемодан, который он настоял на том, чтобы самому вынести из машины, чтобы присесть и развязать шнурки. Он осторожно развязал бантики, опасаясь повредить свою единственную пару обуви. Столь же методично он собрал их и поставил рядом с обувью Чана, убедившись, что они стоят симметрично. — Ты хочешь... Чана прервал топот тяжелых ног по лестнице. Джисон вздрогнул, сердце подпрыгнуло, но в остальном он продолжал сидеть на полу, согнувшись. Вскоре он посмотрел на первого товарища Чана по стае, с которым ему предстояло познакомиться. И первое, что Джисон заметил в этом молодом человеке, – это его улыбка. У него перехватило дыхание, как и при первой встрече с Чаном, хотя улыбка у этого человека была гораздо более яркой. Парень был одет по моде: очки в толстой черной оправе, скрывавшие лисьи глаза, мешковатая рубашка и такие же мешковатые брюки, которые он носил с непринужденной уверенностью, которую Джисон почти не мог понять. Его запах разливался в воздухе, сильный от возбуждения и энтузиазма. Он был приторно-сладким, как сахарная вата; так что, омега? В отличие от товарища по стае, Чан все время, что был с ним, держал свой запах довольно сдержанным. Он не мог понять, было ли это из-за того, что Чан изо всех сил старался контролировать это, или он просто не чувствовал ничего сильного рядом с Джисоном. Он не знал, что из этого хуже. В присутствии этого парня Джисон почувствовал, насколько его тело тяжелое и массивное. Он был похож на ком, занимающий все пространство. Он загораживал вид и перекрывал воздух в доме. Голова болела от одной мысли о том, почему от этого товарища по стае Чана пахло так бодро. Джисон понимал, что рано или поздно ему придется встретиться со всеми его сородичами, но это осознание не означало, что он когда-нибудь будет готов к этому или не будет испытывать тошноту. Он был в двух секундах от того, чтобы спросить Чана, где ближайший туалет. — Вы вернулись! — воскликнул новый омега, так быстро помахав Джисону, что его рука исчезла в размытом движении. У Джисона закружилась голова, но он вспомнил о хороших манерах и поднял руку в ответ. Потеря равновесия напомнила ему, что он все еще сидит на полу, поэтому он проигнорировал свинцовый налив ног и встал. — Так ты, должно быть, Джисон-щи? Он кивнул: "Просто Джисон пойдет". Омега выглядел восторженным, и от замешательства у Джисона сжался желудок. — Чонин-а, — протянул Чан, словно насмехаясь над ним. — Я же вроде говорил вам всем убираться? Чонин усмехнулся, беззаботно и беззастенчиво, как это бывает только у человека, который точно знает тон Чана. Полная противоположность Джисону, стоявшему за Чаном и затаившему дыхание: "Извини, Чан! Мы думали, ты задержишься подольше". Джисон краем глаза заметил, как Чан игриво закатил глаза, и наконец позволил себе вздохнуть спокойно. Однако его сердце снова остановилось, когда Чан обернулся: "В каком году ты родился, Джисон-а?" Незнакомая обстановка сбила Джисона с толку, и, вероятно, ему потребовалось чуть больше времени, чтобы прийти в себя после растерянности, чем принято в обществе, но ни Чан, ни Чонин ничего об этом не сказали. — В двухтысячном, — выдавил он. Чан рассмеялся, подавшись всем телом вперед: "Ты все еще самый младший, Чонин-а". — Черт возьми, — невозмутимая улыбка Чонина дала Джисону понять, что на самом деле он не так уж и расстроен этим фактом, как притворяется. — У меня и так полно хенов. — Полагаю, еще один человек, над которым нужно властвовать, — Чан говорил с такой нежностью и любящим весельем, что это еще больше раздражало Джисона. Он становился все больше похож на единственный шип на кусте роз. — И вообще, Джисон, ты хочешь экскурсию? Услышав свое имя из уст Чонина, он слегка вздрогнул, губы пересохли, но все же сумел сдержанно кивнуть. Однако, все это было напрасно: "Может, сначала дадим ему немного освоиться?" Чонин усмехнулся: "Ладно. Но я могу начать чуть позже, если хочешь, отнеси чемодан в комнату, ладно?" Обращались именно к нему, но он не знал, что сказать. Он не ожидал, что ему придется принимать какие-либо решения, особенно спустя всего две минуты после того, как он переступил порог. Джисон был готов делать, как ему велели, и следовать инструкциям, которые они бы ему давали. Он был настолько не в себе, что не понимал, чего на самом деле хочет. Вероятно, в порыве паники он заставил себя ответить хоть что-то вроде: "Да, я не против". Чонин захлопал: "Отлично! Пошли, Чан-хен, Джисон-хен. Я поведу!" Чан, все еще очарованный, повернулся к Джисону, пожал плечами и жестом пригласил его снова взять чемодан и следовать за Чонином. Они втроем прошли по дому, слишком быстро, чтобы Джисон успел что-то заметить. В гостиной взгляд Джисона упал на акустическую гитару, стоявшую на подставке рядом с большим плазменным экраном. Резкая боль пронзила живот, но он постарался не обращать на нее внимания. Следующим, на что он прыгнул взглядом – или носом – была фигура, развалившаяся на диване. Вскоре двое других тоже заметили мужчину, потому что быстро остановились. Они уставились на своего товарища по стае, который не отрывал глаз от телефона перед собой: "О, Минхо, мы тебя чуть не пропустили". Казалось, только голос Чана смог отвлечь внимание мужчины от экрана, и он равнодушно кивнул в сторону остальных троих, сидевших в другом конце гостиной. Его лицо оставалось непроницаемым, пока он смотрел на Джисона, разглядывая новичка. Хан заерзал на месте, не зная, как лучше встать, чтобы произвести самое скромное, безобидное впечатление, маленького и неуклюжего под его взглядом. — Так ты Джисон? — сказал он, словно спрашивая, но Джисон не знал, как продолжить, потому что был почти уверен, что Минхо уже знает ответ. Кем же еще он мог быть? — Значит, ты не похитил Чана или кого-то еще по дороге. Приятно знать. Джисон моргнул, а двое других раздраженно вздохнули: "Не обращай внимания на Минхо, он иногда просто говорит всякую ерунду". Минхо нахмурил брови, многозначительно глядя на Чана: "Что ты имеешь в виду? Мы его на самом деле не знаем. Он мог воспользоваться моментом, пока вы были одни, чтобы похитить тебя или что-то в этом роде". Джисон считал это справедливым. Минхо говорил так, словно знал свой разум, был полностью уверен в нем и в том, что позволял себе говорить. Что-то подсказывало ему, что никто другой не способен понять ход мыслей, стоящий за каждым его словом. Разум Минхо сочетался с острыми чертами лица, широкой грудью и неопрятным, но все же красивым нарядом. Более густой, мускусный запах говорил о том, что он альфа, но отстраненность Джисона и уже притупившийся контроль Минхо не позволяли Джисону сделать какие-либо конкретные выводы. Это был уже третий товарищ по стае, с которым он встретился. Джисон не был уверен, что предпочтет: встретиться со всеми сразу, чтобы поскорее покончить с этим, или знакомиться с ними постепенно, чтобы у него было время собраться с силами между встречами. — В любом случае, — снова оповестил Чонин. — Мы просто показываем Джисону его комнату, так что вы сможете познакомиться как следует чуть позже. — Ладно, — Минхо тут же снова уткнулся в телефон. — Тогда увидимся позже. Это было немного неожиданно, но Джисон смирился с тем, что ему придется еще на какое-то время отложить это знакомство. Поскольку Минхо уже переключил свое внимание на что-то другое, Джисон решил, что он ему больше неинтересен, и вообще не стал отвечать. Только на полпути к лестнице он понял, что за все время общения с Минхо так и не проронил ни слова. У него перехватило дыхание, щеки вспыхнули от стыда, но он поспешил вслед за Чаном и Чонином, чуть медленнее, пытаясь тащить за собой чемодан. Он добрался до лестничной площадки и прошел мимо множества закрытых дверей, пока не оказался у последней двери в самом дальнем углу дома. В то время как остальная часть коридора освещалась из окна в конце, эта дверь была скрыта тенью, прижавшись к углу стены. От этого Джисон почувствовал себя лучше. Это его вполне устраивало. Чан, однако, прикусил губу, указывая на нее: "Это наша свободная комната. Извини, она немного тесновата — мы обычно используем ее для гостей, которые приезжают только на одну ночь, или когда большинство из нас хотят спать одни, а все остальные комнаты заняты, понимаешь?" Глаза Чана расширились, он поднял руки, словно в панике: "Я предлагаю, ты не-, извини. Я… э-э…" — Мы переживали, что будет тесновато, — подхватил Чонин и, не скрывая, бросил взгляд на чемодан Джисона. Он не мог разглядеть, что в нем было, но неуверенность не делала его менее уязвимым или жалким. — Мы ожидали, что ты привезешь больше вещей. Разве что в машине есть что-то еще, что нужно распаковать? Понимание снизошло на Джисона, и те же эмоции вспыхнули в нем десятикратно. Он покачал головой, не глядя на Чана: "Нет", — прошептал он. "Это все". То же выражение вернулось в глаза Чонина, и Джисон еще яснее осознал собственные эмоции: стыд. Дом стаи был роскошным и доверху набитым, в то время как все имущество Джисона было запихнуто в один чемодан, да и тот не очень большой. — Что ж, — кашлянул Чан. — Если тебе что-нибудь понадобится, мы с радостью предоставим все, что ты попросишь. В разумных пределах, естественно. Стыд Джисона отреагировал неуместной гордостью, возникшей из ниоткуда и словно из ничего. Он ее подавил, стиснув зубы и прикусив язык. Он сумел лишь коротко кивнуть, но прямая линия его губ, должно быть, сказала достаточно, чтобы Чан отступил, выдавив из себя полусмех, полуфырканье, и быстро сменил тему: "Пожалуй, мы просто войдем". К счастью, комната оказалась именно такой, как и ожидал Джисон. Двуспальная кровать была, пожалуй, самым диковинным предметом в комнате, и Джисон, вопреки своим желаниям, затрепетал при ее виде. Он никогда раньше не спал на двуспальной кровати. И все это было в его распоряжении? Остальная часть комнаты была обставлена голой дубовой мебелью: прикроватные тумбочки, шкаф, небольшой письменный стол со стулом и зеркало, покрытое слоем пыли. Чан и Чонин пропустили его вперед, и он поставил чемодан перед шкафом. Кремовые простыни на кровати осветили комнату, и Джисону ужасно не понравилось, что ему тут же захотелось попросить Чана принести ему более темные, даже после его реакции на мысль о том, что он может попросить что угодно всего несколько минут назад. Нервы заставили его держаться увереннее и восстановить хрупкие отношения, которые он уже слегка повредил: "Спасибо. Мне очень нравится". Чан и Чонин почувствовали облегчение, а Джисона еще больше охватило чувство вины. Разложив вещи, Джисон не знал, чего от него ждут, поэтому он беспокойно топтался посреди комнаты. Без приказов он был отвязан, парил на ветру без направления, кружился в вихре. Таким образом, он не знал, что делать, чтобы убедиться, что делает то, чего хотели или ожидали Чан и Чонин. Страх выбрать что-то не то заставлял его колебаться, задерживая всех. Это еще больше мешало его языку двигаться. Чонин спас его: "Ты бы хотел спуститься вниз, теперь, когда знаешь, где твоя комната? Или хотел бы сразу же провести экскурсию?" По крайней мере, на этот раз он был почти уверен, какой вариант предпочтет Чонин, учитывая его энтузиазм ранее: "Экскурсию, пожалуйста". Джисон не очень хорошо помнил дорогу, поэтому не был уверен, что сразу вспомнит. Но ему хотелось подыграть Чонину. И пока он знал, где ванная, кухня и его комната, у него было все необходимое. Радость в улыбке Чонина согрела его, и Джисон успокоился в своем решении. Чан увязался за Чонином, который водил Джисона по всему дому. В голове Хана кипела суматоха, и он даже не был уверен, насколько хорошо все усваивает. Он смутно заметил, как Чонин подходит к разным спальням вдоль коридора, давая краткие пояснения перед каждой комнатой – в основном о том, кто в какой комнате спит чаще всего. Джисон обратил внимание на ванную комнату посреди коридора, дверь напротив лестницы: "Еще одна есть внизу, что очень удобно, учитывая, что нас так много, – а теперь еще больше, так что вдвойне здорово". Они перебрались на другую сторону коридора. По большей части это были спальни, пока Чонин не остановил их у последней двери: "Это студия Чана и Чанбина. Здесь они создают всю свою музыку". Услышав это, Джисон вскинул голову. Он повернул голову к Чану, который снова выглядел взволнованным: "Ты занимаешься музыкой?" Красный цвет на ушах и щеках Чана стал еще заметнее. Джисон был уверен, что сейчас он сам такой же. Было неловко, что он не знал такой важной, простой информации о Чане; и что он до сих пор не набрался смелости спросить об этом. Но доктор Бан действительно мало что рассказал ему о его племяннике и стае, с которой ему предстояло жить, сколько бы времени он ни прожил. Он шел вслепую. Он был готов пойти на риск, но это не мешало ему брести вслепую. По крайней мере, шок Джисона скрывал тоску, которая, несомненно, таилась в его голосе, дрожащем в миноре. — Они ее делают! — с гордостью заявил Чонин. — Тебе обязательно стоит послушать их музыку как можно скорее, это просто бомба. — Чонин, — заныл Чан. — Ты такой предвзятый. Не дави на него. Чонин лишь закатил глаза: "Вы двое так плохо себя рекламируете, боже мой". С этими словами Чонин грациозно развернулся на три четверти оборота, но, поняв, что промахнулся мимо двери, резко остановился. Кашляя, чтобы отвлечься от своей ошибки, он, не обращая внимания на взгляды Чана и Джисона, отступил на четверть оборота, чтобы взяться за дверную ручку. На лице Чана снова появилось то самое умиленное выражение, когда они наблюдали за неловкость младшего. Дверь распахнулась, представляя мужчину, сгорбившегося над столом в наушниках. Он что-то записывал в блокнот – целая звукозаписывающая и обработывающая система, созданная для продюсирования музыки. Джисон невольно раскрыл рот от удивления, обшаривая взглядом комнату. Наконец, взгляд снова упал на мужчину в кресле, и это удивление только усилилось. Его мускулистые руки напрягались под короткими рукавами черной футболки, а его грудь была не менее впечатляющей. Как и Чан, он был одет во все черное, волосы были того же обсидианового цвета. У него был острый подбородок, который дергался вверх-вниз, пока он сосредотачивался, не замечая ни открывающейся двери, ни трех человек, которые теперь полностью находились в комнате. Джисон был в замешательстве; он был настолько чувствителен к движению и обладал шестым чувством, что замечал приближение людей. Это было удушающее ощущение. Быть настолько отстраненным и безмятежным, что даже не замечать людей, окружавших его или приближавшихся к нему, казалось ему даром. — Чанбин! — крикнул Чонин, и Джисон вздрогнул от неожиданности, хотя и ожидал этого. Чанбин, однако, не пошевелился. Чонин вздохнул. — Чанбин! — По-прежнему никакого ответа. Чонин подошел и ткнул Чанбина в толстую руку, но ответа не последовало. Чан, стоявший рядом, с трудом сдержал смех: "Чанбин не умеет делать несколько дел одновременно". — Расскажи мне об этом, — Чонин застонал и поплелся к черному кожаному дивану, прислоненному к стене напротив стола. На нем лежала темно-фиолетовая подушка, которую Чонин схватил и, не успев моргнуть, огрел Чанбина по затылку. Вырвавшись из своих раздумий, Чанбин тут же откатил стул от стола и стянул с ушей наушники, повесив их себе на шею. Его глаза расширились, ноздри раздулись, а запах альфы обострился от тревоги. — Что? — выплюнул он. Мощный рык в его голосе заставил Джисона отпрянуть назад, спотыкаясь о дверной проем, в коридор. Дыхание участилось, а кожу снова покалывало. Чонин не смутился, лишь снова ударил Чанбина по голове и цокнул языком. Вместо того чтобы разозлить, это вернуло Чанбина на землю. Со так же быстро, как тот и появился, втянул в себя свой запах. Он поморщился и забарабанил пальцами по краю стола, переводя взгляд с Чана на Чонина блестящими глазами и надутыми губами, которые не должны были быть такими милыми, какими являлись на самом деле. Вид товарищей успокоил его, но Джисон остался за пределами комнаты, стараясь унять дрожь в руках и коленях, пока обнимал себя. — А, это всего лишь вы, ребята, — нарушил тишину Чанбин. — Ага. И наш новый гость. Это Джисон вон там. Широко раскрытые, блестящие глаза Чанбина нашли Джисона, и его сердце забилось совсем по другой причине. Джисон сглотнул, застыв на месте. Чанбин тут же заметил это и надулся еще сильнее: "Мне очень жаль", — поморщился он. "Я не очень хорош, когда меня отвлекают от музыки. Я Со Чанбин". — Хан Джисон, — его горло еще не было готово к разговору, поэтому голос прозвучал хрипло. Чанбин, однако, не выказал никакого раздражения, лишь кивнул в ответ. — Я сказал Джисону послушать твою музыку и музыку Чанни, — объявил Чонин. Чанбин простонал: "Пожалуйста, не поддавайтесь давлению". — Боже мой, вы оба одинаковые! Проявите хоть немного гордости за свою работу. Негодование Чанбина так быстро сменилось озорством, что Джисон с трудом поспевал за ним, хотя и видел, как на лице Со расплывается улыбка: "Чонинни так нас любит, что не перестает хвастаться нашей потрясающей музыкой". Чанбин протянул правый указательный палец и попытался пощекотать Чонина, воркуя. Младший отмахнулся от руки возлюбленного, хмуро глядя на него сверху вниз без всякой злобы. — Наконец-то я заставил тебя признать, что твоя музыка потрясающая. Чанбин усмехнулся, пытаясь сделать вид, что его не смутило то, что его застали врасплох: "Ну и ладно". Плечи Чонина самодовольно заплясали от победы. Джисон заметил, что ни Чан, ни Чанбин не пытаются скрыть восхищенных выражений лиц, позволяя Чонину выразить свою радость от победы. От этого ком, уже начинавший подступать к горлу, стал еще заметнее, готовый выплеснуться в более бурную, неконтролируемую реакцию. Он сдержался, когда Чанбин цокнул языком: "Чонин проводит тебе экскурсию?" Джисону, вероятно, потребовалось слишком много времени, чтобы утвердительно кивнуть, поэтому он в итоге компенсировал это более энергичными кивками, чем ожидала или к которым была готова его шея: "Да. Извини, что отвлекли от работы". Чонин усмехнулся: "Не извиняйся перед ним за это. Он должен был взять выходной, мы все так решили". Голос Чанбина повысился: "Я ничего не мог с собой поделать! Вдохновение приходит тогда, когда приходит! Мне нужно было прийти сюда и записать все, пока я не забыл. Что бы ты чувствовал, если бы мы забыли важную строчку, из которой мог бы получиться хит? Ты бы себе этого никогда не простил, Чонин. Чанни понимает; он тоже никогда не позволяет себе целый день отдыхать". Джисон заметил, что голос Чанбина приобрел плаксивый оттенок, когда тот защищался. К тому же ярко-красный Чан, смущенно кивнул головой в знак