Хан Джисон должен быть счастлив

Все решили, что у Джисона недостаточно одежды. Когда Чонин впервые увидел его жалкий гардероб, он мог поклясться, что младший чуть не расплакался. Чан официально восстановил свое правило, согласно которому Джисон мог просить у них все, что угодно, и на этот раз не отступил – помогло то, что Джисон не сразу занял оборонительную позицию. Хотя ему, безусловно, все еще было не по себе, он стал лучше прорабатывать свои идеи. Если они говорили, что это сделает их счастливыми, он старался им верить. Чонин, Хенджин и Минхо взяли его в город на поиски нарядов, которые могли бы ему понравиться. Джисону удалось лишь убедить их, что походов по дешевым благотворительным магазинам более чем достаточно. Он уже знал, что, несмотря на его непрекращающееся нытье, они не позволят ему заплатить за него. Упрямые товарищи по стае вбили себе в голову, что им зачем-то нужно его побаловать. В магазинах Чонин постоянно швырял в него одежду и обувь, восклицая, что они ему подойдут, не давая возможности ответить или приложить их к себе, прежде чем нагружать новыми. С тем, сколько он носил за день, его руки могли бы соперничать с руками Чанбина к концу дня. Это действительно изматывало его. Он был затворником по привычке, и от этой огромной нагрузки ему хотелось рухнуть. Однако каждый раз трое других оттаскивали его от края. То ли Минхо отпускал какую-нибудь колкую фразу, от которой Хан хватался за живот, то ли Хенджин искушал примерить одежду вместе с ним, то ли дело было в бесконечном энтузиазме Чонина, но из-за этого было невозможно даже немного раздражаться. Джисона вытащили из глубин сознания, и к середине дня он уже прыгал, напевая и указывая на странные вещи в магазине, которые он мог бы использовать в качестве отсылок на известные франшизы. Или сам их придумывал. Так или иначе, всякий раз, когда он вызывал у других смех, его подбадривали продолжать с еще большей энергией. Вскоре его уже не волновало количество одежды, которой нагружал его Чонин. — Если этого мало, ты всегда можешь воспользоваться моими. Я не против, — Чонин перебирал пальцами, пока они ждали оплаты. Обе руки были свободны, ведь они успели свалить все покупки на Минхо. Джисон в ответ сжал пальцы Чонина, его сердце переполнялось радостью. Это было так невероятно мило, что он не знал, что с этим делать. В конце дня Минхо повел их всех в очередной ресторан, в который, по его словам, он регулярно ходит. Джисон спросил, как старший вообще может посещать столько ресторанов, если он всегда готовит себе сам. В ответ Минхо лишь взъерошил волосы. Хенджин сел рядом с красивым фоном, чтобы они с Чонином могли сделать несколько фотографий, пообещав привлечь к этому Джисона и Минхо. Тем временем Ли изучал меню, хотя точно знал, что закажет. Потому что, по какой-то причине, он всегда знал заранее, что заказать. Даже если бы оказалось, что он помнил меню всех своих любимых ресторанов, Джисон не был бы особенно удивлен. Хотя этот ужин был изысканнее, чем первый с Минхо, он не считал его однозначно лучше. Любое блюдо, разделенное с ним или кем-то из стаи, быстро становилось его любимым. И этот опыт мог бы возглавить список только потому, что они начали наигрывать песню, которую недавно слушали вместе с Хенджином. Окруженный толпой, он мог подпевать Хенджину в ресторане – хватаясь друг с другом за руки, качая головой в такт мелодии и все такое. Минхо и Чонин лишь делали вид, что не знают их. Они вернулись в дом, перегруженные сумками – Чонин утверждал, что их все еще недостаточно – и, измученные, держались друг за друга. Чан помог им все разгрузить, но вскоре это оказалось бесполезным, потому что появились Чанбин, Феликс и Сынмин и потребовали показать покупки, поэтому все вытащили обратно. Чан громко вздохнул, но смотрел на них с такой нежностью, что никто не воспринял его ворчание всерьез. День закончился тем, что все разместились на диванах в гостиной, чтобы посмотреть очередной фильм. Джисон нервничал, предлагая «Ходячий замок Хаула», но ему было не о чем беспокоиться. Хор ликования и уверений, что всем очень понравилось, успокоили его, и он расслабился, прижавшись к Минхо, который обнимал его за талию. Не хватало только попкорна, потому что он закончился еще в прошлый раз. Но киносеансы были очень насыщенными и без него. Никто из них не жаловался.