согласия с Чанбином. К счастью, никто из них не заметил мимолетного кивка Джисона. Чонин был совсем не впечатлен: губы его сжались в тонкую линию, а рука лежала на бедре: "Вы оба безнадежны". Чанбин хихикнул, вытягивая короткие ножки, заставляя свой стул откатиться назад еще больше. Чонин отскочил в сторону, высунув язык в ответ: "Ты все еще любишь нас, Чонинни, признайся". — Никогда. Мы уходим и собираемся дать Джисону возможность провести остаток экскурсии, — взмахом руки и запястья Чонин попрощался с Чанбином и, не оглядываясь, вышел из студии. Джисон отодвинулся в сторону, освобождая ему дорогу, а затем и Чану, который преданно поспешил за своим младшим товарищем по стае. Мольбы Чанбина к Чонину признаться в любви наткнулись на две пары равнодушных ушей, а Джисон изо всех сил пытался осмыслить увиденное. Он быстро помахал Чанбину, будучи уверенным, что тот его не заметил, прежде чем броситься за остальными двумя обратно по коридору. Следующая часть экскурсии привела Джисона вниз, где Минхо все еще сидел на диване в той же позе, в которой они его оставили. Он не обратил на них внимания, когда они вернулись, и Чан с Чонином не пытались снова с ним заговорить. Даже пока Чонин разглагольствовал о гостиной и о том, где Джисон мог найти все, что его интересовало – пульт от телевизора, полки с фильмами, выключатели, шкаф с играми, – Минхо не обращал на них внимания. Они двинулись в левое крыло дома, проходя мимо комнат, которые Чонин отметил как ванную комнату внизу, подсобное помещение и некую художественную студию Хенджина. Чонин не повел их туда, заявив, что не хочет сегодня терпеть драматическое, возмущенное выступление от Хенджина. Затем он заставил Чана и Джисона пообещать не говорить Хенджину, что он это сказал. После этого они направились в противоположный конец дома, пройдя мимо еще одной спальни внизу, которая получила те же объяснения, что и другие, Джисон оказался на самой большой кухне, на которой он когда-либо бывал. Честно говоря, он даже не знал, что домашние кухни могут быть такими большими. Посередине был огромный стол с высокими стульями вокруг него и шкафчиками под ним. Три стены были заняты дополнительными местами для хранения: столешницы, умный холодильник с морозильной камерой и самая длинная комбинация духовки и варочной панели, которую Джисон когда-либо видел. Столешницы и обеденный стол были покрыты гладким, блестящим мрамором, по которому Джисону хотелось провести пальцами, но он едва сдерживал себя. Сразу стало очевидно, что на кухне они не одни. Двое, стоявшие над разложенными принадлежностями для выпечки, были светловолосыми, стройными и изящными. Оба были одеты в пастельные тона, на них были обсыпанные мукой фартуки. Их появление, должно быть, привлекло внимание, потому что парни резко повернулись к ним, а тот, что пониже, держал в руке миску для смешивания. Почти сразу же он поставил ее обратно на стойку и направился к ним – ну, в основном к Чану: "Чан-хен, я же сказал тебе не заходить на кухню, потому что я хотел испечь брауни к приезду Джисона". Вблизи Джисон видел веснушки, покрывающие лицо этого мужчины; и когда он заговорил, был совершенно поражен его низким голосом, который так сильно контрастировал с его внешностью. Этот мужчина скрестил руки на груди, дерзко выпятил бедро, откинувшись назад, и хмыкнул: "Я даже пригласил Хенджина стать моим гламурным помощником". К этому моменту к ним подошел и более высокий мужчина – так что Джисон наконец-то встретился с неуловимым Хенджином. У него были классические черты лица, напоминающие статую, с темной родинкой под глазом. Она напомнила Джисону о его собственной на щеке. Волосы Хенджина были длиннее, чем у другого мужчины, и были наполовину собраны, на нем был самый пушистый кардиган, в который Джисону хотелось зарыться. К его великому облегчению, ход мыслей изменился, когда Хенджин успокаивающе, заботливо положил руку на плечо своего партнера по готовке, поглаживая его кругами. Чан пискнул рядом с ним. Его лицо побледнело, и он потянулся к невысокому блондину, хватая его за руки: "Ты мне не сказал! Извини, Ликс, я правда не знал, что ты собираешься делать брауни". Джисон не мог понять, почему Чан чувствовал себя обязанным извиняться, если ему на самом деле не рассказали обо всем, но решил, что критиковать мужчину, который, по-видимому, делал ему брауни, было нехорошо. Этот невысокий блондин продолжал избегать просьб Чана обняться, в конце концов, используя Хенджина как щит. Чан начал мило кричать: "Феликс, Феликс, прости! Мы с Чонином просто проводили Джисону экскурсию. Это последняя комната". Этот мужчина – Феликс – еще не совсем перестал дуться, как Чан заговорил о Джисоне. Он резко вышел из этого состояния, что, скорее всего, говорило о том, что он никогда не злился на Чана всерьез. Его лучезарная улыбка, озарявшая все его лицо, почти ослепила Джисона. Хан уже в который раз за день лишился дара речи: "Привет! Приятно познакомиться, Джисон. Мне жаль, что Чан испортил тебе брауни-сюрприз". — Это была идея Чонина - провести тур! — Почему ты пытаешься обвинить меня? — присоединился Чонин, радуясь тому, что внес свой вклад в хаос. — Да, почему ты пытаешься свалить всю вину на бедняжку Чонина? — Феликс вышел из-за спины Хенджина, уперев руки в бока и качая головой, глядя на Чана, который вздохнул с поражением и принял незаслуженное наказание. Джисон заметил насмешливую ухмылку Хенджина, когда тот обнял Феликса за плечи, насмехаясь над всей компанией. Это заставило Джисона сказать что-то, чтобы прекратить все это: "Спасибо", — пробормотал он. "За брауни. То есть. Тебе действительно не обязательно было это делать". Джисон погрузился в себя, снова переплетая пальцы, приложив уже сцепленные руки к животу. Феликс снова засиял: "Без проблем". Он подмигнул Джисону, и тому еще сильнее захотелось вернуться в какой-нибудь черепаший панцирь: "Честно говоря, я и так хотел их приготовить, а ты просто идеальный повод". — Ага. Так, вот это Феликс, — Чонин наконец представил его должным образом. — Он совладелец кухни. А другой - Хенджин, владелец художественной мастерской. Джисон наконец-то впервые поприветствовал Хенджина, помахав ему рукой: "Привет. Я тоже рад познакомиться". Из горла невольно вырвалось мычание, и у него сжалось сердце, когда он понял, что ему придется довести дело до конца и задать вопрос, который вертелся у него на уме: "Так ты второй совладелец кухни?" Хенджин рассмеялся, откинув голову назад так, что Джисон удивился, как тот не сломал себе шею: "Нет, это Минхо. Феликс печет, а Минхо готовит блюда, достойные ресторана. Не знаю, встречались ли вы с ним раньше?" Джисон кивнул: "Хорошо. Просто честное предупреждение: никогда не мешай ему готовить, не то он засунет тебе в рот салфетки, поверь". Хенджин выглядел так, будто на мгновение заново переживал травму, вытряхивая ее из себя с обиженной дрожью. — У Хенджина есть опыт, — пояснил Чонин. Джисон проглотил эту информацию и сглотнул, невольно поглядывая на Чана в поисках подсказки, что делать дальше. Однако, даже не взглянув в сторону Джисона, Чан хлопнул в ладоши, чтобы снова привлечь всеобщее внимание: "Ну, раз уж Джисон уже осмотрел кухню, пожалуй, оставим вас двоих". — Да, пожалуйста. Я дам всем знать, когда будет готово, — Феликс начал выводить Хана, Чана и Чонина из кухни. — Приятно познакомиться, Джисон. Поговорим с тобой позже! У двери Джисон наконец понял, что сладкий запах, который он принял за запах ингредиентов для выпечки, на самом деле исходил от самого Феликса, и, возможно, это был самый сладкий запах, который он когда-либо чувствовал. То, что он был омегой, его не удивило. А судя по тому, как альфы Чан и Чанбин общались и с Феликсом, и с Чонином, Джисон начал понимать суть иерархии в этой стае. Омеги явно задавали темп. Он так же всегда чувствовал стойкий запах Хенджина. Как и свитер, в который ему хотелось закутаться, его свежий льняной аромат и легкий запах краски были столь же притягательными. Хенджина было не так легко узнать, как Феликса, но он полагал, что его принадлежность к бетам тоже соответствовала тому немногому, что он о нем знал. Джисону удалось немного прийти в себя, выйдя из кухни, но его видимое спокойствие было недолгим: его нарушил звук открывающейся входной двери и шаги по коридору. Он замер на месте, словно испуганный зверь; будь у него шерсть, она бы встала дыбом. Ни Чан, ни Чонин не отреагировали так же, протиснувшись мимо, чтобы поприветствовать нового мужчину, который тащил за собой спортивную сумку. — Сынмин-а! Ты только что был в спортзале? Даже Чанбин сегодня не задержался там. Я думал, мы все должны были быть здесь, чтобы поприветствовать Джисона, — Чан ткнул Сынмина в руку, от которой тот изо всех сил старался уклониться, хрюкая и шлепая Чана в ответ. Джисон еще больше напрягся, если это вообще было возможно. Он не хотел, чтобы его присутствие и приезд стали причиной каких-то домашних разборок между Чаном и Сынмином. Он не ожидал, что все будут здесь его встречать, он предпочел бы, чтобы они провели день как обычно, предоставив ему возможность встретиться с ними, когда их пути пересекутся. Джисон не мог выносить мысли о том, что они могут счесть его слишком требовательным, когда он заставил их изменить весь свой график только ради того, чтобы поприветствовать его. Он представлял, как Сынмин негодует на него за это; Джисону хотелось заползти в какую-нибудь нору и зарыться в нее с головой. Сынмин наконец сумел оттолкнуть Чана, изобразив презрительную ухмылку, адресованную альфе. Чан в ответ лишь хихикнул, отступая к Чонину, который бесстрастно наблюдал за всей этой сценой. По крайней мере, это немного сняло тяжесть с плеч Джисона, предполагая, что в этом доме такое тоже обычное дело. Ничто из увиденного им сегодня не напоминало о том, чего он ожидал от жизни в стае. Все его образы были из телешоу, комиксов и книг – и каждая версия стаи, с которой он сталкивался в них, радикально отличалась от настоящего. В конце концов, он пришел к выводу, что у каждой стаи свой цвет и свои обычаи, и Джисону придется пробираться сквозь них, как лодке, лишенной якоря, пытаясь понять, какой была стая Чана. Закатив глаза в последний раз, Сынмин кивнул взгляд в сторону Джисона: "Я подумал, что для него будет немного ошеломительно, если он встретит нас всех сразу, поэтому решил представиться позже. Очевидно, я не задержался достаточно долго, раз вы только что вышли из кухни, вероятно, встречаясь с Феликсом и тем, кого он сегодня нанял в качестве помощника". Предусмотрительность и внимание Сынмина заставили сердце Джисона снова забиться. Весь день он размышлял, не учащалось ли его сердцебиение все сильнее без единой минуты передышки. Сколько ему осталось до того, как оно окончательно лопнет от усталости? И тут снова возникло чувство вины: Сынмину не следовало так много думать о нем и его комфорте. Он сам навязывал им личное пространство. Но Сынмин, должно быть, был своего рода детективом, раз так быстро все это понял; или же он просто хорошо знал своих товарищей по стае. — А, — уши Чана снова покраснели. — Я даже не думал об этом в таком ключе. Прости, Сынмин, — Чан снова попытался помириться с Сынмином, на этот раз совсем по-другому. Он сжал руки в кулачки и посмотрел на Сынмина, уткнувшись головой ему в плечо. Сынмин, как и в прошлый раз, не впечатлился и снова оттолкнул его. Чан наткнулся на Чонина, который небрежно поставил его на ноги, фыркая от их выходок. Затем Чан нежно улыбнулся Джисону, и на его щеках снова появились ямочки, которые невозможно было не заметить: "Извини, что так просто вывалил на тебя все, Джисон-а. Надо было сначала спросить. Это последний член стаи, клянусь!" Хотя осознание того, что Сынмин был последним, и он действительно уже успел со всеми познакомиться, немного утешало, его тревожило, что Чан извиняется за такую обыденность и простоту, как знакомство со стаей. Если бы Джисон рос в окружении стаи, это, возможно, не было бы таким сложным испытанием. Если бы Джисон не нервничал и не стеснялся каждый раз, когда ему приходилось знакомиться с кем-то новым, возможно, он бы не доставлял им столько хлопот: "Не извиняйся. Все было хорошо". Джисон решил, что облегчение на лице Чана и то, как расслабились его плечи, стоили этой маленькой невинной лжи. — Ну, тогда я рад, что все получилось, — отрезал Сынмин. — Кстати, занятие прошло хорошо. Спасибо, что спросили. — Пожалуйста, — вмешался Чонин, опередив Чана. Сынмин поднял на него кулак, но Чонин даже не дрогнул. Пока Чан выступал посредником между двумя препирающимися товарищами по стае, Джисон воспользовался возможностью изучить последнего товарища Чана. Он был высоким и стройным, как Хенджин и Феликс, хотя и ближе к Хенджину по росту. У него были теплые каштановые волосы, которые сочетались с таким же успокаивающим запахом льна, сильнее, чем у Хенджина, потому что на нем не было остаточного аромата краски. Как раз когда Джисон размышлял о запахе, бета впервые повернулся к нему, вырвав его из раздумий: "Так ты Хан Джисон?" Он сделал паузу, чтобы окинуть взглядом все его тело, принижая его, хотя и не хотел этого делать: "Теоретически я это знал, но совсем другое — ощущать тебя стоящим передо мной и совершенно не имеющим запаха". — Сынмин! — прошипел Чан, и у Джисона сжался желудок. Он знал, что его недостаток динамики рано или поздно был бы поднят. В конце концов, именно поэтому он здесь. Но это не делало его более готовым к этому. Тот факт, что он родился таким, всегда был яркой частью его, которую он не мог игнорировать; его жизнь сделала это невозможным. Джисон зашел так далеко, что был практически уверен, что сможет справиться с любой реакцией, которую он может получить. В каком-то смысле Джисон восхищался храбростью Сынмина, просто сказав это в открытую. Джисон еще не нашел в себе смелости сделать это, даже если он обдумал большую часть всего остального. Но это не было частью Сынмина так, как это было частью его самого, поэтому по большей части он упрекал Сынмина за то, что он так легкомысленно отнесся к тому, что так сильно повлияло на личность Джисона. Тот же огонь, что и тогда, когда Чан велел ему просить все, что он захочет, вернулся, и на этот раз он еще и трещал и шипел. Пламя поднялось до макушки, обжигая мозг, рикошетя от него и вызывая рвоту: "Тогда представь, как ты живешь с этим". Джисон знал, что это не та философская, меняющая жизнь мысль, которую он хотел бы внушить Сынмину, но инстинктивно бросился к первому, что пришло ему в голову. Ему хотелось высказать все тоном, который бы соответствовал тому свирепому взгляду, что не так давно напугал Чана и Чонина. И в этом отношении Джисон не был разочарован. Сынмин вздрогнул, быстро моргая. Чан и Чонин затихли, как и прежде, и Джисон заметил, что они затаили дыхание, когда он не слышал их несколько секунд. Даже в своем мимолетном триумфе он ненавидел, что все зашло так далеко. Но это удовлетворение угасло, едва вспыхнув, уступив место облаку унижения. Однако в выражении лица Сынмина было что-то еще, что Джисону было нелегко сейчас понять. Что-то вроде заинтересованного удивления, но он приказал себе не зацикливаться на этом. Ради гармонии с ними Джисон понимал, что ему нужно отступить. — Так расскажи мне, — фыркнул Сынмин, прежде чем Джисон успел что-либо сказать. Откашлявшись и готовясь к дипломатической беседе, Хан снова обнял себя: "Извини. Я просто понятия не имею, каково это — быть кем-то другим. Я никогда не задумывался о первой встрече со мной и таким, как я". К его восторгу, Сынмин кивнул и понимающе промычал, позволяя Джисону замести все это под ковер: "Думаю, это имеет смысл. Твое отсутствие запаха — это просто что-то новое, с чем я сталкиваюсь впервые. Ни больше, ни меньше". После слов Сынмина оставшиеся угли наконец погасли. Возможно, он все еще немного дымился от последствий, но в целом его конечности больше не были деревянными. Сынмин, дистанцировавшийся от своей эмоциональной реакции из-за отсутствия динамики, очень его успокоил. Превращение своей ситуации в сенсацию никогда не заканчивалась для него добром; первые мысли и реакции людей на него никогда не были рациональными. И это говорил Джисон, который считал себя эмоциональным человеком, но, по крайней мере, обладал неуловимой способностью к самоанализу. — Ладно, тогда, — осторожно вставил Чан. — Не хочешь переодеться, Сынмин? А я вернусь и спрошу, во сколько Феликс планирует закончить на кухне, чтобы знать, к какому времени заказать ужин. Пиццу, не возражаешь, Джисон-а? Я подумал, что проще всего будет заказать что-нибудь на дом сегодня вечером, и мы все сможем посидеть в гостиной и посмотреть фильм или что-нибудь еще? Впечатленный способностью Чана возвращать разговор в безопасное русло, Джисон сказал, что согласен со всем, что он предлагает. Что бы это ни было, Джисон принял бы это. Он не был в том положении, чтобы предлагать собственные компромиссы. Он был просто услугой, которую Чан оказывал своему дяде, и не более того. Сынмин тоже согласился на план Чана, намеренно еще раз поймав взгляд Джисона: "Тогда увидимся позже, Хан Джисон". Джисон сглотнул и улыбнулся Сынмину в ответ, надеясь, вопреки всему, что этого достаточно. Сынмин не бросил на него ни единого сердитого взгляда, уходя, поэтому Джисон решил, что может считать это небольшой победой. Губы Чонина все еще были поджаты, когда Джисон повернулся к остальным двоим, но Чан попытался ободряюще жестикулировать: "Если хотите, вы с Чонином можете выбрать какой-нибудь фильм или что-нибудь еще, пока я поговорю с Феликсом". Чонин ответил утвердительно и снова направился в гостиную, не оставив Джисону другого выбора, кроме как следовать за ним. Не желая переступать через себя, он позволил Чонину выбирать, в итоге остановившись на каком-то фильме Marvel, который тот еще не видел. Минхо все еще сидел на одном из диванов, но никак не высказался по поводу выбора, даже если бы ему пришлось это сделать, он бы решил остаться в той позе, которую занял давным-давно. Джисон прижался как можно ближе к подлокотнику другого дивана после того, как Чонин велел ему сесть, пока он настраивает фильм на экране. Вечер прошел примерно так, как и предполагал Чан. Джисон сидел среди всей компании с тарелкой пиццы на коленях и ел свою первую в жизни еду на вынос. Он знал, что не будет много говорить в течении вечера, и оказался прав. Но он не возражал против того, чтобы наблюдать за их общением. Это было познавательно, как и предсказывал ему Доктор Бан. Так живут обычные люди. Джисон принял этот факт и провел среди них один вечер, шокирующе довольным.

***

С тех пор, как Джисон провел со стаей первый вечер, он больше не ужинал с ними. Хан прожил там около месяца, и каждый раз, подозревая, что на кухне никого нет, пробирался туда, делал простую миску лапши, а затем возвращался к себе в комнату, чтобы съесть ее. Стая знает об этом только потому, что Джисон не всегда может угадать, когда меняется их расписание, и ему приходилось готовить, пока кто-то другой готовил сам. За это время он никогда не был груб, никогда не был злобным или что-то в этом роде. Просто был немного застенчивым и осторожным, и слишком быстро убегал при первой возможности. Чанбин был в растерянности. Он понятия не имел, как сделать так, чтобы Джисон чувствовал себя с ними комфортнее, чтобы проводил с ними больше времени. Ведь такое поведение проявлялось не только во время еды. Днем он запирался в своей комнате и занимался непонятно чем. Они его почти не видели. Он переодевался в одни и те же три наряда и бродил по дому, завернувшись в одеяло. Чанбин подумал, что он выглядит таким маленьким, полностью спрятанным от мира. Со хотел защитить его, если бы только Джисон дал ему шанс. Он говорил очень тихо, обычно, с его губ срывались маленькие вздохи. За исключением тех случаев, когда кто-то говорил что-то, что задевало его. Потому что после этого Джисон одновременно замыкался и отпускал хлесткие замечания. Его язык обострялся, и он выплевывал язвительные замечания, останавливая на месте тех, кто становился его жертвой. Джисон всегда потом извинялся, всегда избегая их дольше после одного из таких инцидентов. Его немедленное раскаяние и искренние извинения останавливали кого-либо из них от долгого гнева; а его испуганное, но благодарное выражение лица означало, что у них не было проблем с тем, чтобы продолжать прощать его. У каждого из них с Джисоном случался подобный эпизод. Некоторые понимали, что перешли черту в личной жизни Джисона, другие понимали, что они невиновны, а Джисон в тот день был в особенно плохом настроении. Одним из самых ярких примеров первого случая была стычка Сынмина с Джисоном в первый день его прибытия. Как бы Сынмин ни старался казаться равнодушным ко всему происходящему, Чанбин знал его достаточно хорошо, чтобы с уверенностью сказать, что Сынмину было не по себе. Чанбин поцеловал его в висок и пробормотал ему на ухо, что он не виноват. То, как Сынмин невесомо прижался к нему, говорило, что он это ценит, и ему стало легче. Джисон предстал перед ними в образе разбитых осколков, каждый из которых был словно украден, а не предложен даром. Пока он жил с ними, Чанбину не хотелось ничего, кроме как наблюдать, как он подходит к ним сам, доверяя им настолько, чтобы положить каждый осколок им на раскрытые ладони. Постепенно или сразу, Чанбин был готов ждать. То, что Чанбин и его товарищи по стае смогли узнать, было незначительным: он не очень искусен в кулинарии, питаясь лапшой быстрого приготовления, которую покупал сам; он прекрасно проводил время в одиночестве; он не был знаком с фильмами Marvel. Но этого было недостаточно. Чан еще в начале объяснил им, какие требования к ним предъявляет присутствие Джисона, и самым сложным было адаптировать его к жизни в стае. Сейчас Джисон почти не наблюдал за их повседневной жизнью. Дядя, похоже, сказал Чану, что Джисону потребуется время, чтобы освоиться, но месяц казался слишком большим сроком. Если бы Джисон к этому времени не начал разрушать некоторые из своих стен, когда бы он вообще смог? Однажды вечером Чанбин поделился своими переживаниями с Чаном. Они лежали в постели, только что выключив ноутбук. Чанбин положил голову Чану на грудь и позволил ему прижаться к себе. Чан мог стать настоящей пиявкой, когда хотел, но на этот раз Чанбин не возражал: "Мы что-нибудь собираемся делать с Джисоном?" — спросил он шепотом. — Что ты имеешь в виду? — Их голоса были так же близки, как и их тела, приглушенные и сливающиеся. Чанбин наслаждался такой близостью, хотя он часто утверждал обратное. — Он здесь счастлив? Твой дядя этого хотел, верно? Не думаю, что мы сделаем его особенно счастливым, если он все время будет заперт в своей комнате, — помимо того, что Джисон, возможно, ненавидел жить с ними, Чанбин беспокоился о его здоровье. Что, если эта длительная изоляция скажется на его нынешнем состоянии и вызовет проблемы с его волком? Чанбин не заметил, как начал грызть ногти. Чан успокоил его и начал ласково гладить Чанбина по волосам: "Не волнуйся. Я знаю, мы все обеспокоены, но дядя сказал, что все это было ожидаемо. Должно быть, для него это очень тяжело. Он сказал, что акклиматизация может быть медленной". — Не на столько медленной, я уверен. — Ну… нет, но теперь, когда он здесь, мы знаем: нет смысла беспокоиться о том, что только могло бы быть. Нам просто придется набраться терпения. С этим у Чанбина проблем не было. Для человека, жившего в таком быстром темпе, он не испытывал никаких угрызений совести, ожидая людей вокруг. Но Джисон был одним из тех случаев, когда он задавался вопросом, стоит ли ему действовать более активно, если мяч был действительно на их стороне, чтобы протянуть к нему руку первым. Однако решение Чана предоставить это Джисону имело смысл. Они предложили ему свой дом, так что, конечно же, уже сделали первый шаг? Но и это казалось неправильным. Джисона бросили в незнакомую обстановку; что, если ему было трудно сделать хоть один шаг из-за того, что он нервничал? В конце концов, Чанбин завершил разговор, не имея больше идей, чем прежде, кроме как быть еще более бдительным рядом с ним. Их дни текли своим чередом, словно по дому бродил призрак. Чанбин знал, что многих его возлюбленных нервировало то, что они знали о присутствии Хана, но не было никаких следов запаха, подтверждающих это. Все они когда-то находились рядом с людьми, принимающими подавители запаха или носящими средства, блокирующие запахи, но они никогда не были постоянными в их доме. Чанбин был не настолько жесток, чтобы сказать, что хождение Джисона было похоже на следование за черной дырой, но Со смотрел на него и ожидал чего-то большего. Он жалел его. Чанбин не мог лгать. По словам дяди Чана, Джисон чувствовал чужие запахи, но не реагировал на их особенности. А его самого нельзя было учуять, потому что обоняние — это взаимодействие и смешение запахов двух людей. Его использовали для утешения — или, в худшем случае, для контроля (обычно применяемого к бедным омегам). Джисон также не реагировал на феромоны; он не чувствовал ни доминирования альфы, ни успокаивающего умиротворения беты, ни сладкого очарования омеги. Однажды Джисон ввалился на кухню, когда Чанбин с Хенджином немного увлеклись посасыванием друг друга в шеи, и, если не считать шока от смущения из-за того, что их прервали, его не охватило сильное возбуждение, витавшее в воздухе. Обычно человек начинал давиться, испытывал невыносимый жар и смущение, попав в облако этого запаха, который становился еще сильнее, когда исходил от пары. Джисон лишь прохрипел извинения, неловко кашлянул, замешкался в дверях, переминался с ноги на ногу, соображая, что делать, быстро наполнил стакан водой и умчался обратно. Чанбин и Хенджин в шоке ждали, а потом, ошеломленные увиденным, подняли брови друг на друга, едва вспомнив о необходимости смущаться того, что их поймали. С тех пор Со радовался, узнав, что стая может заниматься сексом, не беспокоя Джисона, но все это испытание выбило его из колеи. Ему еще больше захотелось помочь Джисону. Найти способ раскрыть его динамику и познакомить его со всеми этими ощущениями, которыми Чанбин так любил наслаждаться вместе со своими возлюбленными. Он не мог представить, что проведет всю жизнь, упустив все это. Мысли привели Чанбина домой после смены в спортзале. Он работал там персональным тренером, чтобы обеспечить свою музыкальную карьеру, а Чан закончил магистратуру. Он знал, что семья его родителей могла бы с радостью покрыть его расходы, но Чанбин был твердо намерен сам справляться с этим. Его родители и так были главной причиной, по которой его стая могла позволить себе нынешний дом. Чанбин вырос в богатстве и хотел, чтобы это приносило хоть какую-то пользу, а поддержка самых любимых людей казалась ему необходимым минимумом. Но решимость Чанбина пойти на большее отягощалась его совестью и принципами. Джисон как раз выходил из кухни, когда появился Чанбин, и замер, услышав его шаги. Отлично. Это означало, что Чанбин, возможно, сможет загнать его в угол для одной из тех коротких бесед, которые они иногда устраивали – Джисон никогда не позволял им длиться дольше пяти минут, но Чанбин был готов брать все, что мог. И Джисон предвидел, что произойдет. Он снова был закутан в одеяло, сжимая в торчащих из него пальцах пакетик орехов. Нос у него был красный, губы блестели, а щеки распухли. Чанбину хотелось стиснуть его в объятиях. Он застыл как статуя, сгорбившись и еще больше уходя в себя, пока Чанбин шел к нему. Со сделал вид, что не замечает побелевших костяшек его пальцев, и направил его в гостиную, взяв на себя инициативу, потому что знал, что Джисон ни за что не пойдет первым. Когда они добрались, там было пусто – Джисон идеально рассчитал бы время для своего кухонного похода, если бы не Чанбин, и он лишь немного пожалел об этом – Чанбин рухнул на диван, швырнув на пол спортивную сумку. Джисон сидел гораздо более напряженно, словно шест, согнутый пополам. Чанбин послал ему оскал зубастой улыбки, делая вид, что не замечает его волнения: "Как дела?" Он начал с безопасного пути, хотя и не был уверен, помогло ли это Джисону или заставило его нервничать еще сильнее. — Я в порядке, спасибо, — сглотнул Джисон. — Что ты сегодня делал? — Э-э, я смотрел документальный фильм о арктических океанах и о том, какую морскую жизнь там можно встретить. Чанбин не очень-то скрывал своего удивления: "Да ладно? Я и не знал, что ты смотришь что-то подобное". Джисон прикусил губу: "Да, я люблю документальные фильмы. Больше всего мне нравятся фильмы о динозаврах. Ты знал, что когда-то существовало существо, похожее на сороконожку, длиной около двух метров?" — Нет, не знал. Но это очень интересно. — Он жил в доисторической Шотландии. — Что же сейчас? — Он наслаждался румянцем на щеках Джисона и тем, как тот тихо бормотал, когда ему было неловко. — Ну, надеюсь, он прожил свою лучшую жизнь. — Они уже вымерли. Чанбин фыркнул: "Вот почему я использовал слово «прожил» в прошедшем времени". — Ну, полагаю, я не могу знать, как функционировало общество динозавров с антропологической точки зрения, как бы мне хотелось, —Джисон поднял одну руку с одеяла и сложил ее в коготь. — Рррр. Чанбин недоверчиво рассмеялся, словив что-то среднее между кашлем и удушьем, прерывисто и внезапно: "Ты очень странный человек, Джисон-а". Как ни старался Чанбин, он не мог воспринять всерьез обиженную гримасу Джисона. Особенно учитывая его надутые щеки: "Продолжай так говорить, и твое существование тоже будет «проживаться» в прошедшем времени, хен". Заметив панику, мгновенно заполонившую глаза Джисона после того, как он закончил шутить, Чанбин обрадовался, что не смог удержаться и не откинуться на диване, схватившись за живот и захихикав, дрыгая ногами. Ему нравилось, когда Джисон раскрепощался и не сдерживался, хотя он понимал, что тот боится переступить черту. Чанбин поднял руки, сдаваясь: "Ладно, ладно, я искренне извиняюсь, Джисон-а". Если смех не заставил Джисона понять, что Чанбин не злится или что-то в этом роде, то его преувеличенный тон сделал это. Его вздох облегчения был одновременно приятным и душераздирающим для него. Почему Джисон так боялся расстроить их такими незначительными комментариями? Когда Хан отвел взгляд от Чанбина, старший увидел, что тот устремился к гитаре на подставке у экрана телевизора. Он ничего не говорил, но что-то в его поведении стало еще более тихим, когда его взгляд блуждал там, у инструмента. Как будто его тело на мгновение было беззащитно и открыто для атак, Джисон был уязвим. Чанбин дрогнул. Он видел, как Джисон передавал гитару раньше, но не придал этому большого значения. На этот раз его тяга была несомненной и безошибочной. Гитара изначально принадлежала Чану, но теперь перебралась в гостиную, где на ней мог играть любой желающий. Сынмин брал ее в руки чаще остальных, ведь он был единственным, кто, кроме Чана, на ней играл. В основном она стояла как украшение. Если бы Джисон захотел научиться играть на ней или играть чаще, никто бы не возражал — наоборот, все были бы в восторге: "Ты играешь?" Он едва каснулся темы, словно пробираясь по минному полю. Джисон резко вздохнул, съеживаясь на диване после того, как его поймали: "Не играл уже много лет. С самого детства". Джисон выглядел так, будто вот-вот разобьется вдребезги. — Ты можешь играть в любое время, если захочешь. Она создана для того, чтобы на ней играли. Не зная, что скажет Джисон, Чанбин затаил дыхание. Внутренний конфликт был очевиден на лице Джисона, он метался от гитары к Чанбину, а затем куда-то в другую нейтральную точку комнаты. Он схватил одеяло в кулаки, то сжимая, то ослабляя хватку. Нога подпрыгивала вверх-вниз. Пачка орехов упала с его колен на диван рядом. Чанбин надеялся, что все эти действия означают, что Джисон хотя бы думает об этом: "Я…" Когда Джисон не продолжил, Чанбин мягко подтолкнул его: "Продолжай". Возможно, поддавшись давлению, Джисон неуверенно встал и снял гитару со стойки. Когда он вернулся на диван, положив гитару на колени, все его тело охватила та же неуверенность. Он постучал большими пальцами по крышке, отчего эхо разнеслось по комнате: "Я заржавел. У меня не было практики". Чанбин понял, что Джисон тянет время, поэтому подождал, пока тот не избавится от волнения. Ободряющий кивок Чанбина, но последовавшая тишина выбила Хана из колеи, и он задумался о том, чтобы сказать еще: "Не жди от меня чего-то хорошего". — Я ничего не жду. Просто наслаждайся. Сделав неестественный вдох, Джисон выстроил пальцы на струнах. Он взял медиатор, вплетенный в струны грифа гитары, и позволил ему зависнуть над ними. Он облизнул губы. Одеяло упало с плеч, еще когда он встал, чтобы взять инструмент, и без дополнительной накидки Джисон выглядел еще меньше. После всех этих приготовлений и внутренних наставлений, когда Хан наконец начал играть, это было словно из ниоткуда. Но первоначальный шок так же быстро сменился благоговением. Слова Джисона о том, что он не играл много лет, должно быть, были шуткой. Он перебирал струны и менял ноты так, будто это было его второй натурой, словно его пальцы были рождены для этого. С чувством покоя и уверенности, которых Чанбин не видел в нем раньше, Джисон сыграл плавную мелодию. Глаза Хана были закрыты, он полностью погрузился в музыку. Чанбин не мог поверить своим ушам. Несмотря на то, что он сказал, он ожидал, что Джисону потребуется несколько минут, чтобы снова прийти в себя. Но он играл так профессионально, как будто делал это каждый день. Старший настолько погрузился в звук гитары, что не сразу заметил, как младший начал петь, почти шепотом. Его голос был акустическим воплощением того, как пахли Чонин и Феликс: сладко и восхитительно. Он не узнал песню, но это не помешало ему безоговорочно считать ее красивой и решить, что Джисон спел ее хорошо. Все закончилось слишком быстро. Джисон доиграл песню до конца и, погрузившись в летаргию, вернулся к Чанбину. Он прижал гитару к себе, словно щит, будто готовясь к тому, что комментарии Чанбина пронзят его, словно кинжалы. Чанбин не мог себе этого представить: "Это было потрясающе". — Что? — Джисон моргнул. — Это было так здорово, Джисон-а. Что это была за песня? — О… Э… Спасибо. Правда? Э-э… — Чанбин, возможно, был бы тронут тем, как Джисон растерялся из-за комплимента, если бы его не расстраивало все большее недоверие. Руки Джисона не переставали скользить по гитаре, а нога снова начала подпрыгивать. Он двигался рывками. — На самом деле, это была песня, которую я написал. Давным-давно. Она называется «Another Day». Знаю, что забыл много слов. Честно говоря, я в шоке, что вообще помню хоть что-то. Чанбин был настолько очарован талантом Джисона, что не заметил этого. Он дрожал от волнения, пока Хан говорил, борясь со всеми своими инстинктами, чтобы сдержать свою реакцию и не перегрузить Джисона. Ему просто хотелось наброситься на этого парня, выведать у него из головы все о музыке, отчитать за то, что он так долго скрывал от него свои мысли, и умолять, чтобы они поработали над чем-нибудь вместе. — Ты сам пишешь музыку? Стук по гитаре усилился: "Раньше я это делал. Очень часто. Но сейчас уже не могу. Хотелось бы делать это чаще. У меня столько идей — я все записывал в блокноты и все такое — и было бы здорово наконец-то воплотить их в жизнь". — Не стесняйся, — увидев, как Джисон вздрогнул, Чанбин подумал, не был ли он слишком резок. Но теперь все было кончено. Пути назад не было. Чанбин потер затылок, широко улыбаясь. — Я имею в виду, мы с Чаном будем рады помочь тебе с чем угодно, если хочешь. — Хм? — У нас есть своя студия. Это не проблема. И я бы хотел с тобой поработать, особенно после такой демонстрации. Джисон все еще переваривал услышанное, недоверие все еще не сходило с его лица, ногти впились в кожу. Однако поза его стала немного расслабленнее, так что его дерзкая улыбка не возникла внезапно: "Значит, это было что-то вроде моего прослушивания?" — Я бы не заходил так далеко. Но если бы это было так, ты бы точно сдал. Улыбка Джисона была в форме сердца. В форме сердца! У Чанбина эта улыбка чуть не замерла в груди. — Ты уверен, что это не станет для вас большой помехой? — Джисон приготовился. — Нет. Мне на самом деле интересно увидеть, на что ты способен. — О, — Джисон уставился на свои колени, пытаясь скрыться, но невозможно было не заметить, как на его щеках снова появился неизменный румянец. — Тогда, наверное, просто приходи и забирай меня, когда тебе будет удобно. Чанбин знал, что они с Чаном были гибкими, когда у них не было работы или занятий, но он не хотел еще больше нервировать Джисона, заставляя его самого приходить к ним. Он был готов придерживаться такой схемы сейчас, надеясь, что эта система не продлится вечно, что, как он ожидал, произойдет довольно скоро. И часто, если Джисон позволит. Чан был готов попробовать разные стили, а Чанбин работал в своем собственном темпе, так что присутствие Джисона, способного заполнить пробелы, могло быть как раз тем, что им нужно. — Не волнуйся, я так и сделаю, — Чанбин цокнул языком. Когда Джисон, только что отдав частичку своей души, опустился на диван и легко улыбнулся Чанбину, старший понял, что прямо сейчас разрушил какой-то барьер. Чанбин надеялся, что это начало чего-то многообещающего.