***

Феликс никак не мог понять, почему Джисон не мог просто говорить о чем-то. Стоило им копнуть слишком глубоко, как он становился уклончивым и скрытным. Он стал гораздо более открытым, чем когда только приехал, но ему еще предстояло многое. Это его расстраивало, потому что Джисон был таким выразительным, веселым и отзывчивым, а Феликс просто хотел понять. Джисон уже легко прижился среди них, и Феликс подумал, что вполне естественно, что он отпустил свои опасения. Но этого не произошло. Енбоку нравилось, как они общались с Джисоном, как он стал частью их компании, но ему хотелось бы знать, почему он поначалу был таким застенчивым и злым, почему никогда не рассказывал о своей жизни в лаборатории или о том, что было до нее. Он долго говорил об этом с Чаном, но альфа посоветовал им оставить это и позволить Джисону приходить к ним, когда он захочет. Феликс так и не понял, лучший ли это выход, но он уважал предложение Чана. У самого Феликса не было идей получше. Чанбин хотел усадить Джисона и поговорить, но это показалось слишком навязчивым даже для Феликса. Феликс вырос, будучи совершенно обласканным. У него были родители и сестры, которые потакали всем его желаниям и требованиям, полностью принимая все, что он думал, – даже если он, оглядываясь назад, понимал, что вел себя как идиот. Они утешали его, когда он только начинал общаться с этой стаей, и, когда он присоединился к ней, ожидал того же и от них – и они последовали примеру его родной семьи. Никто из них не был так открыт и свободен в своих мыслях и чувствах, как Феликс, что он полностью понимал, но он и никогда не встречал человека, настолько подавленного в своих мыслях, как Джисон. Это был очередной будний день, когда Феликс спускался вниз и обнаружил Джисона, Сынмина и Чонина в гостиной. Джисон сидел один на одном из диванов, держа гитару на коленях, лицом к двум другим. Сынмин и Чонин пристально смотрели на него, не двигаясь, даже когда Феликс подошел к краю дивана, на котором они сидели. Джисон сыграл несколько нот во время своего объяснения, и они радостно зазвучали в воздухе. Присутствие Ли было отмечено только в конце его выступления, когда Джисон поднял взгляд, лучезарно взглянув на него, что побудило Сынмина и Чонина впервые нарушить свою концентрацию. "Эй, ребята, чем занимаетесь?" — спросил Феликс, хотя у него уже сложилось довольно четкое представление из того, что он видел до сих пор. — Джисон-хен учит меня играть на гитаре, — Чонин повернулся к нему. — И Сынмин хотел освежить свои воспоминания об этом. — Кажется, я помню гораздо больше, чем думал. Мне нужно больше веры в себя, — резко кивнул Сынмин. Чонин усмехнулся, но Феликс согласно кивнул. Сынмин всегда был невероятно трудолюбивым и не отдыхал, пока не отработает все, что хотел, как можно лучше. Он был силой, с которой приходилось считаться, когда он этого хотел. — Точно, Сынмин-а, — ухмыльнулся Джисон. Сынмин вздрогнул, уши покраснели от неожиданной лести. Феликс не стал скрывать свою ласковую улыбку. Джисон становился смелее, а Сынмину все еще нужно было немного привыкнуть. Ким привык заставать всех врасплох; теперь ему нужно было чаще готовиться к резким атакам Джисона. — Хотя, побольше практики время от времени - это всегда хорошая идея. Для возлюбленного Феликса это было более безопасное положение: "Да, я давно не играл. Рад, что теперь могу это исправить". Рот Джисона в форме сердца становился все более частым явление. И комментарий Сынмина заставил его снова появиться. Феликс старался не обращать внимания на воспоминания о том, как Чанбин был шокирован тем, что Джисон почти безупречно взял гитару после стольких лет разлуки. Честно говоря, количество чистого таланта, исходившего от Джисона, было довольно пугающим. — Что ты тут делаешь? — Чонин поерзал, скрестив ноги, явно расслабляясь, чтобы устроить перерыв в уроке. Он вытянул шею в сторону Феликса, отчего его спина уперлась в диван. — Я спускался посмотреть, сколько у меня осталось ингредиентов для выпечки. Думал сегодня днем что-нибудь приготовить. — Еще брауни? Или торт? Я бы хотел поесть торт. Феликс потрепал Чонина по голове, заставив его заскулить, но не отстраниться. Он гордился перед остальными, что был единственным, с кем Чонин был нежен, называя это привилегией омеги: "Все зависит от оставшихся ингредиентов, Чонин-а. Их может не хватить ни на что из этого, а мне сегодня лень выходить". — Мы всегда можем обмануть кого-нибудь, чтобы он сходил и купил это для нас? — Он ехидно ухмыльнулся. — Сынмин? Ты нас любишь? Сынмин закатил глаза: "Ты понимаешь, что я все это время был здесь и наблюдал за твоими интригами?" — Это не ответ на вопрос. — Недостаточно, чтобы выйти из дома в один из моих выходных. Феликс и Чонин ахнули: "Щенок! Как ты мог?" Феликс изобразил, как вытирает слезу со щеки. — Иди, приставай к Хенджину. Он не сможет устоять, если ты будешь моргать ему глазками. С этими словами Сынмин повернулся к Джисону, который наблюдал за происходящим, прикрываясь рукой, чтобы не засмеяться, и выпрямился. Таким образом Сынмин давал понять, что хочет вернуться к уроку, несмотря на знаки Чонина, предлагающие перерыв. Стоит Сынмину сосредоточиться на чем-то, как отвлечься становится кошмаром. Чонин застонал, надувшись на Феликса. Но он не думал, что сможет спасти своего младшего. Джисон же был осторожен: "Думаю, перерыв необходим. Мы уже целый час этим занимаемся". — Да ладно, иногда ты проводишь целые дни взаперти в студии с Чаном и Чанбином, — пожаловался Сынмин. Джисон покраснел. Он был застигнут врасплох. Но Феликс все понял. Одно дело — делать это самому, и совсем другое — быть учителем, навязывающим это своим ученикам. И было бы душераздирающе изматывать двух драгоценных учеников, таких как Сынмин и Чонин. Феликс не мог себе такого представить — он работал в магазине техники по фиксированному графику, — но он не спал всю ночь, в попытках приготовить идеальный рецепт. Он не пожелал бы случайных бессонных ночей даже своему злейшему врагу. Джисон взмахнул руками, словно пытаясь вычеркнуть из памяти комментарий Сынмина. Ким ухмыльнулся, догадавшись, что он делает, и пожал плечами в сторону гитары, давая Джисону знак продолжать. Чонин, однако, фыркнул: "Вы оба, может, и способны загружать свои мозги работой без перерыва, но мне нужен отдых. Так что заткнись, Сынмин. И давай попросим Феликса поговорить о выпечке или о чем-нибудь еще минут десять". Он скрестил руки. Щеки Феликса покраснели от того, что его поставили в неловкое положение, и он не мог заговорить ни о чем конкретном, связанном с выпечкой, поэтому минуту стоял, как рыба, разинув рот. Сынмин был так же недоволен, но по другой причине, ворча себе под нос. Единственным довольным выглядел Джисон, который, пританцовывая на диване, поставил гитару на подушки. Чонин снова фыркнул: "Или мы могли бы посидеть здесь в тишине". — Это ты так настаивал на перерыве, — усмехнулся Сынмин. — Это потому, что мне казалось, что мой мозг вот-вот превратится в кашу. Мы уже целую вечность передаем гитару по кругу, а я все никак не могу взять ноты! — Все в порядке, нужно много времени, чтобы закрепить их в мышечной памяти, — прощебетал Джисон. — Или твой мозг просто постоянно представляет собой кашу. Чонин шлепнул Сынмина по руке. Феликс проигнорировал их препирательства и повернулся к Джисону. Он устраивался поудобнее, готовясь к перерыву, взбивая подушки за спиной. Джисон все лучше чувствовал себя в их доме, как в родном. Он больше не нервничал, когда, войдя на кухню, обнаруживал, что она уже занята; он явно использовал жилое пространство для своих частных уроков без всякого стеснения; теперь он был совладельцем студии Чана и Чанбина, проводя в ней столько же времени, сколько и двое других; и даже обзавелся полупостоянным жильем в студии Хенджина – видимо, им обоим нравилось собираться вместе, делиться своим творческим вдохновением и обсуждать текущие проекты. Ли никогда не видел Хенджина таким мотивированным на завершение чего-либо, как картины, которую он нарисовал по мотивам песни Джисона. Феликсу вдруг захотелось поговорить с ним, раз уж появилась такая возможность. Кроме споров Сынмина и Чонина, на их перерыве особо ничего не происходило. Он просто не знал, с чего начать. Он не знал, что его больше всего интересует. В конце концов, он выпалил первое, что пришло ему на ум: "Ты что, совсем не играл музыку, пока был в лаборатории?" Джисон вздрогнул, его взгляд сузился до Феликса. Он быстро моргнул и почесал руку, слегка посмеиваясь: "Это было так неожиданно". Он посмотрел в угол комнаты. Феликс видел, что он тянет время. Джисон уже не был таким скрытным, как раньше: "Это правда, не так ли?" — Я имею ввиду… Нет? Я же, вроде бы, уже говорил? — Чанбину, может быть. По крайней мере, не мне. Ну так что? Почему ты не играл музыку в лаборатории? Ты же не весь день помогал с исследованиями? Джисон подтянул колени к груди, крепко обняв их. Он казался таким маленьким, сжавшимся в комочек. Но Феликс не отрывал от него взгляда, требуя ответа. Джисону придется пока немного почувствовать себя неуютно. — Нет… Но у них не было ни гитары, ни пианино — двух инструментов, на которых я умею играть. — Неужели нельзя было спросить кого-нибудь из ученых, например, дядю Чана? Неужели это было так сложно? — Там все было не совсем так. Я не мог просто ходить и обращаться с просьбами. — Почему бы и нет? — Феликс понимал, что ведет себя резко, строя предположения. Но разве Джисону было так сложно ответить? Разве он не доверял им знать большую часть своих подростковых лет? Или что-либо из его жизни до этого? Что угодно, кроме самого минимума: где он был и когда? — Ну, они никогда не говорили, что я могу спросить, ничего подобного... — Ты ведь мог просто спросить. Почему бы тебе было не спросить? Джисон сглотнул, опустив голову так, что его взгляд пронзил колени: "Э-э…" Он резко остановился, прикусив нижнюю губу. В комнате повисла тишина, но Феликс не испытывал желания ерзать, в попытках ее заполнить. Он ждал Джисона, готовый терпеть эту неловкость, пока тот не заговорит снова. Его обещание Чану быстро рассеивалось; и он определенно не собирался делать это тактично, как Чанбин. Как и в детстве, Феликс был прямолинеен. — Что они вообще делали с твоим отсутствием динамики? — Феликс услышал, как Джисон ахнул, когда голова его взметнулась, а дыхание резко участилось. Он широко раскрыл глаза, уставившись на Феликса, сжав губы в тонкую полоску. Феликс стоял на своем. — Да ладно. Ты так долго там пробыл, но даже не можешь сказать, какое исследование они проводили? Грудь Джисона все еще тяжело вздымалась, когда он покачал головой. Пальцы впивались в кожу на ногах, оставляя глубокие вмятины: "Нет… Я- я не могу". — Не могу или не хочу? — Это не… Это ничего… Это не имеет никакого отношения ни к чему. — А то, что ты не можешь или не хочешь нам ничего рассказать, не имеет к этому никакого отношения? Все дело в том, что мы ничего не знаем. — Потому что ты не можешь — ты не должен… знать. — Знать что? — Феликс осознал, что повысил голос, в основном из-за того, как вздрогнул Джисон. — О тебе? О твоей жизни? Джисон повысил тон, чтобы соответствовать его голосу. Возможно, даже превзошел его: "А тебе какое дело? Зачем ты суешь свой нос не в свое дело?" Резкость каждого его слов заставила Феликса сжать кулаки и стиснуть зубы. Из его носа вырвался тяжелый клубок воздуха, словно выстрел: "Такой восприимчивый, такой внимательный. Мне правда интересно, вот почему я спрашиваю об этом, Джисон, правда интересно. Потому что ты и так уже более открыто обо всем этом говоришь. Это действительно моя вина". — Не надо. Не смей, — Джисон проговорил с неподвижными глазами, едва открывая рот, чтобы произнести слова. — Что «не сметь»? Разоблачить тебя за твою чушь? Что такого сложного в общении с людьми, что в этом такого страшного? Джисон откинулся назад, словно Феликс дал ему пощечину. Не будь он так взбешен, Феликс, возможно, расстроился бы: "Просто заткнись", — пробормотал он себе под нос. Но это затронуло что-то чувствительное в Феликсе, заставив дрожать все его тело. — Что? — монотонно спросил он. — Что ты мне сказал? — Заткнись. Просто заткнись, пожалуйста. Феликс безрадостно рассмеялся, бросив на Джисона бесстрастный взгляд: "Какая классика, правда? Ты просто спрячешься, как всегда". — Я клянусь- — Ты никогда ни с чем не сталкиваешься, не так ли? — Я сказал, заткнись нахрен, просто заткнись! — Он зажал уши руками и уткнулся лицом в колени, потирая их. Феликс был ошеломлен и замолчал. Никто никогда не разговаривал с ним так, никогда. Даже когда Джисон резко отреагировал на него и всех остальных, когда он только пришел, он никогда не был таким взрывным. Быстрое, резкое дыхание Джисона было единственным, что было слышно в комнате. Феликс смотрел, как его плечи поднимаются и опускаются, пока он съеживался на диване. Пока Джисон не вскочил и не выбежал из комнаты, не глядя ни одному из них в лицо. Его шаги с грохотом поднялись по лестнице, затем хлопнула дверь. Только после этого Феликс повернулся к дивану, на котором сидели Сынмин и Чонин. Они прижались друг к другу, застыв. Оба поджали губы, выглядя крайне смущенными. Феликс почувствовал вину. Меньше всего ему хотелось, чтобы Сынмин и Чонин были втянуты в его спор с Джисоном. Феликс заломил руки, пытаясь сдержать слезы. Он бросил на остальных виноватый взгляд, прежде чем развернуться и побежать наверх, отказавшись от планов проверить кухню. Однако вместо того, чтобы поспешить обратно в свою комнату, он пошел искать Чанбина. Дверь в комнату альфы, как обычно, была открыта, поэтому Феликс сразу увидел, что тот сидит на кровати, листая телефон. Заметив растерянное выражение лица Феликса, он бросил устройство на матрас, раскинув большие мускулистые руки навстречу младшему. Феликс закрыл за собой дверь в комнату Чанбина и, подойдя ближе, упал в его объятия. Он свернулся калачиком у Чанбина на коленях и позволил своему партнеру обнять себя, проводя рукой вверх и вниз по спине, успокаивая тем самым его беспокойные рыдания: "О, Феликс", — прошептал Чанбин в висок младшего, на мгновение задержав поцелуй, — "Что случилось?" Плотина прорвалась, и Феликс выплеснул все. Чанбин слушал внимательно, не прекращая своих ласк вдоль позвоночника Ли, пока тот говорил: "Я просто не понимаю. Я его не понимаю. Почему он так сказал?" Чанбин покачал их взад-вперед: "Не думаю, что это ты, милый. Джисон, он, кажется, через что-то проходит?" Феликс фыркнул, не совсем довольный словами Чанбина, но позволил своему возлюбленному отвлечь себя. В итоге он довольно долго сидел с Чанбином, позволяя разговору переключиться с Джисона на то, что вызывало у него смех. Возможно, даже не обошлось без нескольких поцелуев. Чанбин был готов угодить ему и побаловать. Его баловали, как он привык, и все вернулось на круги своя. Был уже вечер, когда он выскользнул из комнаты Чанбина после того, как старший заявил, что ему нужно немного поработать перед ужином. Что-то о плане тренировок для нового клиента. Феликс не был уверен. Когда он вышел, коридор был тихий, тускло освещенный светом. Его пальцы дрогнули от любопытства. Поколебавшись секунду, он отбросил осторожность и прокрался к двери Джисона. Она была плотно закрыта. И хотя она ничем не отличалась от других закрытых дверей в коридоре, вокруг нее была аура неприступности, отпугивая людей, которые осмеливались переступить через нее. Феликс задержался лишь на мгновение, но этого ему хватило, чтобы услышать приглушенные, но неразличимые рыдания, доносившиеся из-за двери. Они были протяжными и мучительными. Феликс не понимал, как плач может звучать одиноко, но Джисон справился с этим. Что-то подсказывало ему, что никто не заходил к Джисону с тех пор, как он выбежал из гостиной. Чтобы избежать возвращения чувства вины, Феликс ушел, не успев об этом подумать. Тот вечер был первым за долгое время, когда Джисон не присоединился к ним за ужином. К тому времени по всей стае уже разнесся слух о случившемся. Феликс получил много нежности и сочувственных объятий от своей стаи и буквально сиял под их вниманием. После ужина его настроение снова взлетело до небес. Он позволил им заботиться о себе, позволил своей груди расцвести от любви ко всем. Он готовился ко сну в комнате с Чаном, когда в дверь тихонько постучали. Чан ободряюще улыбнулся, и Феликс пошел открывать, уже зная, кто стоит за ней и что его ждет. Джисон, кстати, всегда умел быстро извиняться. Как он и ожидал, Хан стоял по ту сторону двери, опустив голову и ковыряя ногти. Его плечи были сгорблены, отчего он снова казался маленьким. Он поднял голову, когда Феликс полностью оказался перед ним, в дверном проеме, чтобы закрыть за собой дверь. Феликс заметил его покрасневшие глаза и порядевшие пятнами щеки. Но он не позволил себе сочувствовать, пока Джисон не сказал свое слово. — Прости, — тут же простонал Джисон. — Прости меня, правда. Я не хотел, чтобы разговор так вышел из-под контроля. Феликс снова разозлился на себя. Потому что не мог сказать «злится» на Джисона, когда тот приходил к нему такой уязвимый и хрупкий, с глазами, молящими о прощении. Он растаял, снова взглянув на Джисона, который готовился к ответу Феликса. Как он мог злиться, когда Джисон так выглядел? Он вздохнул и прислонился к дверному косяку: "Все в порядке", — заверил он. "Просто… просто не позволяй этому повториться". Словно боясь, что вердикт Феликса исчезнет так же быстро, как он его вынес, Джисон отчаянно закивал. Его глаза сверкнули, глядя на Ли, в них была четко написана благодарность. Не в силах сопротивляться, Феликс прижал Джисона к себе, и тело Хана обмякло, снимая напряжение, сковывавшее его кости. Джисон был мягким под его руками, кожа теплой. Он мог лишь мимолетно наслаждаться этим, потому что Джисон вскоре высвободился и тихо пожелал Феликсу спокойной ночи. Омега ответил тем же, наблюдая, как Джисон скрылся в коридоре, а затем вернулся в спальню к Чану. Он забрался в кровать, в ожидающие объятий, и, что удивительно после такого насыщенного дня, крепко уснул