***

Самая ранняя история, которую Джисон помнил от своей родной матери, была история о дне, когда он родился. Его мать была там одна, не считая акушерок. Остальные ждали снаружи, с нетерпением гадая, кем станет малыш. Мать постоянно говорила о том, каким мучением это было, как сильно она кричала и страдала. Судя по всему, роды были тяжелыми. Что бы это ни значило. Его мать рассказала ему, что он вышел оттуда, устроив настоящий шум, и пахнул так, будто разверзлась пустота, поглотившая то, что должно было быть ее ребенком, и выплюнувшая его обратно. Все акушерки замерли, когда мощный запах так и не материализовался. Они собрались вокруг, чтобы вытереть его, надеясь, что это даст толчок, но они обтирали его десять минут, и ничего не произошло. К тому времени его мать достаточно оправилась, чтобы понять, что случилось с новорожденным. Это открытие раздавило ее душу. Должно быть, произошла какая-то ошибка. Он никак не мог быть ее. Она понятия не имела, чем заслужила это. Когда врачи спросили ее, не хочет ли она подержать его, она яростно замотала головой, отстраняясь от ребенка, несмотря на невыносимую боль. Его вид ужаснул ее. Снова и снова она отказывалась его брать. В конце концов, акушерки сдались и согласились на ее требования унести его. Джисон всегда задавался вопросом, не был ли это единственный раз в его жизни, когда его по-настоящему держали на руках эти акушерки, но это было слишком короткое мгновение и слишком давно, чтобы он мог вспомнить. Мать Джисона всегда любила напоминать ему эту историю, когда считала, что он слишком навязчив или требователен. Ему нужно было вспомнить свое место. Ему нужно было вспомнить, кто он. Последний пересказ произошел, когда Джисон сказал ей, что он голоден. После того, как его мать пришла в себя и поплакалась в стае о состоянии их ребенка, они были возмущены. Этот комочек плоти, родившийся у них на свет, был не их ребенком. Они не заявляли на него права. И они винили во всем его мать – как бы нелогично это ни было, им было все равно; она не выполнила свою роль, родив ребенка, которого они хотели, – и его биологический отец, конечно же, был альфой и мужчиной; очевидно, он никогда не будет виноват. Они не могли смотреть на Хана. И, несмотря на то, что они все еще любили его мать, они так же не могли смотреть на нее часто. Они заставили ее переехать из дома стаи, чтобы вырастить ребенка, купили им квартиру в городе, где они должны были жить вдвоем, помогая ей со счетами, когда это было нужно. Но им предстояло жить отдельно. Стая никогда не хотела признавать своего неполноценного ребенка. Его мать все еще была частью их стаи; у нее был брачный укус, они не могли ее отпустить. Но Джисон никогда не будет. Такой человек, как он, не подходил для стаи. Он не должен быть обузой для таких людей. Он не мог удовлетворить потребности стаи. Мать Джисона никогда не забывала напоминать ему, как много она потеряла из-за него. Ее жизнь была такой многообещающей, и зачатие его было самой большой ошибкой. Она вырастила его в их квартире одна, потому что так хотела стая. К тому времени, как Джисону исполнилось пять, они начали позволять его матери навещать их на выходных на один день. Ему никогда не разрешали. Но он был рад, потому что после визита к ним у матери всегда было прекрасное настроение. По будням она работала в своем кабинете в их квартире. Дверь всегда оставалась закрытой, и Джисону было запрещено ее беспокоить. Он до сих пор понятия не имел, чем она занимается; он просто знал, что это требует много времени, проведенного за компьютером. В их квартире было три спальни: самая большая была у его мамы, средняя была переоборудована в ее кабинет, а самая маленькая принадлежала Джисону. В тот день в школе не было занятий. Джисона заперли в его комнате. Это было единственное место в доме, где он чувствовал себя в безопасности. Это была его территория: он мог быть самим собой, он не находился на линии огня, он наконец-то чувствовал себя комфортно. Вскоре после того, как он проснулся тем утром, он услышал, как хлопнула дверь кабинета матери. Иногда она открывалась снова, когда мать выходила на кухню или в ванную. Но Джисон давно научился прятаться, чтобы случайно не столкнуться с ней в такие моменты. Он совершил ошибку, наткнувшись на нее после того, как она однажды решила воспользоваться ванной. Он заставил ее ждать. В наказание за это ему неделю не разрешали спать на постельном белье. Он простудился после ночей, проведенных в ознобе, и все, что она могла сказать, это то, что он сам виноват. Во время его болезни она избегала его больше обычного. Он был рад. Если бы она заразилась, он не мог представить, какое наказание его ожидало. В те дни в его комнате было не так уж много занятий. У него была пара мягких игрушек, которые мама, в порыве щедрости своей, подарила ему на день рождения. На полке также стояла коробка с карандашами и тетрадками, но он хотел сохранить бумагу в них. Он делил день между играми с плюшевыми белкой и медведем, включал лампу и прятался с ней под одеялом, чтобы сделать теневые куклы, и сочинял истории в голове. Его шторы оставались задернутыми, потому что он предпочитал темноту. Внутри комнаты он был спеленан, как в тех объятиях, которые его одноклассники в школе получали от своих родителей. Джисон привык к таким дням. Но когда настенные часы показывали приближающиеся к девяти вечера стрелки, живот Джисона болел уже несколько часов. Ему запретили брать что-либо из кухни без разрешения. Но он дрожал при мысли о том, чтобы потревожить маму и попросить. Время близилось к девяти часам вечера, но он весь день ничего не ел. Для пятилетнего мальчика это означало, что его трясло и мучила невыносимая головная боль. Тело казалось пустым и холодным. Оно периодически издавало булькающие звуки. Слезы навернулись на глаза и, несмотря на все усилия, текли по щекам. Ему было неловко и больно, и он понятия не имел, как это остановить, не причинив еще больше дискомфорта и боли. К десяти часам вечера Джисон заставил себя встать со своей узкой односпальной кровати. С головокружением и дурнотой он, спотыкаясь, вышел из комнаты и пошел по коридору в кабинет матери. Снаружи доносился бешеный стук по клавиатуре. Джисон замер перед дверью, сжав кулак. Но в конце концов отчаяние победило, и он легонько постучал в дверь. Печатание оборвалось: "Мама", — позвал он, едва сдерживая рыдания. Голос его был хриплым и дрожащим, в нем слышалась смесь боли и ужаса. "Мама, я очень голоден". Ответа не было. Секунды тянулись, горло Джисона сжималось, и слезы хлынули все более густым потоком. "Мама, пожалуйста, можно мне что-нибудь поесть?" Джисон стоял не долго, но ноги у него дрожали и подкашивались, словно соломинки. В итоге он сел на пол, прислонившись плечом к дверному косяку. Чтобы облегчить боль в голове, он повернулся так, чтобы упереться лбом в прохладную дверь. Это на мгновение утихомирило бушующее пламя, но вскоре оно снова вспыхнуло, и Джисон задрожал от боли. Он обхватил руками ноги, прижимая их к груди: "Мам, я очень, очень голоден. Можем мы сейчас что-нибудь поесть?" Он снова постучал пальцами по двери. Отсутствие света и недостаток сил, не давали ему расслышать. Но в квартире висела тишина, так что не было никаких сомнений, что мать Джисона его слышала. Джисон замолчал, ожидая ответа. Мать, возможно, и услышала его, но это не означало, что она собиралась что-то предпринять. И она этого не сделала. Только ближе к полуночи. Через некоторое время Джисон окончательно сдался и улизнул обратно в свою комнату. Спустя некоторое время мама позвала его, чтобы он посидел и молча подождал за столом, пока она готовит им лапшу быстрого приготовления. Все тело Джисона пульсировало, он едва мог бодрствовать. Мать совсем с ним не разговаривала. Он знал, что она злиться из-за того, что он стучался в ее дверь. За это ему две недели не разрешали смотреть телевизор. И заставили еще раз выслушать историю о том дне, когда он родился. Мама Джисона пересказала ее, пока мыла посуду, заставив Джисона вытирать тарелки и столовые приборы, пока он слушал. Его отправили спать сразу после того, как они закончили, спустя несколько часов после того, как Джисон должен был лечь в постель. Усталость преследовала его. Кости болели. Глаза жгло. Желудок все еще болел. Он не стал включать свет, проскользнув обратно в свою комнату, пробираясь в темноте, пока не добрался до одеял и не зарылся под ними. Спрятался.

***

Несмотря на то, что Джисон встречался с Чаном и Чанбином в их студии, чтобы писать, записывать и продюсировать треки, он не может сказать, что стал общаться с ними гораздо чаще, чем раньше. Он был в своей стихии с музыкой, и Чан и Чанбин прекрасно это понимали. Они понимали это лучше, чем кто-либо другой, кого он встречал в жизни. И им было весело записываться. Там Джисон смеялся больше, чем где-либо еще. Но за пределами студии он снова был чужаком. Он никак не мог ходить по дому, чувствуя, что имеет право здесь находиться. Он не знал, чего от него ждет стая. Неужели они могли захотеть провести с ним время? Весь этот эксперимент Доктора Бана привел бы к одному и тому же результату, независимо от того, проводил бы он время с ними или наблюдал бы за ними издалека. На тот случай, если бы он разочаровал их, не появившись на ужинах или киносеансах, осознание того, что он спасает их от траты времени на него, было достаточным утешением. Самое меньшее, что он мог сделать, чтобы искупить свою вину за участие в этом бессмысленном эксперименте, – это выполнять свою часть работы по дому. Он только что закончил выносить мусор из мусорных ведер на кухне, когда решил проверить, что приготовить самому на ужин. Он открыл шкаф, который они для него вычистили, и обнаружил, что там все так же чисто, как в день переезда. Джисон застонал. Он даже не заметил, что у него заканчивается еда. Хан взял пальто и сумку из своей комнаты. Он проверил, что карточка все еще в кармане пальто – так оно и было, потому что она никогда не покидала его – и поплелся в коридор, чтобы надеть свои потрепанные ботинки у двери. Лаборатория платила ему за то, что он был их подопытным кроликом для этих испытаний, и на эти деньги Джисон жил. Без них ему пришлось бы пойти и найти работу; и хотя это было возможно, он не предпочитал этого делать. Его ботинки шлепнули по деревянному полу, когда он их бросил, и последовал за ними, присев. Завязав второй шнурок, Джисон замер в ту же секунду, как на него опустилась тень. Минхо маячил рядом, подкравшись к нему, заметив, как тот завязывает шнурки. Лицо его не выражало никаких эмоций, он стоял с беззаботным, самоуверенным видом. С первой же встречи Джисон отметил родинку на его носу и длинные ресницы, которые делали его еще более похожим на классическую статую. И то, как он стоял, застыв, словно мертвый, изучая Джисона, сидевшего на земле, нисколько не повлияло на его мнение. Он избегал Минхо так же, как и остальных, поэтому не мог сказать, что хорошо его знал, но чувствовал, что Минхо так же неуловим с ним, как и он сам. Минхо промолчал, и Джисон поднял брови, пожав плечами, пожалуй, более агрессивно и обвиняюще, чем следовало. Минхо лишь ухмыльнулся в ответ, и из его носа вырвался легкий смешок, похожий на презрительную усмешку. Джисон еще больше ощетинился: "Что?" — Куда ты идешь? — Зрачки Минхо расширились, и хотя его голос был ровным, Джисон подумал, что Минхо пытается обратить обвинение против него. — Чтобы добыть еду. А что? — Он не отступал. — Опять лапша быстрого приготовления? У Джисона побежали мурашки от насмешек Минхо. Он ничего не мог поделать с тем, что это было единственное, что он умел готовить. Кто бы его научил? И он плохо справлялся с рецептами из интернета, когда дело касалось готовки. Он обходился тем, что умел. И ему не нравилось, как Минхо его за это осуждал: "Да. А что?" — Ц… — Ухмылка Минхо все еще не сходила с его лица, но на этот раз он к ней добавил легкое покачивание головой. Он откинулся на бок, словно расслабляясь, и Джисону не понравилось, насколько он был напряжен рядом с ним. Минхо подождал, прежде чем что-то сказать. — Подожди там. Пока Джисон в недоумении сидел на корточках, Минхо схватил с вешалки пальто и сунул ноги в ботинки. Ли никогда не развязывал шнурки, чтобы можно было быстро их надеть и снять. Джисон предпочитал каждый раз проверять, насколько туго затянуты должны быть шнурки, но каждый раз по-своему. Когда он был готов, Минхо вернулся в прежнее положение: "Заканчивай шнуроваться". Джисон шокирован, он подчинился и встал лицом к Минхо. Альфа был немного выше его, поэтому ему пришлось смотреть вверх: "Куда ты идешь?" — Я приглашаю тебя поесть. Признание поразило его, и потребовалось некоторое время, чтобы осознать сказанное. К тому времени Минхо протиснулся мимо него и открыл дверь. Джисон резко обернулся и поспешил за ним, почти ни о чем не думая, кроме как о том, как понять, почему старший хочет пойти с ним поесть. Минхо, не удостоив его больше взглядом, бросился через палисадник на улицу. Ли шел быстрее Хана, поэтому он почти бежал, пытаясь не отставать, дыша с трудом. — Что ты имеешь в виду? — Наконец выпалил он. — Это значит, что я приглашаю тебя на ужин, Хан Джисон. Не волнуйся, я заплачу. — Но почему? — Потому что если я еще раз увижу, что ты ешь лапшу быстрого приготовления, я выброшу твою обувь, и ты не сможешь выйти и купить ее еще. Джисон фыркнул: "Это меня кормит". — Плохо. Я прослежу за тем, чтобы ты хоть иногда нормально питался. Джисон не знал, обижаться ему или быть благодарным. Он решил, что последнее более приемлемо, поэтому он кипел от благодарности. К счастью, молчание, повисшее между ним и Минхо, не было неловким. Они продолжали идти по тротуару, пока не вышли на оживленную торговую улицу неподалеку, где ряд ресторанов был полон посетителей. С наступлением сумерек в магазинах включили освещение, подсвечивая кухни и обеденные зоны. Зонтики были установлены, чтобы прикрыть столики на улице, хотя Джисон был уверен, что дождя в эту ночь не будет. Помимо ресторанов, по обе стороны улицы располагалось несколько благотворительных магазинов и магазинов шаговой доступности. Но Джисон и Минхо прошли мимо них и направились прямиком к ресторану, который уже отметил Минхо. Он вошел, явно зная это место, и встал в очередь. Как и ожидал Минхо, Джисон держался рядом с ним. Хотя этот ресторан был не самым оживленным, там все равно набилось приличное количество незнакомцев. Их любопытные взгляды и дерзкий внешний вид заставляли его сердце биться чаще; он попытался отвлечься, изучая меню, прикрепленное к доске рядом со стойкой, где делались заказы. К этому моменту в желудке поселилось гнетущее чувство голода. — Пожалуйста, возьмите что-нибудь с овощами, — протянул Минхо, даже не взглянув на него. Джисон закатил глаза. Он выбрал карри, которое хотел попробовать, кивнув себе за свой выбор. Он повернулся к Минхо, чтобы получить знак одобрения, но встретил на себе его непроницаемый, неподвижный взгляд, прожигающий его насквозь. Джисон моргнул. — Не закатывай глаза, Хан Джисон. Его слова были спокойны, даже несмотря на язвительность, но Джисон не мог себя остановить. Минхо был полон слов. Расправив плечи, он сделал шаг к старшему и наклонился, намеренно выждав секунду, прежде чем снова закатить глаза, на этот раз гораздо более преувеличенно и с приподнятой бровью. Он наклонил голову, когда Минхо тоже наклонился, принимая вызов. Он покачал носом, надеясь разозлить Минхо еще сильнее. Однако альфа лишь усмехнулся, прижав указательный палец ко лбу Джисона и оттолкнув его назад. Пока Джисон приходил в себя, гордость переполняла его грудь. Он с легкостью разоблачил фальшивые угрозы Минхо. Улыбка, расплывшаяся на лице Ли, шла ему, подумал Джисон. Его зубы выпирали, а глаза сверкали; он улавливал это мерцание, даже когда они были плотно зажмурены. Как только Минхо вновь обрел самообладание, настала их очередь заказывать. Альфа слегка кивнул в знак одобрения его выбора. И они проскользнули за столик в дальнем конце ресторана. Джисон теребил бумажную салфетку, разложенную перед ними, комкая ее и разглаживая. Минхо, похоже, не впечатлился, но и не стал его ускорять. "Ты, значит, какой-то гурман?" — спросил младший Минхо, предполагая, что тот все будет сидеть, пока Джисон не заговорит первым. — Если под этим ты подразумеваешь, что я ем еду, то ты прав. — Тогда я тоже один из них. Лапша быстрого приготовления — это еда. Минхо поморщился: "Неважно". Он прикусил язык и пристально посмотрел на Джисона: "Я много готовлю, да". — А какое твое любимое блюдо? — Хм, — он откинулся назад, непринужденно и расслабленно. — Мне очень нравится говядина по-веллингтонски, которую я однажды приготовил для Феликса. Но я могу есть практически все. — А ты можешь приготовить практически все, что угодно? — Я бы не заходил так далеко. Ты на всех инструментах играешь? — Он двинулся вперед, снова наклонив голову в знак вызова. Джисон ответил, расставив локти так, чтобы они опирались на подлокотники, в надежде, что это придаст ему суровый вид чуть больше. Джисон поднял подбородок: "Возможно, я смогу, если постараюсь". Минхо снова фыркнул: "Хорошая попытка". — Что? Ты сомневаешься в моих способностях? — Я не сомневаюсь в твоих способностях. Я сомневаюсь в масштабе твоих способностей. — Как будто я сомневаюсь в масштабах твоих. — У создания музыки и кулинарии, вероятно, больше общего, чем ты думаешь. Судя по тому, что я слышал от Чана и Чанбина, их можно как-то связать. — Они не так уж и похожи. Я умею играть музыку, но не умею готовить, — Джисон быстро отклонил попытку Минхо уговорить его заняться готовкой. Как бы это ни было похоже на что-то другое, он так и не освоил ее. Хан не хотел устраивать пожар в доме стаи, попробовав что-то приготовить. Минхо, может, и рад, что попробовал, но ему придется проглотить эти слова. — Чан умеет сочинять музыку и готовить. — Чан-хен умеет многое. Чан-хен умеет готовить и плавать. Минхо бросил на него сердитый взгляд. Джисон понимал, что это удар ниже пояса, но неумение Минхо плавать было общеизвестно в стае, и даже Джисон слышал об этом. Но, как и то, как он притворялся сумасшедшим, чтобы спасти свою репутацию, Минхо на самом деле не беспокоило это. Он мог держаться от них на расстоянии и уклоняться от ответа, но он не мог игнорировать этот факт, чистый и очевидный. — А ты чемпион страны по плаванию, да? — вступил в свою защиту Минхо. — Нет. Но я готов поспорить, что плаваю лучше тебя, даже если и не так уж хорошо. — Да ну? — Минхо, возможно, хотел изобразить устрашение, но не мог скрыть, как загорались его глаза и как уголки губ приподнимались при их движении. — Тогда ты хочешь пойти и проверить эту теорию? Джисон изобразил гримасу: "Я бы не хотел, чтобы ты случайно утонул, пытаясь доказать свою гениальность". Минхо цокнул языком и шлепнул Джисона по голове; Джисон размахивал руками, пытаясь отбить удар Минхо. Старший безумно смеялся, когда Джисон каждый раз промахивался, широко раскрыв глаза и выставив зубы. После этого он уже не мог сдержать ухмылку; Джисон даже забыл о мести за удар по голове. Правда, после этого он высунул язык, просто чтобы проявить мелочность. Джисон не мог этого описать. Он мог вести себя с Минхо по-детски, как никогда раньше. Он открывал рот или двигался телом, прежде чем успевал все обдумать, испугаться и навсегда скрыться. С Минхо у него отключились фильтры. К счастью, им принесли еду, когда они уже убрали свои сражающиеся руки. От запаха карри у Джисона потекли слюнки, и как только блюдо оказалось перед ним, и они с Минхо поблагодарили официанта, он с радостью сгреб его. Еда согрела желудок, а ее тяжесть утолила какую-то внутреннюю потребность, которую он до этого момента не замечал. Хану показалось, что Минхо мягко улыбнулся ему, но его глаза так быстро двигались во время еды, что он не мог быть уверен. Они не разговаривали во время трапезы. Но, как и в прошлый раз, неловкости не было. Они одновременно поняли, что, не обращая внимания друг на друга, они ценят еду. Их миски были пусты, когда они снова посмотрели друг на друга. Улыбка Минхо была самодовольной: "Надеюсь, благодаря этому ты не умрешь от сердечного приступа в ближайшее время и не потеряешь сознание от недостатка питательных веществ". — Я все еще могу сделать это, просто чтобы досадить тебе. — По какой-то причине меня это не удивило бы. Джисон насмешливо ухмыльнулся, блеснув зубами. — Когда ты так делаешь, ты выглядишь как персонаж из фильма ужасов. — Везет же тебе. Хочешь, я за тобой погоняюсь, чтобы было реалистичнее? — Что? Ты и правда веришь, что злодеи из фильмов ужасов существуют? Ты все еще прячешься от них под одеялом, Джисон-а? — Нет. Но я уверен, что ты прячешься. — Да ну? Думаю, на это можно смело поспорить. Хочешь проверить? — Что? Посмотрим с тобой фильм ужасов, чтобы доказать, что мы оба не испугаемся? — Что с того? Нервничаешь? Они с Минхо постепенно сближались, склоняя головы, подзадоривая друг друга. Минхо изо всех сил старался спрятаться за беспечной, напускной скукой, но его глаза сияли, когда он шутил. Джисон полагал, что и он немного такой же. Вот только он защищался острым языком и вспыльчивым характером. Было весело быть, существовать даже если он не знал, были ли эти резкие слова и взрывы гнева подлинной, неотъемлемой частью его натуры. Минхо не сдавался. Что бы ни случилось, он, казалось, не собирался отступать первым. Несмотря на то, как часто Джисон убегал от людей, к Минхо он такого желания не испытывал. Он хотел оставаться на своем уровне, утвердиться в качестве достойного противника. — Нервничаю из-за чего? Из-за того, что ты с криками выбежишь из комнаты? — Тогда ты это сделаешь? Посмотришь со мной фильм ужасов? Джисон вздохнул, смирившись со своей участью. Впрочем, его это ничуть не волновало. Минхо выглядел так, будто хотел этого; он не мог не согласиться: "Да, ладно. Но только если будет попкорн". Минхо в итоге выпал из их противостояния, быстро моргая, а шок стирал ухмылку с его лица. Победа разлилась по венам Джисона. Минхо закашлялся, чтобы прийти в себя, но ущерб уже был нанесен. Ему пришлось снова податься вперед, чтобы присоединиться к пузырю, образовавшемуся вокруг их стола. — Серьезно? Ты сделаешь это? — Я бы не стал лгать. — Ого. Никто раньше не хотел смотреть его со мной, — в голосе Минхо не было особой грусти; но в его взгляде на Джисона слышался оттенок удивления. — А остальным они не нравятся? — Нет, не совсем. Все круто. Теперь я могу смотреть их вместе с тобой. Это зажгло что-то умирающее в сердце Джисона, вернув его к жизни. Он надеялся, что Минхо не заметит, когда его дыхание стало прерывистым. Он быстро добавил: "Тогда тебе придется выбрать кого-то со злодеем, похожим на меня". — Это будет несложно. — Да ладно тебе, — заныл Хан. — Я не выгляжу таким уж уродом. — Ты прав. С такими щеками сложно выглядеть таким устрашающим. — Эй! Уверен, что есть много злодеев с очаровательными щечками. Минхо вздохнул, скрестив руки на груди: "То секунду ты утверждаешь, что невиновен, то в следующую — что ты злодей. Кажется, ты никак не можешь определиться". — Эти два понятия могут сосуществовать. — В какой вселенной? — В этой, судя по всему. — Быть одновременно невинным и злым? — Нет, — Джисон снова закатил глаза, несмотря на Минхо. — Эти пухлые щечки сами по себе не являются чем-то уродливым, но это не делает их и их обладателя неспособными совершить преступление. — Так что, судя по всему, все это было просто апелляцией. — Я рад, что ты меня понял, — Джисон знал, что эти слова значили гораздо больше, чем просто поверхностная ситуация. Вопреки ожиданиям, он не скрывал этого. Самым пугающим было то, что он принимал какие-то отношения с Минхо. Он не любил быть слишком уязвимым. — Рад услужить, — Минхо помедлил, но в конце концов довольно громко выпалил. — И нам придется выключить свет! — Он подпрыгнул на стуле, положив руки на стол по обе стороны от миски. Шум привлек любопытные или раздраженные взгляды окружающих посетителей, которые пристально всматривались в них. В любой другой ситуации это заставило бы Джисона замкнуться, почувствовать себя зажатым и выставленным напоказ. Но рядом с Минхо это ощущение было сдержано. Он был частью чего-то, частью коллектива, чего никогда раньше не испытывал. Он стал смелее. Минхо не покраснел, но громко, с придыханием рассмеялся и, откинувшись на спинку сиденья, посмотрел на свои колени. Видя альфу в таком состоянии, Хан еще больше проникся к нему симпатией – хотя тот и так уже был поражен. "Извини", — Минхо почесал затылок: "Я могу быть громким". Джисон тоже расслабился в кресле. Несмотря на их предыдущие шутки, он не выглядел особенно угрожающе. Но что-то в этой вызывающей позе ему не нравилось. Он уважал Минхо. Он не стал бы принижать то, что явно было ему не по душе: "Зачем тебе извиняться? Нечего из-за этого переживать". Минхо молчал, глядя куда-то вдаль, и размышлял над словами Джисона. Хан позволил ему заниматься своим делом, ожидая его следующего шага. Судя по тому, что он уже успел узнать о Минхо, было ясно, что тот часто действовал спонтанно. Джисону нравились неожиданности и искренность. Он не хотел пытаться понять, как все происходит, он просто хотел следовать за ним. — Скоро я буду готовить для тебя. А ты приходи и смотри. Ликование заставило Джисона снова улыбнуться: "Я бы с удовольствием. Если ты не против". — Иначе я бы не стал предлагать. Позволь мне. Сказать, что у Джисона не было никаких комплексов, было бы ложью. Но на этот раз, в порыве доверия, вызванном странными силами, которые он не мог постичь, он отбросил их. Он мог выбирать. И это было для него самым важным.

***

Чонин не поверил Минхо, когда тот рассказал им всем, что Джисон присоединится к ним на киносеанс. Но, обдумав то, что происходило в последнее время, он наконец заставил себя принять это как факт. Он не знал, как Минхо это делал, но он уговаривал Джисона пойти с ним на ужин чаще, чем Чонин видел его за все время своего пребывания у них дома. И в редких случаях их заставали за совместной готовкой. Обычно Минхо никого не подпускал к себе на кухню; но Джисону разрешалось крутиться вокруг него и выполнять небольшую работу, чтобы помочь. Когда стая задавала ему вопросы, Минхо был таким же уклончивым, как обычно, поэтому они сдались. Но инопланетянин, не имевший представления о человеческих эмоциях или обычаях, мог сказать, что у него есть слабость к Джисону. И Чонин тоже не мог дождаться его появления рядом. Джисон был для него настоящей загадкой, и теперь, когда у них что-то получилось, он был невероятно счастлив. По словам Чана и Чанбина, он был эффективным, блестящим в работе и невероятно талантливым. Но если Джисон и был похож на своих товарищей, то они тусовались на работе. Только в неформальной обстановке они могли узнать его поближе. Чонин улыбался, раскладывая закуски на вечер. Тарелка чипсов, выбор шоколада и разное печенье. Он уже сговорился с Феликсом, какой фильм они заставят стаю посмотреть сегодня вечером. Он надеялся, что Джисон его не видел, чтобы его первый раз навсегда остался связан с ними. Его поставили дежурить, потому что в тот день у него была ранняя лекция, и он вернулся из университета уже к обеду. От волнения он не удосужился сделать еще какую-либо работу за день, не в силах сесть и усидеть на месте достаточно долго, чтобы сосредоточиться. Джисон, как обычно, заперся в своей комнате; но Чонин предположил, что он набирается сил на предстоящую ночь. Чонин понимал. Иногда их может быть много. Шаги топали по лестнице; Чонин даже не поднял глаз. Руки обхватили его талию и притянули к себе, крепкая грудь коснулась его спины. Он впитывал дополнительное тепло, но лишь на секунду, прежде чем попытался вырваться, борясь с неумолимой хваткой. На самом деле, это была игра, в которую он играл со своими товарищами по стае. Никогда не серьезно. Однако освежающий запах беты продолжал цепляться за него даже после того, как он начал стонать и жаловаться, чтобы он отпустил его. Сынмин хихикнул, сжимая его крепче. Чонин фыркнул: "Перестань, Ким Сынмин". — Что ты собираешься с этим делать? — Сынмин укусил его за ухо. — Ням-ням. — Фуууууу, — он толкнул Сынмина сильнее, так что смог высвободиться. Он пнул его по лодыжкам, но тот увернулся и с насмешкой высунул язык Чонину. — Чего ты вообще хочешь? — Я пришел помочь, но вижу, я тебе больше не нужен, — он притворился, что плачет, но это продлилось недолго, прежде чем Сынмин рассмеялся над собой. Чонин бросил на него невозмутимый взгляд. Сынмин вернулся совсем недавно, но за это время Чонин закончил все обустраивать – не то чтобы дел было особенно много. Сынмин работал в городском совете – неплохая работа для недавнего выпускника юридического факультета. Наряду с музыкантами, он был самым амбициозным в профессиональном плане из всех. — Все верно. Тебе просто нужно стоять там и выглядеть красиво. Сынмин засиял, широко раскрыл пасть, будто щенок, и рванулся вперед, словно собака, готовая что-то укусить: "А-а-а". Сынмин снова схватил омегу за руки и потянул к себе, а Чонин отклонился, целясь ему в шею. Руки Чонина поднялись к груди Сынмина, быстро толкая его. Он держался до тех пор, пока Сынмин не сдался, устав от сопротивления Чонина. Они переместились на диван, сели плечом к плечу и начали препираться обо всем, что приходило в голову. Если Сынмин уже был дома, значит, и остальные не заставят себя долго ждать. Тем временем они с Кимом начали уплетать закуски. Если остальные хотели есть первыми, им следовало бы приехать раньше. Однако Чонин намеренно избегал шоколада. Он видел, что Джисон покупает себе шоколад, чтобы перекусить. Сынмин тоже это знал, поэтому так же держался подальше. С лестницы послышались более легкие шаги; тихий топот по сравнению с Сынмином. Чонин рванул голову к лестнице, словно на ней взорвалась бомба. Джисон спустился к ним, закутанный в огромную толстовку с капюшоном и спрятав руки в свитерных лапах. Оба, Чонин и Сынмин, сидели выпрямившись, настороженные, как сурикаты. Увидев их, Джисон замер у подножия лестницы, сглотнув. Каким-то образом он сливался со стеной, не двигаясь ни на дюйм. Когда он смущался, он замыкался в себе, сливаясь с окружением. Он делал это все реже и реже с ними, но иногда все еще случалось – чаще с людьми, которые не были Чаном, Чанбином или Минхо. Есть надежда, что этот киносеанс изменит это. Джисон глубоко вздохнул, прошел в гостиную и сел на противоположный конец дивана от Сынмина и Чонина. Его улыбка дрожала, но была искренней. — Как дела, Джисон? — спросил Сынмин, становясь все более уверенным. — Я в порядке, спасибо. Как дела на работе и в университете, ребята? — Хорошо. Все по-старому, правда. — Занятия прошли хорошо, спасибо, что спросил, — Чонин заметил, что они с Джисоном теребят руки, лежащие на коленях. Он почесал голову. — Много чего успел сделать? Джисон отвел взгляд, его нога начала подпрыгивать: "Не совсем. Я работал над музыкой и смотрел документальные фильмы". Сынмин кивнул: "Звучит отлично". — Ты этим каждый день занимаешься? — Чонину захотелось ударить себя, как только он это выпалил. Им нужно было быть осторожнее с Джисоном. Он мог снова его спугнуть. Но Джисон лишь положил руку на затылок: "Ну, э… нет, не всегда. У меня, эм, тоже иногда бывают занятия". Чонин обменялись недоуменными взглядами с Сынмином: "Какие занятия?" — Я тоже учусь в университете. Но с самого начала я все занятия проходил заочно. — А? — Чонин резко подался вперед, словно этот дюйм ближе к Джисону поможет ему лучше понять, что тот говорит. Он не мог поверить, что Джисон все это время был студентом университета, как и он сам. Он был уверен, что они слышат об этом впервые. Джисон тоже выглядел сбитым с толку, потому что они не знали: "Извините. Разве доктор Бан вам не сказал?" Чонин и Сынмин покачали головами: "Честно говоря, доктор Бан не так уж много нам о тебе рассказал". — Ой. Никто из них не спросил Джисона напрямую, чем он занимается большую часть времени, поэтому Ян предположил, что подобный шок – часть последствий. Чонин нервничал, его переполняли вопросы. Джисон учился в том же университете, что и он – если бы это был другой университет, он бы обязательно уточнил, не так ли? – как он мог не ожидать, что тот захочет поинтересоваться? — Что ты изучаешь? — Он начал с простого. — Эм, я изучаю музыку, — он посмотрел на Чонина исподлобья, словно собирался постепенно раздеваться. — Ты же занимаешься образованием, да? — Да, именно так. Кто-то же должен учить будущих детей, — Чонин гордо пожал плечами. — Жаль, что это ты. Я скорблю по будущим поколениям, — Сынмин подмигнул Джисону. Чонин в ответ шлепнул его по руке. — Я думаю, Чонин станет отличным учителем, — ухмыльнулся Джисон, заметно оживившись теперь, когда всеобщее внимание уже не было на нем. — Не будь как все, Джисон. Перестань тешить его самолюбие. — Какое самолюбие? Уверяю тебя, оно не такое большое, как твое, — Чонин подпрыгнул на диване, чтобы Джисон оказался рядом с ним; команда объединилась против заклятого врага Чонина: его собственного возлюбленного. — У меня, по крайней мере, есть чем кормить свое. Твое же — просто объедение ложной пищи заблуждения. — У меня достаточно ресурсов, чтобы пополнить свое, большое спасибо, — Чонин на мгновение замер, осознавая происходящее. — Не то чтобы я позволял своему эго контролировать какие-либо грани моего таланта. Я просто чрезвычайно талантлив, — он решительно кивнул. Сынмин молча наблюдал, и на его лице проступало раздражающее, покровительственное удовлетворение, пока Чонин все глубже зарывался в яму. Черт бы побрал Сынмина и его дурацкие ловушки! Нежное, успокаивающее похлопывание по руке заставило его повернуться к Джисону, глаза которого щурились от беззвучного смеха: "Не волнуйся, Чонин-а. Ты такой милый, так что тебе все сойдет с рук, каким бы раздутым ни было твое эго". Сынмин разразился неудержимым смехом, а Чонин застонал и опустился на сиденье, сгорбившись на диване, напрягая шею: "Только не ты!" — Чонину просто нужно принять, что он ребенок, и к нему всегда будут относиться соответственно. Джисон серьезно кивнул Чонину, словно наконец-то подписывая договор о передаче всех своих сбережений. Он не понял, когда Джисон сменил сторону, но ему это ничуть не понравилось: "Когда-нибудь Чонин признает, что он очаровательный". Джисон изобразил воркование и пощипал Чонина за щеку, а затем согнулся пополам и рассмеялся. Сердце Чонина замерло. Что-то в том, как непринужденно выглядел Джисон, обнимающий себя и открывающий рот в форме сердца, позволило Чонину увидеть, насколько он прекрасен. Словно он хотел, чтобы с ним нянчились и защищали его. — Спасибо, Джисон, — Сынмин пристально посмотрел на Чонина. — Почему ты нас не слушаешь? Чонин закатил глаза, отворачиваясь от Сынмина. Джисон выглядел ненамного лучше, лучезарная улыбка. Единственный раз, когда Чонин пожалел об этом, Джисон не стал его сторониться. Теперь же он вызывал у Чонина покалывание. Он не был таким с тех пор, как его обхаживала стая; и отсутствие контроля нервировало его. О том, чтобы снова вернуться к этому, не могло быть и речи, поэтому он отмахнулся. — Я вам не верю, потому что вы оба идиоты. Сынмин и Джисон обменялись взглядами, и Чонин понял, что это было обещанием сговориться против него своими нелепыми заявлениями. К счастью, он не успел их оставить, потому что щелкнул замок входной двери, и коридор наполнился гулом звуков, доносившихся от парней, возвращавшихся с работы. Джисон провел большим пальцем по костяшкам пальцев; Чонин гордился тем, что тот остался на месте, чуть-чуть придвинувшись ближе к Чонину. От того, как сильно раскраснелись его щеки, на лице младшего появились ямочки. Новые товарищи по стае оставили свои вещи в других комнатах, а затем вернулись и снова устроились в гостиной. К тому времени вернулся и Чан, и все было готово. Чонин и Феликс добились своего, и их фильм тут же включили. Чонин удобно устроился рядом с Джисоном, который все еще крепко прижимался к нему. Он был осязаемым и реальным; после того, как Джисон так долго жил словно призрак, его материальность была почти сверхъестественной. Его рука была мягкой и теплой, неотъемлемой частью его самого. Джисон, все еще сохраняя сдержанность, вмешивался в разговоры, которые вели участники группы до и после фильма, поскольку, как ни странно, они почти все время молчали. Он часто подыгрывал Минхо, Сынмину и Чанбину, что, как мог предсказать Чонин, было лишь предвестником хаоса. — Ты вообще-то хоть один фильм смотрел? — Чанбин указал на Джисона, когда вечер подходил к концу. Джисон сел и скрестил руки на груди, возмущенный: "Да. Наверное, гораздо больше, чем ты. Просто я расширяю границы тех пяти, которые могу вспомнить слово в слово". — Могу это подтвердить, — Минхо не упустил возможности подразнить Чанбина. — У него за плечами довольно обширная коллекция. Джисон проницательно кивнул Чанбину, Минхо его поддержал. Чанбин бил кулаками по мускулистой руке Чана, жалуясь на то, что на него нападают. Чан морщился от боли, не в силах уклониться от атак Чанбина и, следовательно, ничего не делая с его бедственным положением. Вечер был таким же, как и любой другой киносеанс в их компании. Джисон вписался в общую картину, словно недостающий кусочек пазла. Чонин закончил день с улыбкой.