***

Джисон обнаружил, что любит музыку, еще на уроках в школе. Дома у него не было к ней особого доступа. Мать почти не слушала ее, а если и делала это, то никогда не позволяла ему слушать вместе с ней. У него также не было компьютера, чтобы самому что-то найти – опять же, мать не позволила бы ему им пользоваться, даже если бы он у них был. Уроки музыки были для него единственной возможностью. Его успеваемость на занятиях была средней по всем предметам, за исключением музыки. Он никогда не ленился заниматься музыкой. Он впитывал всю теорию, какую только мог, схватывая ее так же легко, как дышал. Сначала он научился играть на фортепиано. Вполне естественно, что они выучили все тональности, как писать ноты и как их сопоставлять. Его пальцы нашли свое место на клавишах, целостные, как никогда раньше. Он покинул группу, с которой обычно сидел за обедом, чтобы пробраться обратно в музыкальный класс для дополнительных занятий. Он снова и снова проигрывал пьесы; он использовал школьный компьютер, чтобы найти новые композиции и уроки игры тому, чему его не учили в школе. Во время своих обеденных прогулок он обнаружил, что может взять в руки и гитару. В углу музыкального класса стояла пара гитар, запертых в футлярах. Однажды, в обеденное время, он подошел и достал ее. Используя школьный компьютер для поиска обучающих программ для начинающих, Джисон положил гитару себе на колени и начал играть. Как и в случае с фортепиано, его сердце было связано с музыкой, которую он мог на ней сыграть, и это позволяло ему быстро освоить инструмент. Вскоре он играл на гитаре так же искусно, как и на пианино. Его обеденные занятия делились между этими двумя дисциплинами. Они были для него воздухом, которым он дышал, единственным способом отвлечься. Вернувшись домой, он был слишком напуган, чтобы просить у матери уроки игры на фортепиано или подарить на день рождения собственную гитару или пианино. Это было лишь еще одним поводом, который она могла использовать против него или за который могла его отругать. Он хранил свою любовь у себя в глубине души, в уединении собственной спальни. Он не испытывал подобной нежности с тех пор, как был гораздо моложе и отчаянно нуждался в материнской ласке. Игра на музыкальных инструментах была лишь одним из немногих способов почувствовать себя в безопасности. Вскоре он начал собирать блокноты и записывать в них собственные тексты. Это было для него способом выразить самые сокровенные мысли и чувства, экспериментировать и развивать свои писательские навыки, исследовать глубины человеческой психики. Он черпал вдохновение отовсюду, где мог, и ничто не казалось ему слишком сложным. Учитель музыки в школе называл его вундеркиндом. Он не знал, правда ли это. Он был просто зациклен на том, чтобы научиться быть лучшим, потому что это приносило ему утешение. Но его приглашали выступать на школьных мероприятиях, пусть даже он был единственным участником, без какого-либо формального обучения. Никто этого не замечал. Он жадно впитывал похвалу публики. Возможно, это был единственный раз, когда он ее получал, поэтому он наслаждался ею, пока мог. Его мать никогда не приходила на эти выступления. Потому что он никогда не говорил ей об их проведении, да она и не пошла бы. Он работал и работал, желая овладеть инструментами больше всего на свете. Они давали ему причину продолжать. Они текли по его венам. Годы, что он ими владел, были всем, чем он был. Всем, чем он мечтал стать.

***

Однажды вечером в будний день Джисон вернулся домой после похода за продуктами и застал там бурную деятельность. Члены стаи суетились, собирая одеяла, подушки и старую одежду. Они в спешке пробежали мимо него, перекликаясь, чтобы проверить, все ли у них есть. Джисону удалось обойти их и пробраться на кухню, где он увидел, как Хенджин достает из шкафа закуски и складывает их в руки. Растерянный Джисон подошел к нему и начал раскладывать свои покупки в шкаф, который Хенджин опустошал. — У Чонина течка, — слегка в панике объяснил Хенджин. Джисон кивнул, уже догадавшись. Он жил со стаей какое-то время, поэтому, конечно же, видел, как стая ведет себя в периоды течки и гона. Конечно же, его пребывание совпадало с их циклами. В это время стая всегда в последнюю минуту металась, пытаясь собрать все, чтобы сделать свое логово удобным и подходящим для того, у кого течка или гон. И вполне логично, что на этот раз это был Чонин. В тот день по дороге в университет и обратно он был особенно прилипчивым и плаксивым, а также немного капризным, когда что-то шло не так. Он был уверен, что другие могли бы почувствовать симптомы течки, но его организм не позволял ему этого. Дверь кухни снова распахнулась, и в комнату ворвался Феликс: "Хенджин, у тебя есть бутылки с водой?" Хенджин подпрыгнул, чуть не вышвырнув все закуски в воздух. Он испуганно посмотрел на Феликса: "Еще нет, я совсем забыл!" Джисон был уверен, что если бы он мог, Хенджин бы размахивал руками во все стороны. Феликс, очевидно, заметил, что руки Хенджина связаны, поэтому бросился к нему, чтобы вытащить несколько бутылок из одного из верхних шкафов и выстроить их возле раковины, чтобы наполнить. Пока он был занят этим, Джисон убрал остатки своих закусок. Он закончил одновременно с Феликсом, который закручивал крышку последней бутылки с водой, когда Хан обернулся к нему. Хенджин крутился вокруг Феликса, с нетерпением ожидая, когда тот закончит. Как только он это сделал, Хенджин выбежал из комнаты и помчался наверх, где его, должно быть, ждал Чонин. Феликс улыбнулся ему в ответ: "Увидимся позже, Джисон!" Но как только формальность была отдана, Феликс умчался так же быстро, как и Хенджин. После их ухода на кухне воцарилась странная тишина. Джисону не хотелось там задерживаться, поэтому он вернулся в гостиную. К этому моменту внизу уже никого не было, но, по крайней мере, отсюда он слышал топот шагов сверху. Он больше не был один посреди моря. Джисон плюхнулся на большой диван, инстинктивно пытаясь схватить одеяло, которое обычно было накинуто на спинку. Его рука вернулась пустой, ударившись об обивку дивана. Точно, его забрали из-за течки Чонина. Вместо этого Джисон обнял себя, откинув голову на подлокотник. Он закрыл глаза, надеясь на короткий отдых. Сам того не осознавая, он обнаружил, что через некоторое время задремал по-настоящему. Джисон проснулся гораздо позже вечером; он смотрел на темно-синее небо в окна. Шея болела от того, как он лежал, он сел и потер глаза. Сверху доносились какие-то непонятные звуки, которые Джисон изо всех сил старался игнорировать, его щеки горели. Хотя он, очевидно, никогда не проводил с ними время течки или гона, он узнал о них все – биологию в школе, близость в СМИ. Это были стайные дела, особенно течки у омег. Это был шанс для всей стаи сплотиться и забыть о своих проблемах на пару дней – или хотя бы на один, так как кому-то из стаи, возможно, нужно было срочно вернуться на работу или в колледж. Но для стаи в целом это был долгий период. Раньше течки и гоны были исключительно проявлением сексуальной природы; но, к счастью, общество эволюционировало так, что этим дело больше не ограничивается – их главная функция заключалась в том, чтобы быть поводом для близости. Будь то платонической, романтической или просто для удовольствия. Независимо от того, какой формы течку или гон сам человек хотел, это должно было быть принято с уважением и являться таковым. Джисон сварил себе лапшу, вспоминая первые дни в доме. Хотя он уже научился у Минхо готовить несколько блюд, сегодня вечером ему не хотелось экспериментировать. Он решил, что если ошибется, то расстроится и будет еще больше переживать. Он отнес свою миску обратно в гостиную, чтобы поесть на диване, включив во время еды фильм студии Ghibli. Стая, вероятно, была в восторге друг от друга, и наверняка не услышала бы этого, но Хан все равно убавил звук. Он подумывал подняться и взять одеяло из своей комнаты, когда закончит, но не хотел подниматься наверх, когда там этим вечером происходило что-то столь уязвимое и личное для стаи. Хотя на него не действовали феромоны течки, и они не чувствовали никакого ее запаха, все равно казалось предательством посягать на их время, проведенное наедине. Он и так крал слишком много их внимания, живя здесь, мешая им заниматься определенными делами стаи, как они обычно делают – например, свободно быть интимными в любом уголке дома. Они так многим жертвовали, принимая его здесь, чего он ничем не заслуживал, поэтому самое меньшее, что он мог сделать, – это оставаться в стороне в такое время. Каждый раз, когда наступала течка и гон, статус Джисона как чужака становился для него очевиднее, чем когда-либо. Это подчеркивало, что он не имеет к ним никакого отношения. Он был временным гостем. Он не мог дать все, что им нужно, удовлетворить их всем, чего они ожидали и к чему привыкли: его отсутствие запаха не сработало бы так же в интимной обстановке, поскольку он не мог успокоить или возбудить традиционным способом. Он понятия не имел, готова ли стая к чему-то другому, и боялся спросить. Там, где они находились, он был им бесполезен, поэтому он остался смотреть фильмы в гостиной – столь же бесполезен для них и здесь. В доме не было ни единого места, где он мог бы находиться, не будучи просто лишним человеком, занимающим место. Он собирался действовать так же, как делал это по прибытии. Прокрадываться в дом и обратно, проводить как можно больше времени внизу, поднимаясь наверх только для сна. Он не будет доставлять неудобств. Джисон прижался к дивану. Он не знал, насколько скоротечным окажется этот период его жизни, поэтому хотел запечатлеть его в памяти целиком. Даже те моменты, когда он прятался или был вынужден пережидать течку. Потому что вряд ли ему когда-нибудь снова доведется оказаться так близко к стае.