***

Была суббота, и мама Джисона пошла в гости к своей стае. Примерно час после ее ухода в квартире царил полумрак. Джисон по привычке заперся в своей комнате, хотя это был не первый раз, когда она уходила на целый день к своим друзьям. Измученный прятанием под одеялом, он осторожно выскользнул из комнаты и направился в гостиную. Это было похоже на прогулку по заброшенному дому спустя сто лет после смерти последних жильцов. Диван скрипнул, когда он сел, отчего Джисон невольно напрягся. Каждый раз, выдыхая, он представлял, что пуля пролетает сквозь комнату. То ли его уши привыкли к звуку, то ли комната привыкла, но вскоре окружение дало ему понять, что он один. Он прикусил губу и пошевелил пальцами ног, вытянувшись на диване. Джисон знал, что у него в запасе много часов на весь день. Джисон переместился в комнату, чтобы одеться, и вернулся в гостиную. Только в те дни, когда матери долго не было дома, Джисон мог воспользоваться гостиной. Он взял пульт из тумбы с телевизором и включил экран. Это был единственный день недели, когда он мог смотреть мультфильмы, поэтому он устроился на диване и включил детский канал. Должно быть, он пролежал так несколько часов, потому что его снова насторажило урчание в животе. Хан вздрогнул, взглянув на настенные часы, показывавшие начало дня. Он досмотрел серию и поплелся на кухню. Джисон притащил стул из-под обеденного стола и поставил его перед столешницей. Он собрал все ингредиенты и наполнил кастрюлю водой. Забравшись на стул, Джисон напряг конечности и корпус, чтобы удержать равновесие. Теперь, когда он был высоко, он мог работать эффективнее. Он начал кипятить воду и, как только она закипела, добавил лапшу быстрого приготовления. Он взглянул на часы и мысленно установил таймер – все еще не разобрался, как установить таймер на плите. К этому времени Джисон научился готовить одно блюдо сам: лапшу быстрого приготовления. Он всегда обедал сам по субботам, когда мамы не было дома, потому что невозможно было предсказать, во сколько она вернется. Но это придавало ему уверенности, что в его арсенале есть хоть что-то. Даже если это было что-то совсем простое, он гордился собой, когда готовил. Слить обжигающе горячую воду всегда было самой сложной частью испытания. Ему приходилось спускаться со стула, тянуться и хватать кастрюлю с плиты, а затем нести ее вниз и идти к раковине, чтобы на своих коротких ножках слить воду, не пролив ее на себя. Он обжегся, когда в первый раз пытался поднять ее над раковиной, не добившись нужного угла и ударив кастрюлю о керамику, от чего вода отскочила назад и вылилась ему на руки. Когда вечером мать увидела ожоги, она отобрала у него плюшевые игрушки на два дня. К счастью, на этот раз он был в безопасности и сумел слить всю воду. Он высыпал лапшу в миску, добавил приправу, перемешал и отнес к дивану. Джисон решил сегодня побаловать себя и поесть перед телевизором, который он не выключил, пока готовил обед. Он пришел в разгар серии, но быстро сообразил, что происходит. Хан просидел так еще около часа, прежде чем помыть посуду, стоя на стуле перед раковиной. Он ушел, когда началась передача, которая ему не особенно нравилась и выключил телевизор. Он терапевтически прислушивылся к журчанию воды, пока мыл посуду, тыкая и лопая пузырьки от моющего средства. Когда его выдуманные игры с раковиной, полной мыльной воды, и двумя пальцами, вылепленными в форме персонажа, подошли к концу – когда вода остыла – он вылил ее и принялся раскладывать посуду по шкафам. Под напевание Джисона вслух это не заняло много времени. После этого он замешкался посреди гостиной, раздумывая, что делать дальше. Джисон собрал из комнаты свою коллекцию мелков и цветных карандашей, а также чистый лист бумаги из одного из блокнотов. Он сел на колени перед журнальным столиком и разложил перед собой все необходимое. Он убедился, что лист бумаги лежит на старом журнале, чтобы не поцарапать дерево под ним. Банка с карандашами звякнула, открыв море цветов. Они дребезжали, пока Джисон искал нужный оттенок, на секунду приложив кончик к бумаге, прежде чем начать рисовать. Джисон знал, что он не лучший художник в классе. Но ему нравилось рисовать из ничего, создавать что-то из своей головы, даже если это казалось ужасным в ретроспективе. На этот раз Джисон нарисовал радугу, используя все нужные цвета в правильном порядке, потому что он недавно узнал о них. Ее концы балансировали на двух пышных зеленых холмах. С одной стороны, в углу листа бумаги, сияло яркое солнце; с другой – облака, ронявшие крупные синие капли дождя на радугу. Он знал, как устроены радуги, поэтому ухмыльнулся себе за свою точность. Между этими холмами он аккуратно нарисовал поле цветов. Они были разных цветов и такими крошечными, что создание каждого занимало больше всего времени. Для некоторых из них он даже добавил зеленый овал, который играл роль листа. Это заняло много времени, но он был в восторге от своей картины. Он оставил ее на столе перед собой и забрался обратно на диван, чтобы еще немного посмотреть телевизор. К счастью, не очень нравившаяся ему передача закончилась, поэтому он наслаждался текущим фильмом. С наступлением вечера комнату окутала туманная тьма. Джисон вскочил с дивана, чтобы включить яркий свет, почувствовав, как глаза напрягаются от просмотра телевизора. Взглянув на часы, он отметил, насколько уже поздний вечер, и у него перехватило дыхание от мысли, что мама скоро вернется. Канал с мультфильмами отключили на ночь, поэтому Джисон полностью выключил телевизор и положил пульт обратно на место, где его и взял. Он забился в угол дивана, прижав колени к груди, ожидая возвращения матери. Ей понравилось, как Джисон приветствовал ее из «элементарных приличий», когда она возвращалась. Хотя он и не знал, сколько времени это длилось. Прошел еще час, прежде чем он услышал знакомый щелчок открывающейся входной двери. Она молча повесила пальто, сбросила туфли, поставила сумку на тумбочку и заглянула в комнату. Ее лицо было бесстрастным, пока она осматривала пространство; Джисон еще глубже вжался в угол дивана, крепче обхватив ноги. Мать протопала сквозь комнату, пока не оказалась по другую сторону журнального столика, сжав брови и губы. Она резко и грубо щелкнула пальцем по карандашам и бумаге на столе. Джисона осенило, и он поморщился: "Что это?" — бесстрастно спросила она. Джисон вцепился в ткань брюк, теребя ее. Он нарочно смотрел на колени, не в силах выдержать ее злобный взгляд. Она только что вернулась, и ее первой мыслью было сделать ему выговор за что-то. Хан задыхался, сильнее вжимаясь в спинку дивана. Прежде чем он понял, что играет в игру, он уже проиграл. Он давно знал, что был для нее бельмом на глазу, что не заслуживал ни любви, ни уважения. Но это не делало менее больно: "Это я нарисовал", — тихо признался он, губы его дрожали, когда он снова посмотрел на нее. Женщина усмехнулась, суровая от недовольства. Она скривилась, осуждающе глядя на рисунок, и схватила его со стола быстрее, чем Джисон успел что-либо заметить. Увидев, как она крепко сжимает его, сминая в гневном кулаке, он захныкал и сел на край дивана, задев пол пальцами ног. Она протянула ему рисунок, прямо перед лицом, но так, чтобы он не дотянулся: "Ты же понимаешь, что это дерьмо, да? Ты же не думаешь, что на это приятно смотреть, правда?" Грудь Джисона сжалась, на глаза навернулись слезы. Он едва сдерживал рыдания. Он гордился своим рисунком, но теперь даже смотреть на него было больно: "Прости". — Какой толк в твоих извинениях? Какой толк в твоих извинениях, если они ни черта не исправят? Какой толк в тебе, если ты никогда ничего полезного не можешь сделать? — Чем дольше она говорила, тем громче и злобнее становился ее голос. Джисон вздрагивал при каждом слове, ручьи слез стекали по его плюшевой щеке. Его мать стиснула зубы, практически пуская пену изо рта, глядя на свое самое большое разочарование. Вдохнув чистейшей ярости, она притянула рисунок Джисона к груди и яростно начала рвать его. Она быстро разрывала его пополам снова и снова, а затем отрывала от него более мелкие части. В это время Джисон разразился неконтролируемыми рыданиями. Он жалобно, едва слышным шепотом сквозь слезы, умолял ее: "Остановись! Пожалуйста, остановись!" Его плечи дрожали, и он сжал руки на коленях, впиваясь в них ногтями, потому что решил, что ему тоже нужно почувствовать немного боли. Его мать закричала, швырнув оставшиеся листки бумаги на стол, и хлопья разлетелись во все стороны. Ее взгляд все еще был ледяным, когда она смотрела на него, но гнев в ней только усиливался: "Ты всегда устраиваешь такой беспорядок". Она схватила все еще открытую банку с цветными карандашами и вывалила все содержимое. Карандаши застучали по журнальному столику и полу, продолжая цокать, катаясь по нему и разлетаясь по всей комнате. Ошеломленный Джисон перестал рыдать – не без последней икоты. Его мать, крепко сжав кулаки, бросила на него сердитый взгляд: "Подними". После приказа, она ушла в свою комнату, с грохотом захлопнув за собой дверь. Звук разнесся по комнате, словно взрыв, сотрясая Джисона до костей. Он подождал, пока она не оказалась за другой стеной, прежде чем позволил себе немного затаить дыхание, отяжелев, когда он упал с дивана на четвереньки. Зрение было размытым, но руки работали, словно суетливые муравьи, не переставая дрожать, выискивая потерянные карандаши. Он бросал каждый найденный карандаш обратно в открытую жестяную коробку на журнальном столике, которые звенели о металл. Он подхватывал их как можно быстрее, паникуя и трясясь, а сердцебиение колибри колотилось, словно гигант, в груди. Некоторые, несомненно, закатились под диван. Он никогда не вернет их обратно, потому что тот был слишком тяжелым для него. Мальчик молча оплакивал эти карандаши, надеясь, что это не одни из тех, которые у него были только одного цвета. Собрав все карандаши, которые видел, Джисон подошел к обрывкам своего рисунка. Он снова всхлипнул, сгреб их и выбросил остатки в мусорное ведро. Джисон прижал к груди коробку с карандашами и помчался обратно в свою комнату, свое убежище. Он поставил коробку обратно на полку и зарылся под одеяло, уткнувшись лицом в руки, лежа на животе. Скрывшись от внешнего мира, он снова позволил себе заплакать. Беспомощный и одинокий.

***

Когда остальные члены стаи узнали, что Джисон посещает онлайн-занятия, они решили исправить ситуацию, отправив его в кампус лично. Джисон точно знал, что это была идея Чана. Старший альфа был уверен, что Джисону нужно познать не только жизнь в стае, но и повседневную жизнь, частью которой было обучение в университете. Во время работы в лаборатории он обучался на дому. Он не посещал занятия с другими людьми с четырнадцати лет. Сказать, что в первый день он был в шоке, было бы преуменьшением. Но он справился. И теперь это стало частью его распорядка. По крайней мере, он не был один. Чонин ездил с ним в метро каждый день, не отходя от него ни на шаг. У них сложился своего рода танец. Они вместе приходили ко времени того, у кого было первое занятие, а другой шел в библиотеку, чтобы поработать, пока ждал своего, а потом тот, кто закончил первым, занимал их место, чтобы потом перехватить второго, и они могли вернуться вместе. В те дни, когда занятия были только у одного из них, они все равно шли оба. Джисон уже не раз проводил ранние утра в поезде с Чонином, дремлющим у него на плече. Он часто встречался с университетскими друзьями Чонина. Они любезно принимали его присутствие за обедом или ранним ужином. В голове крутились причины, по которым они на самом деле не хотели его видеть, но у него не было другого выбора, кроме как ходить за Чонином по пятам, словно преданный, но пугливый питомец. Чаще всего рядом был Бомгю, ровесник Чонина, жизнерадостный и энергичный. К собственному удивлению, он даже разговорился с парой однокурсников. Первые сбивчивые приветствия, к полному недоумению Джисона, не стали концом дальнейшего общения. Несмотря на все безумное количество новых социальных взаимодействий, которые он получал(и которые, честно говоря, довольно быстро его истощали), больше времени, проведенного с Чонином, было самым ярким моментом его будней. В поезде они делили наушники и слушали музыку – либо любимых исполнителей, либо что один хотел показать другому, либо собственные работы Джисона; или иногда помогали друг другу быстро закончить какую-нибудь последнюю работу, которую они пытались сделать. Иногда они просто болтали и сплетничали о своих последних университетских приключениях. Впервые у Джисона появились новости о его жизни, которыми он мог поделиться с кем-то. Они склонили головы друг к другу, чтобы не беспокоить рабочих, едущих на работу, или других школьников или студентов, пытающихся проснуться: "Он сам говорил, что омегам не нужно быть здесь, чтобы учиться уходу за детьми, потому что это должно быть естественной, врожденной частью нас. Я мог бы прямо там его прикончить. Типа, извините, я получаю образование для диплома, который мне нужен для работы. Извините, что не все такие альфы, которые хотят контролировать все, где оказываются. Ради всего святого". Чонин прервал свой рассказ о заносчивом альфе в классе, чтобы закатить глаза: "Однажды он оставит своего ребенка с какой-нибудь омегой, и этот омега станет серийным убийцей или кем-то в этом роде. Я, конечно, не хочу этого для ребенка, но я могу себе это представить, потому что он такой придурок". Джисон был возмущен всем пересказом, но не особенно удивлен. Люди слишком серьезно относились к динамике и своей роли в обществе. Он также был благодарен Чонину. Младший не боялся поднимать темы, связанные с динамикой, но понимал, что пока не стоит слишком навязчиво задавать собственные вопросы. Он был чувствителен, но не выглядел так, будто ходит по лезвию ножа, как некоторые другие члены стаи. Не то чтобы он их винил. Он понимал, что быстро произвел впечатление готового взорваться, когда был с ними. Не то чтобы он об этом говорил. Поэтому он был особенно благодарен Чонину за то, что тот согласился. — Потому что все омеги, очевидно, одинаковы, — посочувствовал он другу, не скрывая сарказма. Возможно, он не совсем понимал, что происходит, но не забывал о вечных проблемах. — Ага. Мы все — скромные няньки. Вот такие мы. — И такие элегантные. Чонин откинулся на спинку стула и хлопнул в ладоши, иронично, что его движения были слишком резкими, так что очки сползли на нос. Поправив их указательным пальцем, Чонин поднял брови, глядя на Джисона: "Я никогда в жизни не был неуклюжим". — Вовсе нет. Ты не пролил вчера кофе на курицу с рисом Чанбин-хена. Чонин замахал руками, чуть не ударив Джисона по лицу: "Нет, это был не я". Он не смог сдержать фырканье: "Хотя это было забавно". — Так и было, особенно крик Чанбин-хена. — Даже я не знал, что он способен взять так высоко. — Я попрошу его как-нибудь повторить попытку для песни. Хотя, возможно, мне придется попросить тебя «случайно» капнуть джем или что-нибудь еще на одну из его плюшевых игрушек, чтобы снова получить тот же звук. Чонин ахнул: "Он тебя убьет!" — Это жертва, на которую ему, возможно, придется пойти ради музыки. Чонин задумался о преданности Чанбина музыке и сопоставил ее с преданностью плюшевым игрушкам, но зашел в тупик так же, как и Джисон. В этом вымышленном сценарии ни один из них не мог решить, что важнее. У Джисона не хватило смелости проверить это в ближайшем будущем. Слушать истории Чонина и каким-то образом пересказывать их стае было неизбежно. Они были первыми людьми его возраста, с которыми он провел долгое время. Они стали для него ориентиром. И, судя по словам некоторых ужасных персонажей, с которыми сталкивался Чонин, ему с ними везло. Но Джисон полагал, что ему не нужно далеко уходить от дома, чтобы понять это, потому что того, как они внушали ему чувство безопасности и заботы, было достаточно. Другим ориентиром для него были дети в школе перед его отъездом в лабораторию. Но это было так давно, что он едва мог вспомнить. Он помнит смешанную реакцию на его тогдашнюю динамику: некоторые были совершенно равнодушны, другие говорили злобные вещи, которые доводили Джисона до слез – впрочем, он не мог сказать, что не слышал ничего подобного от своей матери. Именно родители считали его ненормальным и внушали ребенку предположения о его аморальности. В свое время его приглашали на пару детских игр, но никогда дважды в одно и то же место. В конце концов он пришел к выводу, что это было сочетание опасений родителей ребенка и отвращения его матери от того, что Хана ассоциировали с ней. Она запретила Джисону посещать чьи-либо дома к тому времени, как ему исполнилось восемь. Университет стал для него вторым шансом обрести нормальность, в которой ему когда-то было отказано. Пусть он и был чудаком, не умевшим многого делать. Он не очень хорошо находил друзей и не умел общаться с людьми; ему было трудно работать в группе, он предпочитал все делать самостоятельно; он забывал поднять руку, когда хотел ответить на вопрос в классе (хотя это случалось редко). По крайней мере, у него был Чонин, который мог направлять его вне занятий. Бомгю и Хисын, еще один друг Чонина, либо не обращали внимания на его странности, либо Чонин предупреждал их не говорить ему о них. Как бы то ни было, Джисон был ему за многое благодарен. Чан связался с доктором Баном, чтобы лично спросить о поступлении Джисона в университет, и тот не питал особых надежд. Но, как ни странно, согласился. Джисон задумался, было ли это связано с тем, что Чан сам спросил, или он так же мало верил в эффективность этого теста, как и Джисон, и был готов попробовать все, что угодно? Джисон пытался убедить себя, что для него это неважно. Иногда они с Чонином сталкивались с Чаном в кампусе. Но Чонин предупредил его, что, поскольку Чан был магистрантом, у него были ненормированные часы, и он редко уходил или возвращался в одно время с ним. Поэтому было очень приятно, когда они пересеклись, и Чонин и Джисон умоляли Чана купить им обед. Он всегда жаловался, просто чтобы все равно подчиниться. Чонин довел это до совершенства, а Джисон был самым старательным учеником. Хотя он и не мог сравниться с Чонином в мастерстве. В те дни, когда они с Чонином чувствовали себя особенно продуктивными, они шли в библиотеку поработать или позаниматься, даже после окончания всех занятий. Это было очень кстати для Джисона, который всегда отличался спонтанностью в отношении своей продуктивности – обычно он находил ее в самый последний момент, откладывая дела на потом, выполняя все, кроме того, что нужно было сделать, или погружаясь в бесконечную череду YouTube. Библиотечные дни у них были только тогда, когда они оба не были заняты; но присутствие Чонина вдохновляло Джисона осесть и спокойно работать. Конечно, пока они неизбежно не отвлеклись. — Типа, Чан уже просил нас петь под музыку и все такое; не знаю, почему я так нервничаю. Может, дело в высокой ноте, которую он предлагает взять? Я ее всего пару раз на репетициях взял, — Чонин облокотился на стол, подпер подбородок рукой и выпятил нижнюю губу, глядя на Джисона. Они вдвоем сидели за одним из центральных столов на втором этаже библиотеки в час пик. Чудо, что им вообще удалось найти места. И поскольку они не прятались в каком-нибудь укромном уголке или хотя бы за одной из полок, вероятно, это было неподходящее место для такого громкого разговора. Однако это их не остановило. — Да, кажется, я знаю, какую песню он имеет в виду. Лично мне кажется, твой голос подошел бы для нее потрясающе, но я понимаю, что ты боишься. Нервы не обязаны подчиняться логике, понимаешь? Чонин вздохнул: "Знаю, знаю. Но есть люди и получше. Например, Сынмин или Минхо. Чан должен был дать мне хотя бы месяц на подготовку, а не неделю. Кем он себя возомнил, чтобы устанавливать такие жесткие сроки?" Джисон ухмыльнулся, толкнув Чонина в плечо:" Наверное, магистрант, у которого поджимают сроки". — Думаешь, это оправдание? Пусть поговорит с моим адвокатом. — Сынмином? Чонин выхватил ручку Джисона из раскрытого блокнота перед собой и бросил ее в дальний угол стола, по диагонали от Джисона. Он цокнул языком, но пока не попытался ее поднять. Джисон был уверен, что ни один из них сегодня не успеет сделать много дел. — Но серьезно, если тебе нужна помощь с практикой, я могу дать тебе несколько советов. Я не лучший, я знаю, но могу подсказать тебе приемы, которые ты можешь попробовать, — Джисон потер затылок. Чонин уставился на него, а затем шлепнул по затылку. — Ой! За что это? — Он провел ладонью по тому месту, которое Чонин ударил. — Ты с ума сошел, хен? Ты чертовски хорош! У меня действительно может быть шанс поработать с диктатором Чаном в звукозаписывающей кабинке, если ты предварительно все обсудишь со мной. Ты уверен, что все в порядке? Джисон уставился на него: "Ты же знаешь мой график. Ты же знаешь, как мало у меня дел. Для меня будет честью помочь тебе". — Ты серьезно? Ах, какое облегчение! — Чонин откинулся на спинку стула, сверкающие глаза устремились в потолок. Он протянул руку над столом, а затем театрально сжал кулак и ударил им себя в грудь. — Возможно, я доживу до следующего дня! — Он смахнул с уголка глаза притворную слезу, наигранно всхлипывая. Джисон рассмеялся над ним, держась за живот. Он рванулся вперед, и внезапный всплеск энергии заставил его изобразить, как он щиплет Чонина за щеки и воркует: "О, не волнуйся, Чонин-а! Хен спасет тебя, тебе нечего бояться". Чонин тут же прекратил драматизировать и вздрогнул, возмущенный. Он блокировал приступы ласки Джисона предплечьями, словно барьером: "Ах, отстань от меня! Хватит!" — простонал он. Это лишь подстегнуло Джисона, он придвинулся ближе, поджав губы, словно хотел поцеловать, и пошевелил пальцами, словно пытаясь пощекотать: "Айгу, какая прелесть! Чонин-а, может, и думает, что может убежать, но он не уклонится от мощных чар моей помощи. Он будет слишком благодарен, чтобы дальше избегать меня! Или мой волшебный голос очарует его в ответ". — Нет. Нет! Мне не следовало говорить тебе комплимент; он ударил тебя в голову, — Чонин толкал Джисона в грудь, вторгаясь в его пространство, его кулаки становились все слабее по мере того, как длилась их игра. Джисон запрокинул голову и захихикал, а Чонин прикрыл уши, полустонал, полувздыхал от покорного изнеможения. Чонин снова начал изображать рыдания. — Он слишком настойчив, — он закрыл глаза, словно погружение в себя могло его спасти. Во время потасовки их руки переплелись, и все закончилось ничьей, когда оба устали и упали друг на друга. Они продолжали держаться вместе, восстанавливая дыхание, смеясь друг над другом и над собой. — Тогда твой первый урок пения начнется сегодня вечером, — подумал Джисон, ему лучше завершить планы, с которых все началось. Чонин кивнул: "Да, звучит хорошо. У нас плотный график". У Джисон не было никаких опасений, что хоть немного, но он улучшит уверенность Чонина и его вокальную технику к записи Чана. Он слышал их всех в прошлых треках Чана и Чанбина, и ни один из них его не разочаровал. На плечи остальных двоих и так легла огромная ноша. Помогая Чонину, он внес свой вклад в облегчение этой ноши. К тому же, он сам очень хотел спеть с Чонином. По вечерам и выходным Джисону редко удавалось проводить время в одиночестве. Он по-прежнему жаждал собственного отдыха, но уже не был так навязан ему, как раньше. Он позволял себе есть, смотреть фильмы, шоу или заниматься чем-то на свежем воздухе со стаей. Он все еще пытался смириться с тем, что ему это разрешено, что они не против, ведь они снова и снова приглашали его. А теперь ему предстояло остаться с Чонином еще дольше. Возможно, когда-нибудь он догадается, что они, возможно, заботятся о нем так же сильно, как он заботился о них. Но пока он довольствовался лучезарной улыбкой на лице Чонина и хорошей оценкой Чана за последний проект.

***

В доме стояла зловещая тишина, когда Хенджин вышел из студии, чтобы перекусить на кухне. Была суббота, и он встал рано, чтобы успеть реализовать пришедшую ему в голову идею, поэтому не знал, чем занимаются его товарищи по стае. Пустой дом был обычным делом, но не настолько обыденным, чтобы Хенджина это не смутило. Его пальцы были испачканы, а старые брюки забрызганы краской, которая уже подсыхала – потом будет сложно от нее избавиться. Кухня была не пуста, когда он вошел. Джисон разглядывал свою значительно заполнившуюся полку, надув щеки в задумчивости. Звук открывающейся двери насторожил его, и он вскочил, чтобы поприветствовать Хенджина с широкой улыбкой. Хван не знал, почему ему это показалось забавным, но он отреагировал еще до того, как взял себя в руки. Придя в себя, он скользнул к Джисону, поскольку его полка с закусками была чуть выше его. Их плечи соприкоснулись, пока они стояли и рассматривали варианты, оба в одинаковой нерешительности: "Если нам так сложно выбрать закуску, интересно, как мы вообще когда-либо сдавали экзамены", — хихикнул Джисон. — Заткнись. Не притворяйся, что ты не окончил школу в шестнадцать лет или что-то в этом роде. — Если говорить честно, то учеба намного проще, чем принятие такого важного решения, как какой шоколад мне сегодня съесть — темный или молочный. Хенджин прищурился, запрокинул голову и рассмеялся, а затем захлопал в ладоши, его плечи еще долго тряслись после того, как он вернулся в прежнее положение. Джисон гордился собой, слегка подрагивая плечами в легком смешке. Он продолжал посмеиваться, даже потянувшись вперед и выхватив из своего запаса плитку темного шоколада: "Лучше бы мне об этом не жалеть", — пропел Джисон. — Если ты это сделаешь, это будет конец света, — они решительно кивнули друг другу. Хенджин стащил упаковку Haribo из своей полки, зная, что ничуть об этом не пожалеет, но перед тем, как выйти из кухни, замер. Заметив, что Джисон вот-вот пройдет мимо, Хенджин схватил его за запястье. Джисон мгновенно замер и посмотрел на него вопросительно, но с доверием. У Хенджина что-то сжалось. С глубоким вздохом он спросил: "Не против ли пройти со мной ненадолго? Я хочу тебе кое-что показать". Хенджин не был уверен, что делает. Хотя рано или поздно ему придется это сделать, он не рассчитывал, что все закончится сегодня. Но он не думал, когда схватил Джисона, просто двигаясь на автопилоте. По какой-то причине этот час казался подходящим. А теперь, когда Джисон с любопытством кивнул, пути назад не было. С закусками в руках Хенджин направил Джисона в художественную студию. Он избегал взгляда широко раскрытых, восторженных глаз Джисона, когда тот понял, куда они идут. Хенджин мог бы резко все объяснить прямо там, если бы тот начал расспрашивать. Но тогда его настрой был бы испорчен. Хенджин редко пускал кого-либо в свою студию, это правда. У него там было много хрупких и незаменимых произведений искусства; и как бы он ни любил своих возлюбленных, он был слишком осторожен с вещами, чтобы позволить им разгуляться внутри. Это было бы напрашиванием на неприятности. Они могли войти с его разрешения и под его наблюдением. Но даже тогда это было обычно особым случаем. Чан и Чанбин были немного снисходительнее к своей студии, поскольку большинство важных вещей хранились на ноутбуке Чана, и он носил его с собой везде. Хотя замена оборудования может обойтись очень дорого, это можно будет сделать. В отличие от картин Хенджина, которые, как он был уверен, он сможет получить только один раз. Неудивительно, что Джисон был так растерян, когда его привели внутрь. Джисон ахнул позади него, как только получил хороший обзор. Все поверхности были завалены холстами, прислоненными к стенам, где только можно; поверхности были увешаны рисунками и картинами, которые Хенджин нарисовал на бумаге и умудрился прикрепить к ним; скамейки представляли собой разноцветное буйство красок; несколько полок были завалены его художественными принадлежностями; в воздухе витал запах масла и акрила – неудивительно, что он практически смешался с собственным запахом Хвана. Хенджин покрутил пальцем в своих длинных волосах, внезапно его охватило чувство неловкости, и он по какой-то причине отвернулся от взгляда Джисона. Но ему не стоило беспокоиться. Хан скользнул взглядом к глазам старшего, и Хенджин расслабился, глядя на его разинутый рот: "Хенджин", — прошептал он с благоговением: "Они все прекрасны". Его лицо определенно пылало: "Спасибо". Джисон выскользнул из рук Хенджина, когда хватка ослабла, и поплыл по комнате, разглядывая каждую картину. Он кружился, поднимая взгляд, чтобы поймать те, что висели чуть выше, и Хенджину захотелось запечатлеть это на пленку, чтобы сохранить навсегда: "Ого! Ты сам научился всему этому с нуля?" В его голосе звучала та же завороженность, что и в тот раз, когда он впервые вошел в комнату. На этот раз Хенджин поправил рукава кардигана: "Да. Я посмотрел столько обучающих видео". — Это потрясающе. Хенджин замахал руками, пытаясь отогнать эту мысль от Джисона. Младший лишь бросил на него холодный взгляд, словно подстрекая передумать, и Хенджин отступил. Джисон мог быть таким упрямым, когда хотел. Хенджин вздохнул, но присоединился к Джисону в центре комнаты. Он снова схватил его за локоть, легонько дернув к своему табурету перед высоким мольбертом и текущим холстом: "О, так это то, над чем ты сейчас работаешь?" Джисон уже знал ответ, но это дало ему повод остановить Хенджина, чтобы тот мог взглянуть на него. Это было изображение рожка мороженого на ярко-розовом фоне. Хенджин все еще работал над последними мелкими замысловатыми деталями, но он лично гордился этим. Джисон, казалось, был с ним согласен. Его рот снова открылся, его внимание было приковано к незаконченной картине Хенджина. — Да, но это не то, что я хотел тебе показать, — Джисон резко поднял голову, выжидающе моргая. Хенджин бросил свой Haribo на скамейку. Не в силах противиться Джисону или собственному желанию показать ему свою последнюю картину, он вытащил холст, прислоненный за мольбертом, скрытый от глаз. Он пока держал картину перед собой, закрывая ее от Джисона на некоторое время. Холст легко подпрыгивал на подушечках его ног, согревая сердце Хенджина. Он был милым. "Э, ну, я хотел показать тебе это... я сказал что, да... то есть…" Хенджин кашлянул, усмехнувшись про себя; Джисон терпеливо смотрел на него и ждал, улыбаясь, чтобы он продолжил: "Я сделал это, будучи вдохновленным тобой. Надеюсь, ты не против". Джисон вздрогнул от неожиданности, улыбка исчезла, и его лицо немного побледнело: "Что?" Хенджин поспешил объяснить. Должно быть, это заявление возникло для Джисона совершенно неожиданно, и он не смог как следует объясниться. Тем более, что он не сказал ему об этом, прежде чем закончил: "Не совсем тобой, ну, позволь мне начать сначала. Я послушал одну из песен, которые вы написали с Чанни-хеном. Надеюсь, ты не против. Мы тусовались вместе, слушали музыку в его студии, и эта мысль просто пришла мне в голову. Извини! Но я никак не мог выкинуть ее из головы. А потом у меня возникла идея для картины, и я просто должен был ее нарисовать, иначе я бы не смог ничего другого делать. Вот и все. Надеюсь, тебе понравится. Но ни в коем случае не чувствуй себя обязанным! Скажи, что ты думаешь, правда". — Хенджин! — Повинуясь Джисону, Хенджин повернулся к нему. Он не знал, когда отвел взгляд. Вероятно, в какой-то момент своей спирали мыслей, слишком нервничая, чтобы быть замеченным – или, по крайней мере, увидеть, как за ним наблюдают. Джисон снова мягко улыбался; вид рта в форме сердца был для него пушистым одеялом: "Хенджин, для меня большая честь". Он опустил взгляд на свои ноги, сжимая и шевеля пальцами друг о друга, маленькими точками внутри носков. Холмы его щек покраснели, а тон голоса стал гораздо мягче, как будто он бормотал в подушку: "Никто раньше не делал для меня ничего подобного". Его тон становился тоньше, и Хенджин видел, что его глаза остекленели. И все это было еще до того, как он увидел картину. Джисон вздрогнул, и это немного оживило его искру: "Конечно, я не против. Что это была за песня?" — Это была «Wish You Back». Я думаю, она была прекрасна, — Хенджин снова принялся теребить рукава. Джисон прикусил губу, пытаясь сдержать широкую улыбку, но безуспешно. И Хенджин был благодарен за эту реакцию: "Ничего, если я тогда я посмотрю? Если ты все еще хочешь мне показать?" Хенджин встряхнулся, чтобы вернуться в строй. Это также дало ему немного времени, чтобы сделать глубокий вдох и приготовиться раскрыть часть себя Джисону. Хотя, сам того не зная, он тайно украл часть Джисона, слушая его песню. Он предположил, что это был равноценный обмен. Хенджин отодвинул от себя холст и аккуратно развернул его. Как только картина оказалась лицом к Джисону, Хван поднял ее, чтобы положить угол на скамейку так, чтобы она находилась высоко и была видна на свету, но также балансировал на прочной поверхности. Солнечные лучи освещали подавляющую синеву картины, заставляя ее сиять. Это была яркая картина неба, усеянного белыми облаками, похожими на овец. Но вместе с ними парил медальон, треснувший и рассыпавший пастельно-розовые лепестки на ветру, который уносил их. Джисон завороженно смотрел на нее. Хенджина успокоило не исчезнувшее с его лица изумление. Глаза все еще были полны блеска, грозя вот-вот вытечь: "Не могу- не могу поверить, что тебе удалось создать такой шедевр из моей песни". Хенджин был подстрекаем к протесту, чему-то внутреннему и первобытному в его потребности защищать и лелеять музыку Джисона: "Не могу поверить, что ты создал песню, которая так меня вдохновила. В тебе есть эта фишка – ты делаешь все таким лиричным, ну, очевидно, но в глубоком, поэтичном ключе, понимаешь, о чем я? Типа, под твою музыку я мог бы изучать философию. «Wish You Back» была меланхоличной, но я ощущал от нее чувство расширения, как бесконечное голубое небо. И у тебя есть что-то драгоценное, что ты потерял – то, что раньше было твоим и хранилось в медальоне, но как только его открыли, твою драгоценность унесло ветром, отняло, и ты отчаянно хочешь это вернуть. По крайней мере, это то, что я из нее вынес. Извини за бессвязность". Хенджин неловко рассмеялся, чтобы наполнить воздух чем-то, чем-то осязаемым. Джисон стоял, оцепенев. Хенджин знал, что его анализ и объяснение картины были слишком сложными, поэтому дал Джисону время собраться с мыслями. Хенджин не знал, сколько времени прошло, прежде чем Джисон сглотнул и уставился на него с таким открытым и проницательным выражением лица, что Хенджину захотелось защитить его от любого вреда и лелеять, чтобы он продолжал делать то же, что и всегда: в данном случае, создавать музыку, в которой Хенджин мог бы потеряться: "Я не знаю, что сказать. Я- я никогда не ожидал, что кто-то сделает подобное из-за одной из моих песен. Я просто- спасибо. Спасибо". Хенджин опустил картину на пол и задвинул ее за мольберт, руки уже начинали болеть от того, что он держал ее. Когда он обернулся, взгляд Джисона все еще был прикован к ней. Все это продолжалось до того момента, пока он, должно быть, не почувствовал давление, которое Хенджин в него вонзал. Затем он поднял дрожащий взгляд, и его благодарность была несомненна, когда Хенджин снова встретился взглядом с Джисоном: "Нет, спасибо - что ты не счел странным, что я так зациклился на твоей песне. Она просто так меня вдохновила. Я честно считаю тебя гением". Джисон поднял руки к лицу, повел плечами и заныл: "Нет. Я не гений. Если ты смог создать это, послушав мою песню, то ты гений". От комплимента у него снова сжался желудок, и Хенджин сразу понял, почему Джисон так ерзает. Щеки горели от того, как широко и долго он улыбался. Он сделал шаг к Хану, и ощущение того, как он наваливается на младшего сверху, накалило его нервы до предела. Возможность видеть и чувствовать Джисона так близко заставила его остро ощутить собственное тело: "Полагаю, нам придется смириться с тем, что мы оба гении". — Меня это устраивает, — губы Джисона озорством расплылись в улыбке, он потянулся и изобразил, что щиплет Хенджина за щеку. — Хенджин-а просто хотел сделать мне комплимент, — он поджал губы и продолжал ворковать, обращаясь к Хенджину. Инстинктивно Хенджин застонал и откинулся назад, даже не пытаясь уйти. Он знал, что Джисон уходит от более интимного, чувственного разговора, и это было нормально. Его тоже это смущало. Это была гораздо более безопасная территория для них. — Хенджин-а так мной восхищается, он просто не может мной насытиться. — Ты невыносим. — Он просто пытается казаться равнодушным. Мы все здесь знаем, что это не так, — и, несмотря на насмешливую ухмылку Джисона, Хенджин предположил, что это правда. Дошло это до Джисона или нет, Хенджин знал, что Джисон был для него кем-то важным. В каком качестве, он не был уверен. Но в тот момент он не мог представить свою жизнь без него. Он был уверен, что никто из его возлюбленных не сможет.