***

Минхо бросил овощи на сковороду, давая им шипеть, пока проводил ножом по разделочной доске, собирая остатки капусты. В тот вечер он готовил овощное рагу для себя и Джисона – что-то быстрое, чтобы пережить вечер середины недели. Младший стоял рядом с ним, нарезая следующую порцию овощей – перец и лук – на другой разделочной доске. Ли не стеснялся давать Джисону такие задания: ничего экстремального, но достаточно, чтобы у него было чем заняться. Хан надулся, сосредоточившись только на аккуратной нарезке овощей. Он чувствовал себя уютно в просторной одежде, кутаясь в нее, несмотря на то, что на кухне стоял пар от горячей еды. Пальцы Джисона держали нож так нежно, что Минхо невольно почувствовал, как на его губах расплывается улыбка. Работа была немного неряшливой, но Минхо обнаружил, что его это не волнует, хотя обычно очень смущало. Джисон с таким рвением и неподдельным энтузиазмом погрузился в обучение кулинарии, что Минхо никогда не мог на него долго злиться. Джисон отнюдь не был прирожденным кулинаром, но он довольно быстро перенял навыки, которым его научил Минхо. Минхо готовил нечасто. Иногда он готовил с возлюбленными, но они устали от его приказов и перфекционизма на кухне и в основном позволяли ему заниматься своим делом. Феликс чаще других появлялся на кухне после самого Минхо, но его увлечения были сосредоточены на выпечке. Старшему так же нравилось готовить для Феликса, но на этом их общение на кухне обычно заканчивалось. Джисон — совсем другая история. Он делал готовку с ним увлекательной. Они шутили и без умолку обсуждали последний фильм ужасов, который смотрели вместе, — когда не были погруженны в то, что делали. У них вошло в привычку, когда выпадала свободная минутка, обниматься и включать фильм ужасов. Джисон преувеличивал, когда говорил, что не боится их. На самом деле боится. Но ему все равно нравилось смотреть их. Минхо считал, что ему нравятся острые ощущения. И надеялся, что он так долго высиживал их, потому что смотрел вместе с Минхо. Старший подумал, что именно потому, что Джисон был с ним так непринужденно самим собой, Минхо позволял ему видеть все те стороны себя, которые обычно скрывал от людей гораздо дольше, чем знал Джисона. Он смотрел на Минхо своими большими глазами лани, без всякого осуждения, и все равно доверял ему. Ли хотел защитить эту хрупкую, нежную веру в него и хрупкого человека, который ее поддерживал. Джисон закончил резать овощи и повернулся к Минхо с ожидающим, нетерпеливым выражением лица. Старший украдкой взглянул на него, ухмыльнувшись краем губ: "Подожди секунду", — приказал он, еще немного помешивая капусту. Затем он взял разделочную доску, которой пользовался Джисон, и высыпал овощи к капусте. Поднялся пар, обдав лицо Минхо, согревая его. К этому времени он уже привык к такому ощущению тепла и даже не вздрогнул. — Хочешь, чтобы я что-нибудь еще сделал? — спросил Джисон, размахивая руками. Минхо покачал головой: "Не совсем. Я сам могу приготовить лапшу, мне не нужно постоянно ее помешивать. А ты можешь просто сидеть и красоваться". Ему не нужно было смотреть Джисону прямо в лицо, чтобы понять, как тот ерзает от комплимента, бегая глазами по кухне. Минхо продолжил готовить ужин, оставив овощи для лапши. Пока он этим занимался, Джисон взобрался на столешницу и начал покачивать ногами, напевая какую-то мелодию. Что ж, он определенно серьезно отнесся к этой части «выглядеть красиво». Минхо отгородился от него, доделывая еду. Он добавил лапшу к овощам, помешивая их и завершая обжарку. Джисон заерзал на месте еще сильнее, предвкушая, вкусный ужин. Минхо не хотел думать о том, как нежно он смотрел на младшего. Он разложил еду по двум мискам, оставив остальное на сковороде, чтобы позже убрать. Джисон спрыгнул и взял свою миску из протянутой руки Минхо. Они вдвоем пошли в гостиную и устроились на диване, подготовленом для их киносеанса. Остальная часть стаи была где-то в другом месте; многие из них все еще суетились вокруг Чонина, так как он был немного не в себе после течки. Джисон был немного подавлен в последние дни, поэтому Минхо тянулся к нему. Как только их миски опустели, Джисон, не задумываясь, снова устроился в объятиях Минхо, и тот без проблем удержал его. Он накинул им на колени одеяло, еще сильнее прижав их к дивану. Они прижимались, находя утешение в тепле тел друг друга. Минхо не чувствовал, как Джисон вздрагивает от этого фильма, что было логично, учитывая их прошлые подвиги. Джисон обычно спокойно относился к кровавым сценам или тяжелым темам – его выводили из себя скримеры. Он спокойно переносил продолжительные периоды напряжения или жуткие образы, но стоило добавить внезапный крик, и он бросался на Минхо. Старший не возражал. На самом деле, Минхо был рад, что Джисон доверяет ему настолько, чтобы сделать это. Когда ему было страшно, Хан сжимал руки в изящные кулачки, мягко заслоняя ими обзор. Он пищал, как маленький грызун, и еще глубже опускался на диван – или на место, где они смотрели фильм. Минхо обнимал его крепче, давая понять, что он рядом, если понадобится. Вопреки всему, вопреки всем попыткам приучить свой разум к чему-либо, он был готов быть рядом с Джисоном очень долго. Он не хотел учиться отпускать. Минхо хотел держаться крепче.

***

Джисон узнает, что мать отсылает его в субботу утром. К четырнадцати годам он уже регулярно готовил себе завтрак на кухне. Однажды мама перестала делать это за него, и он воспринял этот недвусмысленный намек, что ему придется готовить самому. Для обычного утра у него было не так уж много еды. Обычно вокруг лежала какая-то готовая выпечка, поэтому он решал перекусить ею, чтобы начать день. Однако в то утро, когда он вышел за одной из них, мама тоже была на кухне. Это было необычно. Его мать либо ела в своем кабинете, либо гораздо раньше него. Джисон знал это, потому что всегда планировал свои походы на более позднее время, чтобы точно с ней не столкнуться. Вид ее скучающей, бездельничающей за столом, вызывал в нем нервное ожидание. Это должно было что-то значить. Она, должно быть, видела, как он разглядывал ее, тихонько проскользнув мимо и взяв пирожное. Ей не нужно было ничего говорить, чтобы он понял. Джисон выдвинул стул напротив нее и сел на него, напрягшись, пока она продолжала сидеть молча. Он отрывал небольшие кусочки от пирожного и ел их постепенно, медленно покусывая. Его мать посмотрела на него, наполовину изучая, наполовину размышляя. Руки Джисона непрерывно двигались по оставшимся кусочкам пирожного, а его нога начала дергаться вверх-вниз. "Джисон", — начала она. Он затаил дыхание. Это всегда было существенно и важно, когда она называла его по имени. "Я решила, что тебе нужно обратиться к специалисту". У Джисона в животе мутилось от неприятных ощущений, которые становились все сильнее и сильнее, пока, в конце концов, это не развилось в постоянную боль в животе, он был уверен, на весь день: "Специалист по чему?" Она подняла бровь: "Для тебя. Чтобы разобраться в том, что с тобой не так". И Джисон знал, что спорить с ней бесполезно. Если она так решила, так и будет. Джисон не был глуп. Он знал, что мать хочет решить его проблему с динамикой развития, с самого рождения. Но Джисон никогда не слышал о враче, специализирующемся на его проблеме. Возможно ли это вообще? Джисон не был в этом уверен. Она сказала ему, что он останется в этой лаборатории, где проводятся исследования; что он должен слушать и делать все, что ему скажут ученые. У него осталась неделя в квартире с ней, и главный ученый должен был прийти осмотреть его в течение недели. Его предупредили, чтобы он вел себя хорошо, что если он все испортит, то ему придется заплатить адскую цену. Потому что сразу после его ухода она должна была вернуться к своей стае. Она, наконец, была близка к тому, чего так хотела последние четырнадцать лет; Джисону не позволялось саботировать это. В следующую среду после школы к ним в квартиру пришел главный ученый. Доктор Бан был деловит и статен, сразу перейдя к делу, едва появившись на пороге. Мать быстро наступала на него, рассказывая обо всех трудностях, которые ей пришлось пережить, воспитывая Джисона, и о симптомах, которые он представляет, пока растет. Но больше всего она поведала о тонкостях его отношений с запахами. Это оживило его лицо. Доктор Бан воспринял информацию, не моргнув глазом, и хладнокровно записал ее в маленький черный блокнот. Он почти не разговаривал с Джисоном и не рассказывал ему о себе, лишь обрисовав, что произойдет в тот день, когда он заберет его насовсем, и что ему будет предоставлена ​​одна, и только одна, комната в лаборатории. Он был настолько прямолинеен, что это напугало Джисона. Закончив, он неловко сел на диван, пока мать Джисона, извинившись, шла приготовить ему еще выпить. Глубокий кашель вырвался из его горла, и он повернулся к Джисону, нависая над ним, словно собираясь усадить его для строгого разговора. Джисон замкнулся в себе: "Ты должен радоваться, что твоя мать возвращается к своей стае, не так ли?" — риторически спросил он, словно и так должно было быть понятно, о чем думал Джисон. Как будто никакие другие чувства не смели лезть ему в голову. Потому что он был обузой, о которой нужно было заботиться. И теперь она наконец-то освободилась. Теперь он был чьей-то чужой проблемой. Препятствием, которое им нужно было разрушить. Он так долго тянул ее на дно, что, возможно, из-за эгоизма он задумался, всегда ли это была ее обязанность заботиться о нем – то, с чем остальные члены ее стаи не справлялись. Но это не могло быть так. Джисону не разрешалось требовать, чтобы о нем заботились – он должен быть благодарен ей за то, что она сделала все возможное – учитывая, что он лишился права заботы в день, когда родился. Тем не менее, Джисону было горько, что никто не подумал о том, что он тоже может быть достоин счастья. Накануне своего окончательного отъезда Джисон упаковывал самые необходимые вещи из своей комнаты в небольшой чемодан. Он скинул туда любимую одежду, мягкие игрушки и тетради с текстами песен. Все остальные памятные вещи из его жизни были осмотрены, но в итоге он забрал только пару вещей, которые показались ему достаточно сентиментальными и значимыми, чтобы взять с собой. Было действительно удручающе, насколько компактное отделение вмещало всю его жизнь. Джисон вышел из комнаты, осторожно пробираясь в гостиную, где его мать смотрела телевизор, не проявляя никакого интереса к последней ночи сына в их доме. Программа, которая шла, наполнила комнату, словно дым, но Джисон все еще слышал собственные неуверенные вдохи и выдохи. Он заставил себя унять дрожь в ногах и сел на другую сторону дивана. Они оба молчали, пока что глядя на экран. Что-то жгучее и отчаянное, что таилось в его груди, вырвалось наружу, готовое вот-вот выбраться из него. Джисон не бредил. Его мать не могла дождаться, когда же избавится от него. Она была рядом последние четырнадцать лет, потому что чувствовала, что должна это сделать. Но был один вопрос, на который Джисону нужно было знать ответ. Ему нужно было узнать, можно ли это как-то подтвердить: "Ты меня когда-нибудь любила?" С микроскопической, но нежной, как лепесток, надеждой, так долго лелеемой, наконец-то выпущенной в мир, Джисон смотрел на мать. Она даже не взглянула на него. Скорее, ей было скучно и безразлично, и ее слегка раздражала его настойчивость. Одно это было ответом на вопрос Джисона. Его сердце разбилось. Раз и навсегда. Но в конце концов она ответила ему, твердо и устало одновременно: "Как я вообще могла полюбить чудака природы?"