***

Джисон был пристегнут на заднем сиденье маминой машины, дрыгая ногами от пошатывания автомобиля. Высокие здания медленно проносились мимо, машина дергалась в потоке других таких же. Казалось, что все они наклоняются над ними, и Джисон почти поддался соблазну позволить им себя похитить, если это поможет ему избежать этой вылазки. Мать предупредила его не больше чем за два часа, прежде чем он уже садился в машину. Утром она ударила кулаком в дверь его спальни, вырвав его из полудремы, и крикнула, что сегодня они оба пойдут к ее друзьям. Она ни разу не позволила стае встретиться с ним с тех пор, как он заставил ее отдалиться от них, и он задался вопросом, почему сегодня все было иначе. Но он не решился задавать ей вопросы; он просто собрался, имея в запасе кучу времени. Его мать ехала с тихо включенным радио. Но внутри их машины оно звучало с такой же громкостью, как музыка в стиле диско, доносившаяся из динамиков в его школе. Сердце Джисона билось в груди непривычно быстро, так сильно, что все вокруг начинало неприятно и болезненно болеть. Он был шокирован тем, что из-за приглушенного радио не было слышно органа. Даже если бы она услышала его, Джисон не знал, стала бы мать что-то с этим делать. Разве что это ее раздражало; тогда она бы точно что-то сделала. Они подъехали к дому одного из друзей его матери, и женщина заглушила двигатель. Крепко сжав руль, она глубоко вздохнула, медленно выдыхая. После этого короткого момента спокойствия она расстегнула ремень и как можно громче выскочила из машины. Джисон знал, что это приказ ему следовать за ней как можно быстрее. Она бросилась по дорожке к двери, которая была оставлена приоткрытой. Как и перед тем, как выйти из машины, она вдохнула, прежде чем переступить порог, Джисон следовал за ней по пятам. Она пробиралась по коридору, казалось, зная планировку дома наизусть. Болтовня и смех постепенно становились все громче, становясь все более подавляющими и окутывая голову Джисона, словно он погружал ее под воду. Чем дальше он шел, тем тяжелее становились его ноги, словно он тащил их по песку, доходящему до колен. На просторном нижнем этаже располагались открытая кухня и зона отдыха, где собралась большая толпа взрослых и детей. Джисон подумал, не опухло ли у него горло. На мгновение он был ошеломлен тем, как быстро его мать превратилась в ту версию себя, которую он никогда раньше не встречал. Она прибавила ходу и повысила голос, когда вошла, раскрыв объятия для приветствия паре других омег в первых рядах толпы. Они с таким же энтузиазмом ответили на ее приветственное объятие, а затем догнали ее. Они были такими бодрыми, такими веселыми, когда разговаривали друг с другом. Джисон никогда не слышал, чтобы его мать говорила таким голосом. Она рассказывала о том, как идут дела на работе и спрашивала как поживают ее товарищи по стае, ни разу не упомянув Джисона. Он стоял рядом с ней, желая держаться за ее руку, за скатерть, за свои плюшевые игрушки, за что-нибудь, за что угодно, лишь бы унять свою нарастающую панику. К счастью, никто не обращал на него внимания, и он мог спокойно проглотить ком в горле. Но тут в разговор ворвался новый голос, более глубокий и властный. К компании омег присоединился альфа, он был выше и дальше от Джисона, но смотрел на него сверху вниз, словно тот был в пяти сантиметрах от его лица. Джисон был буквально прижат к земле. "Так это он?" Он увидел, как альфа принюхался, а затем с отвращением отпрянул от отсутствия запаха, которого он, должно быть, не учуял. Лицо его матери потемнело, словно напоминание о Джисоне испортило ей день. Она что-то промычала в знак согласия и оставила друзей одних принимать Джисона. Их запахи давили на него, застилая разум серым туманом: "Боже, он и правда ничем не пахнет, правда?" — Он не имеет запаха. Это так странно. — В твоей квартире, должно быть, самый устойчивый запах во всем городе, — все было верно. Только запах его матери всегда витал в стенах их дома. Все остальные вступали в разговор, словно он был каким-то странным экспонатом в музее, а потом возвращались к одной из своих историй о какой-то выходке стаи. Радость вернулась к его матери, хотя ее подруга все время рассказывала ей о жизни стаи, которую она упускала, – и все из-за Джисона. Он оставался ее тенью, пока она металась по комнате, догоняя и болтая со всеми, кого знала. Он не сказал ни слова. И он хотел, чтобы так продолжалось как можно дольше. Он не думал, что сможет выдавить из себя хоть одно связное слово, даже если попытается. Когда они подошли к островку, заваленному мелкой едой, Джисон украдкой набил щеки, пощипывая руками мини-булочки и чипсы между более настойчивыми руками сверху. Другие дети его возраста и немного старше были разбросаны вокруг, бегая или играя друг с другом. Казалось, все они были знакомы, делились внутренними шутками и вместе выбирали себе еду. Джисон находил их еще более пугающими, чем взрослых. День полз своим чередом, но размеренное его течение прервала улыбающаяся фигурка, подошедшая к группе, с которой в тот момент общалась мать Джисона. От нее пахло бетой, и она поддавалась успокаивающей ауре. Джисону это было меньше всего нужно. Это еще больше нервировало его: "Эй, дорогой. Хочешь пойти и познакомиться с нашими детьми, а не стоять здесь в одиночестве?" Джисон покачал головой, уткнувшись подбородком в грудь: "Со мной все в порядке, спасибо". Это привлекло внимание его матери, которая бросила на него ядовитый взгляд. Джисон был в замешательстве; она же не хотела, чтобы он беспокоил детей этой дамы? Она наклонилась к нему и прошептала ему на ухо: "Не смей ее отвергать. Не будь грубым". Одно это вскружило Джисону голову. Он сумел взять себя в руки, вернуться к нетерпеливой бете и выдавить из себя робкую улыбку: "Вообще-то, это было бы замечательно, спасибо". Ее последовавший хлопок в ладоши и радостный писк не помешали Джисону подумать, что он только что совершил огромную ошибку. Он последовал за ней к группе из четырех детей примерно его возраста, которые, к счастью, находились недалеко от него – он не думал, что ноги выдержали, если бы ему пришлось идти дальше. Но его мать постоянно куда-то ходила, так что кто знает, где она будет, когда Джисон неизбежно захочет вернуться? — Ребята! Это Джисон, можете присмотреть за ним немного? — спросила бета, в ответ получив кучу безразличных пожатий плечами, равнодушных или брезгливых шмыганий в сторону Джисона. То ли она не заметила, то ли решила проигнорировать, потому что оставила их с одним из своих хлопков в ладоши и слабым, — Отлично! Двое из компании настороженно наблюдали за Джисоном, прежде чем, решив, что они в безопасности, вернулись к разговору, который они вели ранее. Хан молча стоял, как и со взрослыми. Двигаться ему было бесполезно, это ничего не меняло. Только теперь он был разлучен с матерью, так что ей, вероятно, было легче; а он чувствовал себя еще меньше и потеряннее. Джисон вслушивался в слова, летающие вокруг него, но не мог их понять. Все были совершенно счастливы, игнорируя его присутствие. В этом и заключалась положительная сторона этого испытания. Он никогда не сможет вписаться в их динамику. Он никогда не будет востребован, раз уж эти четверо приняли друг друга. Он всегда будет чужаком. Он всегда будет чувствовать себя не на своем месте, раздраженным, если обстановка позволит. Он не знал, сколько они простояли на одном месте, но комната вокруг него заметно изменилась. Люди продвигались вперед, пока он застрял. Поэтому он вздрогнул, когда один из четырех детей, с которыми он стоял, резко посмотрел на него, скрестив руки. Джисон замер, хотя и чувствовал, как его мышцы напрягаются от спазмов: "Кто ты вообще такой?" Язык Джисона был словно вата. Челюсть дрожала, и он изо всех сил старался не разрыдаться прямо здесь и сейчас. Кто он? Почему он просто не мог назвать имя матери и оставить все как есть? Любой односложный ответ был бы лучше, чем стоять как идиот в тишине. Тело казалось одновременно тяжелым и легким, прижимаясь к земле, но в то же время уносясь в бездну. Живот и грудь сжимались и сдавливались от того, как он затаил дыхание, надеясь, что отсутствие доступа к воздуху заставит его держать все внутри. К этому моменту он уже получил четыре осуждающих взгляда. Они лишь ускорили панику, которая снова нарастала в нем с пугающей скоростью. Он навис над кнопкой, которая вот-вот должна была вызвать взрыв, изо всех сил пытаясь отдернуть руку. Он сглатывал, изо всех сил стараясь утопить подступающие слезы. Он проиграл войну, почувствовав, как одинокая слезинка скатилась ему на подбородок. Он крепко прикусил губу. Хватит. Больше ничего не могло вырваться. — Фу, что происходит? — пожаловался один голос. — Не знаю. Я не чувствую никакого запаха от него, он такой неестественный. — Мне кажется, он сейчас заплачет. Звуки затихли, превратившись в какой-то отдаленный звон в голове. Где-то вдалеке, возможно, раздался крик или что-то еще. Джисон был слишком погружен в свои мысли, чтобы что-то заметить. Его зрение потемнело, как и остальные чувства. Единственное, что он мог различить, – это бурлящий хаос в собственном теле. И он даже не мог понять, что это было. Он сделал несколько коротких, быстрых вдохов один за другим, и этого оказалось достаточно, чтобы хоть как-то прийти в себя. Вокруг него замигали огни, открыв вид на склонившуюся над ним мать. Кислотное выражение лица исказило ее. Откуда-то издалека доносилось бормотание успокаивающих звуков, но они терялись в какой-то далекой пустоте. Он понял, что его ведут через комнату. Ноги двигались сами собой, он их даже не чувствовал. Его мать сказала что-то на прощание, а потом он оказался на улице, и его подтолкнули обратно к машине. Всю дорогу он сосредотачивался на дыхании. Он подавлял дрожь, урчащую под кожей, время от времени вздрагивая, чтобы постепенно избавиться от нее. Это не было постоянным решением, рано или поздно он бы сломался, ему просто нужно было держаться, пока он не окажется в своей комнате один. Судя по тому, как мать пронзала его взглядом в зеркало заднего вида, ничего хорошего в ближайшее время не предвиделось. Она не смотрела на него всю дорогу вверх по лестнице к их квартире. Но как только дверь закрылась, и он последовал за ней в гостиную, опустив голову, она резко повернулась к нему. Она присела, чтобы снова оказаться у него перед лицом, пальцы, словно шипы, сжали его руки. Он закричал, слезы хлынули из глаз после столь долгого отказа. Ее дыхание было бешеным и яростным, слюна брызнула ему на щеки: "Хотя бы раз, мне нужно было, чтобы ты был нормальным, хотя бы раз, а ты даже этого не можешь. Ты такой бесполезный, какой в тебе вообще смысл?" Она кричала ему в лицо, и Джисон только больше расстраивался и терялся в панике, но каждое слово застревало у него под кожей: "Ты позоришь все, что с тобой рядом; с тобой стыдно ассоциировать себя; ты позоришь меня. Ты все портишь". Она отпустила его и оттолкнула назад. Джисон споткнулся, пытаясь удержаться на ногах, ощущения все еще ускользали от него: "Иди в свою комнату!" — крикнула она, указывая на дверь, лицо у нее было красным и в пятнах. Джисону не нужно было повторять дважды. Он бежал со всех ног. Как только за ним закрылась дверь, он рухнул на пол. Он схватился за грудь, свернувшись калачиком, и учащенно дышал, как раньше. Воздуха не хватало. Все было тяжелым и спертым. В конце концов, он как-нибудь выберется из этого; и когда его кости истощатся еще сильнее, чем сейчас, он уснет. Уйдет туда, где, как он надеялся, все будет лучше.