***

Джисон был счастлив как никогда. Он и Сынмин носились по дому, хихикая и подталкивая друг друга в поисках укрытия. Они стащили наушники Чанбина, когда тот слишком долго собирался. И теперь собирались спрятать их и себя под вопли старшего и его возмущенные крики. Сынмин крепко держал его за руку, пока тащил по коридору, по лестнице и в маленький шкафчик под ней. Джисона втиснули первым, и он был вынужден протиснуться под наклонной лестницей над ним, в то время как у Сынмина было гораздо больше места для головы. Джисон решил, что это справедливо. Ким был выше, и это был его дом. Боль, которую он почувствовал в костях и мышцах, стоила временного волнения от попыток скрыть смех, который грозил вырваться из груди. Сынмин рядом с ним был не лучше. Даже сквозь туманную тьму, которая опустилась на них после того, как они заперли дверцу, Джисон не мог не заметить озорство, сияющее в его глазах. Словно предчувствуя, что Джисон вот-вот рассмеятся, Сынмин приложил палец к губам, надеясь, что это хоть как-то отсрочит то, что, как они оба знали, должно было произойти. Джисон изо всех сил старался сдержать эмоции, но энергию и адреналин, полученные от этой шутки с Сынмином, было трудно сдержать. Намеренно тяжелые шаги Чанбина разносились над их головами, и Сынмин снова схватился за Джисона, чтобы удержать их обоих. "Ким Сынмин!" — раздался голос Чанбина прямо из-за дверец шкафа: "Вернись, маленькая угроза!" Они услышали, как его шаги удаляются от лестницы, и Сынмин одарил Хана ликующей улыбкой. "Хан Джисон! Приведи его сюда!" — Что происходит? — к пронзительным крикам Чанбина присоединился вопросительный, но неуверенный голос Чана. — Они украли мои наушники! Клянусь, я был почти готов! — Судя по твоему послужному списку, мне трудно в это поверить, — поддразнил его Минхо. — Они под лестницей. Не могли бы вы поторопиться, чтобы мы могли уже пойти? — пожаловался Чонин. И поскольку именно Чонин подбадривал их поторопиться, а еще больше потому, что Чанбин не мог выжить без наушников, дверца шкафа резко распахнулась. Широкие плечи Чанбина заслоняли больше света, чем закрытые двери, когда он смотрел на них сверху вниз, все еще расставив руки, придерживая дверь. Он прищурился, глядя на Сынмина, который баюкал наушники, поглаживая их, словно кота, свернувшегося клубочком у него на коленях. Джисон почти ожидал, что Сынмин объявит, что ждал его. Лицо Чанбина скривилось, выглядя грозным, он тяжело вздохнул, изо всех сил стараясь не обращать внимания на игривые, щенячьи глаза Сынмина, которые было опасно легко простить. "Отдай их", — потребовал он. — Какое волшебное слово? Вместо того, чтобы смириться с этим ответом, Чанбин нырнул вниз и начал вырывать наушники из рук Сынмина. Бета взвизгнул и попытался изо всех сил прикрыть их, согнувшись над ними. Но он не мог сравниться с силой Чанбина, который с легкостью начал раздвигать его суставы. Джисон изо всех сил старался уклониться от летящих конечностей, которые не чувствовали окружающего их пространства и задевали все, что находилось слишком близко. Однако, когда его тело наконец сдалось, он упал, хватаясь за живот, урчащий от смеха. Чанбин и Сынмин боролись, пока Чанбину наконец не удалось вырвать у младшего наушники. Но все трое задыхались и были на грани истерики, особенно Джисон и Сынмин. Чанбин фыркнул, не скрывая самодовольной ухмылки, и отступил от них. "Поторопись", — не удержался он и попытался нанести последний удар. "Из-за тебя мы все опаздываем". Сынмин снова взял Джисона за руку, помогая ему выбраться из тесного шкафа, и не отпускал даже когда они дошли до входной двери. Щеки Джисона покрылись румянцем, но таким, от которого у него внутри все поплыло. Сынмин отпустил руку только тогда, когда им пришлось надевать ботинки и завязывать шнурки. Однако это не помешало им обмениваться торжествующими и довольными взглядами, поздравляя друг друга с неудачной, но приятной шуткой. Конечно, это была идея Сынмина, но если он был готов разделить с ним трофеи, в виде радостного возбуждения от розыгрыша, то кто такой Джисон, чтобы возражать? Остальная часть группы тоже ждала у двери, уже собрав вещи. Чанбина снова стали дразнить, когда выяснилось, что он еще не готов и ему нужно вернуться наверх, чтобы доделать последние мелочи. Он оставил их с еще большим количеством надрывных, возмущенных криков, что лишь вызвало новые колкости и смех остальных. Но вскоре все были готовы и вышли на улицу. Солнце сияло на голубом небе, его лучи падали на Джисона уверенными, но мягкими брызгами. В воздухе дул легкий, но не слишком сильный ветерок. Они направились к машинам Чанбина и Минхо. Их было слишком много, чтобы поместиться в одну, поэтому пришлось разделиться пополам. В тот день они направлялись в тематический парк. Узнав, что Джисон никогда там не был, стая разразилась возмущенными возгласами. Когда их шум утих, Джисона засыпали семью обещаниями, что они скоро отведут его туда. И им не потребовалось много времени, чтобы сдержать это обещание. Джисон опасался, что они зададут ему назойливые вопросы, но, к его облегчению, человек, который к этому моменту своей жизни еще не посещал парк развлечений, был обычным делом – стая просто драматизировала. Он не хотел показывать им ту часть себя, которая была так обделена, ту часть, которая не вела нормальную жизнь. В последнее время он так хорошо справлялся с тем, чтобы вести себя с ними как полноценный человек, что не хотел испытывать судьбу, выкапывая что-то еще прямо сейчас. Пока нет. Может быть, никогда. Он был готов поделиться с ними своими интересами, даже своим сонным лицом по утрам – но не своим детством. Это было бы слишком откровенно. Джисон последовал за Сынмином к машине Чанбина, и к ним тут же присоединился бодрый Чонин. Сегодня его волосы были пышными, под стать его лучезарной улыбке. Она была заразительной, поэтому Джисон ничего не мог поделать с улыбкой, которая появилась на лице, едва его взгляд упал на омегу. Сынмин сел на переднее сиденье рядом с Чанбином, доказав, что после этой шутки не было никакой вражды – если бы так случалось каждый раз, когда Сынмин вел себя нагло, он бы постоянно конфликтовал как минимум с двумя членами стаи. В машине царило оживление. Чанбин быстро велел включить музыку, и как только заиграла первая песня, все четверо подпевали ей на максимально возможной громкости. Они весело чередовали партии и исполняли драматичные интерпретации самых попсовых песен. Сынмин перешел к исполнению серенад Чанбину, пока ехал, и альфа изо всех сил старался скрыть, насколько его это смущало. С дразнящим блеском в глазах, Джисон вдохновился, приближаясь к Чонину и начиная демонстративно делать то же самое. Чонин скривился и поднял руку, чтобы закрыть лицо Джисона. Быстро отреагировав, Джисон заметался из стороны в сторону, выжимая из себя максимум громкости, когда ему больше ничего не мешало. Чонин следил рукой за его лицом, как мог, но в конце концов ему пришлось сдаться, когда понял, насколько неумолим Джисон. Опустив руки с полуплачем-полустоном, Хан наконец откинулся назад, чтобы снова выдержать свой смех. Чонин, как и Чанбин, не сумевший скрыть румянец, не смог сдержать и собственного смеха. Поездка прошла гладко, и все они благополучно добрались до парка. Когда Джисон впервые увидел аттракционы из окна машины, у него отвисла челюсть. Конечно, он и раньше видел парки развлечений в шоу и фильмах, но этого было недостаточно, чтобы подготовиться к их внушительному масштабу. Чонин рассмеялся над выражением его лица, но Хан был слишком занят наблюдением за вагончиками на петле американских горок, чтобы обращать на это внимание. Они припарковались, встретились с остальными и отправились в путь всей компанией. Хенджин встал рядом с ним в очереди, положив руку ему на плечо. Это помогло Джисону добраться до кассы, чтобы купить билеты, и немного скрыть его от толпы. Хан лучезарно улыбнулся, широко раскрыв сияющие глаза, и еще сильнее прижался к нему. Хенджин отмахнулся, но уши его покраснели. А Джисон не думал, что сможет выразить всю свою благодарность. Он не любил толпу. Она была слишком клаустрофобной и душила, загоняя его в угол и грозя подвергнуть слишком детальному осмотру с оптимальной рассудительностью и придирчивостью. Хенджин защитил его от этого. Они уговорили Чана и Чанбина купить им билеты, а затем помчались на первую поездку. Хенджин не отходил от Джисона, крепко прижимая его к себе и не давая толпе налететь на него. Они встали в очередь, и Джисон смог вздохнуть свободнее. Хенджин заметил это и слегка ослабил хватку, но не убрал руку с его плеч. Он спокойно ждал, успокаивая нервы перед лицом огромной машины, которая вот-вот понесется на неизвестной скорости. — Нервничаешь? — в поле зрения мелькнула добрая улыбка Чана. Когда ему удалось ответить, голос дрожал: "Немного". Он посмотрел на свою обувь, признаваясь, но не мог не заметить искреннего любопытства Чана. — Не волнуйся, это очень весело, обещаю! — Хотя Хан понимал, что Хенджин говорит это только потому, что не мог сказать ничего другого, Джисон обнаружил, что пытается поверить ему. И он был прав. Несмотря на то, что Джисона очень обдувало ветром, к тому моменту, как сошел с аттракциона, он уже наслаждался им. Наконец-то он понял, почему люди так любят тематические парки. Было что-то особенное в этом коротком, мгновенном приливе энергии, который испытываешь на американских горках. Джисон мог на тридцать секунд отпустить все мысли, потому что сейчас все было совершенно не в его власти. В это чудесное время Джисон не мог быть виноват ни в чем. С этого аттракциона он с радостью позволял себя увлекать на множество других. Вместе с шумными членами их компании – а их, по правде говоря, было большинство – он кричал во весь голос во время захватывающих аттракционов. Но он никогда не забывал издавать одобрительные мычащие вздохи и охи на более спокойных. К тому времени, как они добрались до середины парка развлечений, Джисон мог с уверенностью сказать, что вернется, если появится такая возможность. Они остановились у одного из маленьких киосков, разбросанных по всему парку, где можно было купить прохладительные напитки. Усевшись на скамейки перед ним, компания начала обсуждать, стоит ли купить мороженого, чтобы подкрепиться. Джисон устроился рядом с Феликсом, их руки были сцеплены так близко, что бедра соприкасались. Джисон прислонил голову к плечу высокого омеги и наблюдал, как каждый уговаривает Чана купить всем мороженое. "Что?" — услышал Джисон, когда голос Чана стал громче, и удивленно вытянул шею, словно призывая остальных передумать. "Почему я? Почему не Чанбин?" Чанбин поднял руки, словно воплощение невинности: "Не смотри на меня! Мороженое — это именно то, что нужно всем для восстановления сил, и они были бы рады получить его от нашего замечательного Бан Чана". По скамьям раздался хор утвердительных возгласов. — Мы так голодны, что практически чахнем, — Хенджин плюхнулся на столик перед собой, вытянув руки. — Да, нам нужно спасти Хенджина, — монотонно добавил Минхо. Пока Хенджин ныл, что Ли нужно притворяться, будто он заботится о его благополучии больше, чем он сказал сейчас, Чан вздохнул. — Ну же, хен, день уже на исходе, — пожаловался Чонин, а Сынмин кивнул вместе с ним. Чан с тоской кивнул в сторону Феликса и Джисона, отчаянно пытаясь спасти свой банковский счет. Феликс лишь усмехнулся. "Не понимаю, зачем ты вообще пытаешься; ты их все равно не остановишь", — возразил Феликс. "Ты можешь просто взять мороженое и подарить нам всем немного дневного света". Чан, пожалуй, выглядел еще более преданным, чем прежде. Джисон не понимал, чего именно ожидал альфа. Феликс был таким же нахальным, как и все остальные в стае. Возможно, даже более, учитывая, как они с Чонином умудрялись, моргая глазками, добиваться своего большую часть времени. Джисон уткнулся носом в его плечо, наслаждаясь прикосновениями озорного омеги. В ответ Феликс погладил кожу на его руке большим пальцем. Он никогда не был так расслаблен. — Для вас, ребята, я всего лишь ходячий кошелек, — воскликнул Чан, вставая. — Очень сексуальный кошелек, — с улыбкой поддразнил Минхо. Чан поджал губы, чтобы скрыть улыбку, но его выдавали выраженные ямочки. Услышав воркование своей стаи, он поспешил купить мороженое, которое все просили. Вслед за ним последовали многочисленные «спасибо» и «я люблю тебя». Джисон слышал ворчание Чана, когда тот исчезал в небольшой очереди, но даже не разобрав точных слов, он понимал, что Чан слишком обожает свою стаю, чтобы сказать хоть одно плохое слово. Их поддразнивания были продиктованы любовью. Джисону потребовалось больше всего времени, чтобы научиться поддразнивать других. Умение отпустить свою серьезность и принять, что можно подшучивать над кем-то, не намереваясь при этом полностью его разгромить. Стая шутила друг над другом, чтобы выразить свою привязанность. Это показывало, что они знают друг друга вдоль и поперек, но все равно решают остаться. Они видели все свои неудобные странности, и это не умаляло их любви; на самом деле, в большинстве случаев Джисон был уверен, что это означало, что они еще больше влюблялись друг в друга. Джисон тоже начал подшучивать над другими. Он обнаружил, что ему нравится эта его черта. Та, которая могла заставить всех смеяться. Он хотел продолжать это делать еще долго. Погруженный в свои мысли, Джисон едва заметил, как Чан исчез. Потому что, когда он в следующий раз поднял взгляд, альфа вернулся со стопками ванночек с мороженым в руках. Хотя Чану едва удавалось удержать их на месте, осторожно возвращаясь, остальная стая прыгнула вперед, чтобы выхватить их, как только Чан оказался в пределах их досягаемости. Это был шквал действий, который расплылся перед глазами Джисона. Даже Феликс отстранился, чтобы схватить свою ванночку. Кто, по их мнению, доберется до мороженого раньше них, Джисон понятия не имел. В любом случае, это заставило его хихикать, прикрываясь ладонью, несмотря ни на что. Все уже уплетали еду, когда Чан протянул ему на открытой ладони одну из двух оставшихся банок. Джисон вздрогнул, переводя взгляд с баночки на Чана, словно они оба вдруг стали посторонними предметами. Ему потребовалось некоторое время, чтобы осознать это, но, похоже, Чан принес баночку мороженого еще и ему. У Джисона что-то сжалось в желудке. Он никак не ожидал, что кто-то в стае будет относиться к нему так же, как к другим ее членам. Поэтому всякий раз, когда случалось подобное, Джисон чувствовал себя так, словно его швыряло пропеллерами. Он испытывал одновременно восторг от того, что его приняли и баловали, и острую боль, когда ему приходилось напоминать себе, что он этого не заслуживает. Их доброта не могла длиться вечно; Джисон был для них никем. Он и так был обузой, почему же они продолжали из кожи вон лезть? Теплая улыбка Чана не дрогнула, пока Джисон прокручивал в голове все мысли. Увидев, что Джисон почти пришел в себя, он еще ближе придвинул ванночку с мороженым к его груди: "Это тебе", — прощебетал он. Уши Джисона покраснели, когда он наконец нерешительно взял из рук Криса двойную шоколадную банку мороженого. На ладони Чана остались капельки воды от размороженного льда, но старший даже не вздрогнул. Он стряхнул их, сел и с довольным видом впился в свою. Джисон же все еще не оправился от очередной порции щедрости стаи. Чану даже удалось купить его любимый вкус, вспомнив, каким шокоголиком он был. Джисон туманно моргнул, глядя на баночку, прежде чем вспомнил, что она, вероятно, скоро растает, так что пора начинать есть. Однако он не торопился с едой, потому что следующим делом повернулся к Чану. Тихо, так, чтобы слышали только они вдвоем, и, вероятно, слишком искренне для одной порции мороженого, Джисон прошептал: "Спасибо, Чан-хен". Чан одарил его благодарной улыбкой, и они вдвоем принялись черпать мороженое этими нелепо маленькими ложечками, которые им выдали. Было сложно, и они не могли выловить много десерта сразу, но это было частью опыта. Видимо. В любом случае, вся компания осталась довольна. Доев мороженое, они немного поболтали друг с другом, но, почувствовав, что все успокоилось, вернулись к выбору аттракционов. Их шутки и смех не прекращались, даже когда они не сидели на месте. Самое приятное, что окружающие все равно заглушали их разговоры, так что им не пришлось жертвовать своей интимностью. На одной из очередей, к которым они присоединились, компания остановилась прямо у большого черного динамика, из которого гремела поп-песня, хорошо им знакомая. Джисона втянули в импровизированный круг вместе с Хенджином, Феликсом и Сынмином, и все четверо бесстыдно танцевали под ее ритм. Их энергия была заразительна, и Джисон обнаружил, что танцует вместе с ним с той энергией, которую он редко демонстрирует перед другими людьми. Он не был таким искусным танцором, как Хенджин или Феликс, но никто не мог сказать, что ему не хватало энтузиазма. В порыве уверенности и желания развлечь и угодить, Джисон присел и начал тверкать на дропе песни. Хенджин, Феликс и Сынмин взвизгнули от восторга, слегка похлопывая Джисона по плечам и смеясь. Он споткнулся, и его танец оборвался так же быстро, как и начался. То, что он только что сделал, настигло его, и Джисон пискнул от стыда и спрятался за Чана, который сходил с ума так же сильно, как и остальные трое – плюс Чанбин, Минхо и Чонин, если честно. Джисон вцепился Чану сзади в рубашку чуть ниже лопаток и уткнулся лицом между ними. Он заскулил, но его хныканье заглушил раскатистый смех Чана: "Боже мой, Джисон-а!" — Замолчи, замолчи, — Джисон замотал головой еще сильнее, надеясь, что она еще глубже уткнется в спину Чана и сможет исчезнуть. — Ни за что, это было потрясающе! — одновременно сказали Сынмин и Хенджин. Джисон заскулил еще громче, но его смущение пришлось прервать, когда очередь подошла, и ему пришлось отцепиться от Чана, чтобы они могли последовать за ней. К счастью, к тому времени, как они добрались до аттракциона, его маленькое представление уже отошло на второй план – хотя Джисон и не забыл о нем. Следующий аттракцион был высоким. Часть очереди выстроилась на высоком мосту, откуда открывался вид на весь парк. Люди внизу были как в тумане – или это размылось его зрения. Именно здесь Джисон понял, что не очень хорошо переносит высоту. Судорожно выдохнув, он отошел от края, чтобы случайно не выглянуть еще раз. Однако, отступая, он столкнулся с неподвижной фигурой, которая так же упорно избегала краев моста. Минхо смотрел прямо перед собой, почти не моргая, губы были сжаты в тонкую линию и слегка дрожали. Руки были опущены вниз, ладони свободно лежали по бокам. Было ясно, что Минхо тоже не очень хорошо переносит высоту. Остальные проверяли, что смогут увидеть, если наклонятся или посмотрят на горизонт. Пока они были заняты своими мыслями, Джисон нерешительно приблизился к стоическому Минхо. Старший едва ли успел заметить, как Джисон повернулся к нему, явно больше стараясь не сойти с ума. Инстинктивно Джисон хотел облегчить ему задачу. Медленно и нежно Джисон потянулся и взял Минхо за руку. Старший вздрогнул, выходя из своего состояния, в котором находился, чтобы сохранить спокойствие при контакте с высотой, но не сделал ни единого движения, чтобы стряхнуть Джисона. Вместо этого он, казалось, расслаблялся в успокаивающем, устойчивом присутствии младшего, чем дольше тот оставался рядом. Не говоря ни слова, они оба медленно приближались друг к другу, все еще держа руки сцепленными, успокаивая. Минхо мягко улыбнулся ему, излучая благодарность, словно окутывал Джисона одеялом, а у Хана перехватило дыхание. Ни одному из них не нужно было стараться держаться, физически ощущая, как чья-то рука в их собственной поддерживает их. Ни Минхо, ни Джисон не отпустили руки, даже когда они сошли с моста. Вся очередь поднялась высоко, и аттракцион взмыл еще выше. Увидев бледнеющее лицо старшего, Джисон сжал его руку, напоминая, что он рядом, если понадобится, что Ли в надежных руках. Им пришлось расстаться, пока их пристегивали, а потом они не могли дотянуться друг до друга на протяжении всего процесса. Когда аттракцион закончился, Минхо снова оказался рядом с Ханом и снова схватил его за руку. Джисон обрадовался, сжав его руку еще крепче в надежде, что немое послание дошло до него. Они эффективно успокоились благодаря объятию друг друга, напоминая, что снова находятся на неподвижном полу, под которым не мельтешат множество людей. Когда все сошли с аттракциона, стая окружила Джисона и Минхо, хваля их за то, что они выдержали испытание, и говоря, как они ими гордятся. Джисон опустил голову, а его плечи поднялись от похвалы, словно желая снова исчезнуть. Минхо провел большим пальцем по костяшкам пальцев, словно отбивая ритмичную мелодию, и Джисон мгновенно избавился от части своих мучительных тревог. Но как бы Минхо ни пытался его утешить, он не мог не видеть вопиющего факта: стая всегда заставит Джисона чувствовать то, чего он, как он был уверен, чувствовать не должен. Вот они, терзают Джисона рядом с Минхо, своим товарищем по стае, и Джисон задавался вопросом, насколько жестока судьба, раз она постоянно ставит Джисона в такие невыносимые ситуации, в которых, как он знает, он не сможет выдержать. Он хотел, чтобы они баловали его, не хотел чувствовать себя виноватым, когда они вовлекают его в свои интимные дела стаи. А взамен Джисон хотел сделать их всех счастливыми так же, как они делали его невыносимо, несомненно счастливым. Каким бы огромным или недостижимым это ни казалось – насколько огромным и недостижимым оно, вероятно, и было – был ли Джисон обязан стае быть честным? Или его честность в этом смысле перешла черту? Джисон был крошечной точкой, которую они, конечно же, никогда не могли принять во внимание. Но означало ли это, что он не мог – не должен – надеяться? Он надеялся и раньше, а потом подобрался к стае так близко, как сейчас. Достаточно близко, чтобы влюбиться в них всех. Джисон испытывал противоречивые чувства. Он чувствовал, что еще не закончил думать об этом, что ему еще предстоит многое взвесить и провести бессонные ночи. Это было прекрасно. Он не хотел переступать черту. Ради стаи, которая была так благосклонна к нему, – и ради собственного сердца. Они завершили свой день в парке развлечений бургерами в ресторане неподалеку. Джисон наконец-то смог убедиться, что поездка удалась, и теперь он официально полюбил парки развлечений. Благодаря их искренней заботе и вниманию Джисон не мог не проникнуться к ним чувствами. И теперь ему предстояло принять важное решение. Но Джисон ни на секунду не сомневался, что эти ребята того стоили.

***

Сынмин не мог заснуть. Он долго ворочался с боку на бок, прежде чем решил сесть, взволнованный. Пыхтя от перегрева, Ким сбросил одеяло и с радостью вдохнул прохладный ночной воздух. Пока он вставал и привыкал к холоду, решил, что стоит пойти и выпить стакан воды или чего-нибудь еще. Обычно он готовит его перед сном, но вчера вечером был так измотан после работы и ужина, что забыл выпить. С пересохшим горлом он встал на дрожащих ногах и спустился вниз. Сынмин пробирался сквозь темноту, медленно привыкая к окружающим предметам; но, полагаясь в основном на мышечную память, добрался до кухни. Щелкнув светом, он пошел искать стакан. Наполнил его водой из крана и повернулся, чтобы выйти. Он открыл дверь и уже собирался потянуться к выключателю, когда свет, льющийся из кухни, осветил фигуру, сидевшую на диване в гостиной. Сынмин вздрогнул, чуть не уронив воду на пол, ему пришлось опереться на дверной косяк, чтобы удержаться на ногах. "Черт", — пробормотал он себе под нос. "Ты меня напугал". Он обратился к Джисону, который, по крайней мере, проявил такт и смущенно улыбнулся. Гостиная все еще была погружена во тьму, и зрение Сынмина было немного размытым, но ошибиться было невозможно. Сынмин не выключил свет на кухне, направляясь к Джисону, так как это давало им, хоть и приглушенную, возможность видеть лица друг друга. Он забрался на диван рядом с Ханом, скрестив ноги, по пути поставив воду на столик. Джисон сидел, сжавшись в комочек, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Он был маленьким и тихим; неудивительно, что Сынмин прошел мимо него в первый раз, пересекая гостиную. Не было никакой возможности, чтобы Джисон смог проскользнуть вниз и принять такую ​​позу за то короткое время, что Сынмин был на кухне, поэтому единственным объяснением было то, что он был там задолго до того, как младший спустился вниз. В чем Сынмин не был уверен, так это почему Джисон сидит здесь один в темноте. — Ты давно здесь? — спросил Сынмин, садясь прямо, глядя на Джисона сверху вниз. Тот что-то промычал, тоже опустив подбородок на колени: "Недолго", — признался он. — Почему? — Видимо, было еще слишком рано, чтобы Сынмин мог подойти к этому вопросу с какой-либо тактичностью. Обычно это было в компетенции Джисона, если судить по тому, как он играл на игровых вечерах. К счастью, Джисон, казалось, не был загнан в угол вопросом Сынмина, а лишь тихонько хихикнул в сгиб локтя. Он вынырнул, но лишь для того, чтобы как следует взглянуть на младшего, наморщив щеку, положив ее на колено. Утро было неподходящим для правил, поэтому Сынмин протянул руку и ткнул в пухлую щеку, наслаждаясь тем, как палец тут же отскочил назад. Возмущенный, Джисон снова фыркнул, но по его веселому выражению лица Сынмин понял, что тот совсем не против небольшого исследования его щеки. — Мне не спалось, поэтому я спустился, чтобы немного подумать. Что ж, Сынмину это показалось весьма логичным: "Вполне логично. Ты все обдумал, или я тебя отвлек?" Джисон задумчиво замолчал на мгновение. За все время, что он был в этом доме, Сынмин подумал, что никогда не видел Джисона таким умиротворенным. Такое спокойствие можно увидеть у человека, который смирился с чем-то или расслабился, придя к важному выводу. Как бы Сынмин ни хотел узнать его мысли, он знал, что Джисон ценит уважение к своим границам, поэтому он подождал, пока Хан сам не поговорит с ними об этом. — Я думаю, да. — Ты думаешь, что обо всем подумал? Джисон ухмыльнулся: "Я много думал о том, чтобы думать о том, чтобы думать". — Тогда твой мозг, должно быть, устал. — Нет. Это была просто разминка. — Разве твой мозг никогда не останавливается? — Да, бывает. Просто не тогда, когда удобно. Сынмин фыркнул: "Звучит, будто примерно так и есть". — Тогда ты понял. Сынмин покачал головой, посмеиваясь над самоуверенной ухмылкой Джисона. Раздражало то, что он понимал, каково это – быть человеком, слишком много думающим, хотя и легко признает, что гораздо лучше Джисона умеет разграничивать мысли. Сынмин видел своими глазами и сам принимал на себя поток неотфильтрованных мыслей Джисона. К счастью, теперь Хану удавалось держать их под контролем, ведь Сынмин не всегда мог оценить ситуацию, когда тот заходил слишком далеко. Но Джисон, как и сам бета, быстро схватывал все на лету. Ким легко приспосабливался и был трудолюбив. Всю жизнь семья и друзья хвалили его за усердие. И Сынмин был благодарен за это признание. Но он задавался вопросом, получал ли Джисон такое же отношение, говорил ли ему кто-нибудь, что гордится тем, как далеко он продвинулся за такое короткое время. Искренность была ему не чужда, но это была не та эмоция, которая давалась ему легче всего. Говорить кому-то что-то важное обычно делалось через шутки, это всегда был самый удобный способ самовыражения. В конце концов, его стая сумела прочитать его скрытые намерения, так же, как они раскрыли ориентированный на действия способ выражения привязанности Минхо. Они были понимающими, и Сынмин всегда будет благодарен, но Джисон еще не знал его так долго. Он задавался вопросом, нужно ли ему сделать первый шаг, чтобы заверить Джисона в том, как сильно он его ценит, прежде чем он вернется к своему более естественному образу поведения с людьми. Это было бы неловко и нелегко, потому что он к этому не привык. Но, по крайней мере, у него будет уверенность, что Джисон его услышал. Он понятия не имел, как Феликс так легко с этим справлялся, но Сынмин знал, что пожалеет, если не попробует. "Но у тебя это хорошо получается. Думать". Что ж, отличное начало. "В смысле, ты хорошо думаешь и преодолеваешь трудности. Ну, ты вообще много в чем хорош". Сынмин, честно говоря, считал, что справился из рук вон плохо, но когда он снова взглянул в сторону Джисона, тот моргнул своими большими, как у лани, глазами, дыша с трудом, словно его только что ударили хлыстом. Видя его удивление, Сынмин почувствовал что-то тревожное. Однако у него не было времени на размышления, потому что его внимание снова привлекло тихое «О». — Да. Это впечатляет. Ты впечатляешь. Джисон все еще был в полном восторге от этого комментария, изумленно глядя на Сынмина с открытым ртом. Потребовалось несколько секунд, чтобы стряхнуть с себя оцепенение и ответить Сынмину гораздо более сдержанной улыбкой: "Ты тоже впечатляешь". Сынмин усмехнулся, ведь Джисон, конечно же, не мог так долго ерзать под хвалебными отзывами. Возможно, он боялся того, насколько сильно ему это нравилось, и не мог заставить себя наслаждаться ими дольше, или переживал, что Сынмин тоже напрашивается на комплимент? Что бы это ни было, если Джисону от этого было комфортнее, он бы с этим согласился: "Да, знаю. Я гениален". — Ага. А есть что-нибудь, чего ты не можешь сделать? — Ну, сегодня я спал, так что, полагаю, даже у таких гениальных людей, как я, бывают выходные. Джисон снисходительно хмыкнул, многозначительно взглянув на Сынмина. Они редко недопонимали друг друга, а если и случалось, то все быстро прояснялось. Ни один из них не видел смысла в том, чтобы выносить разногласия на поверхность. Возможно, именно поэтому Сынмину было легко говорить с Джисоном: темнота в комнате окутывала все, что он говорил и что могло быть воспринято как слишком личное. Джисон и полумрак хранили его секреты. И если они говорили обо всем и ни о чем, пока сквозь шторы не пробивался дневной свет, об этом знали только они.

***

Джисон не знал, чего ожидать, когда его впервые привели в лабораторию. На телевидении лаборатории представляли собой длинные столы, заваленные хламом, который эксцентричные ученые никогда не приводили в порядок. Там стояли колбы с люминесцентными, разноцветными, яркими жидкостями. И там царило средоточие деятельности ученых, которые были скорее семьей, чем стаей. Джисон получил совсем другое. Он обнаружил, что лаборатория, которую он должен был назвать своим новым домом, представляла собой многоэтажное здание, а у каждой комнаты было свое предназначение. Предметы были тщательно промаркированы и организованы, все было поразительно чисто. Белые столы и ослепительный свет встречали Джисона, куда бы он ни пошел, а люди, проходившие мимо, были профессиональны и деловиты. Команда ученых здесь не была семьей. Они были коллегами, работающими над одной целью, и все. И он был этой целью. Они хотели изменить его, сделать таким, каким всегда хотела его мать – человеком с динамикой. Все там хотели «исправить» его. На время пребывания Джисону выделили собственную маленькую комнату, спрятанную от посторонних глаз. Она была небольшой, как раз для односпальной кровати и комода с вещами. Позже он обзавелся несколькими книгами, комиксами и телевизором, который повесил на стену; но в начале его пребывания комната была пустой. Белые стены, белые простыни, серая кровать, одно крошечное окно. Комната была заперта снаружи. Выпускать его могли только ученые, так как они не хотели, чтобы он бегал повсюду, заходил в опасные комнаты или мог бросить тень на любой прогресс, достигнутый ими в их проекте. Его должны были сопровождать везде, пока он делает то, что ему говорят, он не мог упрямиться. У них не было ни времени, ни сил спорить с упрямым ребенком. Доктор Бан устроил ему инструктаж в первый же день, и Джисон был слишком напуган, чтобы что-либо ему возразить. Джисон был их экспериментом, их подопытным. С первой минуты пребывания там они дали ему это понять. Все его надежды найти там суррогатную семью были задушены, изрублены на кусочки и выброшены. Они сказали ему, что его рождение неестественно; что они так рады, что его мать позвонила им и согласилась стать их подопытным. Они подтвердили все, что его мать когда-либо говорила о нем на протяжении всей его жизни. В первую ночь там Джисон уснул в слезах. Запертый в своей комнате, Джисону приходилось бороться только со скукой. В целом, он мог развлекаться сам, как и всю свою жизнь. Было гораздо проще, когда у него были медиа, через которые он мог получать информацию, но до тех пор он обходился и без этого. Джисон боялся того момента, когда дверь откроется, и за ним придет один из ученых. Когда это случалось, его вели по коридорам, пока он не оказывался в той комнате, куда его сегодня хотели поместить. Он знал, что существует определенная система, но, честно говоря, все кабинеты казались ему одинаковыми. Обычно посередине стоял один стул, на который его сажали, а напротив него сидел один из ученых – обычно доктор Бан, но не всегда – наблюдая, как он глотает таблетки, приготовленные для него в тот день. Им нравилось подсаживать его на них, чтобы посмотреть на эффект. Он ни на секунду не верил, что их действия законны. Его мать, возможно, дала согласие за него, и Джисон не знал, есть ли у него право отказываться или выбирать самому в четырнадцать лет, но давать потенциально опасные препараты несовершеннолетнему мальчику казалось ему незаконным. Впрочем, особого выбора у него не было. Сбежать ему было некуда. Когда он не был заперт в своей герметичной комнате на третьем этаже, его окружали как минимум пять ученых, которые были гораздо крупнее и сильнее его. Он был в ловушке, всего лишь куклой, с которой они могли делать все, что им вздумается. Первая реакция на лекарства случилась у него всего через пять дней пребывания там. Он проснулся посреди ночи и его вырвало на пол. Его тело сотрясала дрожь, он замерзал и кипел одновременно. Голова раскалывалась, а желудок, казалось, ел его изнутри. Пот ручьями стекал по вискам, и он кашлял до тех пор, пока не начал плеваться кровью. Так он провел ночь, не в силах снова заснуть из-за сильной боли. Никто из ученых не проверял его до следующего утра, пока какой-то сотрудник не принес ему завтрак. Когда они наконец узнали о влиянии таблеток на него, то были раздражены тем, что их попытка не сработала. Они фыркнули на Джисона, требуя, чтобы он поскорее поправился, чтобы они могли попробовать следующую партию. Они уехали, чтобы усовершенствовать производство лекарств – в это время Джисону было приказано справиться со своими недугами. Он жил с горящим телом пару недель, пока жар не начал угасать. Поскольку таблетки, которые он принимал, были совершенно новыми, он не мог ничего предпринять, чтобы справиться с побочными эффектами, поскольку они понятия не имели, что может помочь. Он был вынужден принимать обычные антибиотики, которые мало что давали. Ему приходилось ждать, пока все пройдет само собой. Вся их энергия уходила на работу над следующей версией препарата, они не могли тратить ресурсы на что-то столь тривиальное, как лекарство для Джисона. Он был их подопытной крысой; им не нужно было заботиться о его комфорте. В конце концов, они придумали следующий прототип препарата, который снова влили Джисону в горло. После последнего он начал немного сопротивляться, но его не пришлось долго сдерживать, ведь его тело было очень слабым. И, как и в прошлый раз, пары дней приема нового препарата оказалось достаточно, чтобы тело Джисона начало биться в спазмах, яростно отторгая таблетки. Он был прикован к постели, едва мог оторвать голову от подушки. Его оставляли в таком состоянии чаще, чем он мог сосчитать. Они продолжали попытки. Он был их проектом, от которого они не собирались отказываться. По какой-то причине человек без динамики вызывал у них настоящее отвращение, и они были полны решимости продолжать, пока Джисон – и, следовательно, любой, кто был ему похож – не «вылечится». В промежутках между новыми партиями таблеток, от которых ему становилось плохо, они пытались делать ему инъекции. Они никогда не рассказывали Джисону, что именно ему дают, он должен был просто лежать и принимать это. Инъекции имели тот же эффект, что и таблетки, только действие наступало гораздо быстрее. От таблеток его тошнило и бросало в жар; от инъекций болело все тело. С таблетками боль в основном концентрировалась в голове и животе; от инъекций парализовало все тело. Они не останавливались. Они были уверены, что добьются прорыва, если продолжат попытки. Однажды Джисона посадили перед телевизором и заставили смотреть какой-то пропагандистский, фэнтезийный фильм о парне без внутренней динамики, которая наконец-то появился. Этот парень долго раскаивался, извинялся и умолял, прежде чем ему «подарили» динамику, сделав его нормальным. Ученые объяснили, что надеются, что фильм поможет его психике стать более открытой и восприимчивой к новой динамике. Каждую пятницу вечером ему показывали новый фильм. В те периоды времени, когда он не болел, к нему присылали репетитора, чтобы он мог продолжить учебу и получить все необходимые документы об образовании. Поскольку все обучение было персонализированным, Хан пролетал его гораздо быстрее, чем когда-либо в школе. Ему было скучно, и он учился достаточно усердно, чтобы выпуститься в шестнадцать лет, но это просто означало, что ему нечего было делать в будни после того, как все эти процедуры заканчивались. У него не было возможности играть музыку там — ученые сказали, что он просит слишком много, говоря о гитаре или клавишных — поэтому его жизнь была бесцветной. Он все еще писал тексты песен в тетрадях, которые мог раздобыть или которые принес с собой из дома, но это было не то же самое, что иметь инструмент под рукой. Он мечтал о том дне, когда снова сможет играть. Он надеялся, что увидит это будущее. Джисон пробыл там пару лет, и никакого прогресса. Абсолютно никаких признаков того, что он превратится в альфу, бету или омегу. Он видел, что ученые были им недовольны, злы из-за того, что все, что они делали, не работало. И Джисон тоже научился злиться. Большую часть времени он был бесчувствен и податлив, но его было очень легко вывести из себя. Он набрасывался на них, проклинал и боролся изо всех сил. Он знал, что это бесполезно, но это был единственный способ протеста, который он мог предложить. А потом он не знал, как остановиться. Малейший проступок против него разжигал в нем пламя ярости, которое он не знал, как погасить. Джисон брыкался и кричал, когда его в первый раз привели в комнату с электрошокером. Двое ученых альф сжимали и выкручивали ему кожу на руках, но он решил, что смягчившись, он облегчит им работу, а этого ему не хотелось. Однако, впервые увидев металлический стол с прикрепленными к нему коричневыми ремнями, он замер в шоке ровно на столько, чтобы ученые смогли его туда затащить. Он кричал, протестовал и умолял, но они были равнодушны к его воплям, лишь затягивая ремни еще сильнее, чтобы он никак не мог из них выскользнуть. Кожа оков впивалась в его кожу, металлический стол внизу был холодным даже через одежду – правда, она и так была тонкой. Ученые оценивающе и назойливо посмотрели на него сверху вниз, прежде чем приклеить ему на виски наклейки размером с большой палец. Устройство прижали к этим наклейкам, и первый разряд прошел по его телу. Это была агония. Джисон чувствовал, будто его разрывают на части. Он кричал и умолял, но безрезультатно. Они повторяли это снова и снова, пытаясь вытянуть из него что-то, чего в нем не было. Даже когда к таблеткам и инъекциям добавили электрошоковую терапию, ничего не помогло. Джисон задавался вопросом, поймут ли они, что он безнадежен, и отпустят ли его. Но раз уж он был у них, редкий экземпляр, с которым они могли делать все, что угодно, они не собирались от него так просто отказываться. Джисон вырос, и, не имея ни денег, ни возможности сбежать, остался в лаборатории. Он давно перестал заботиться о своей жизни, как он полагал. Все изменилось в один прекрасный день, когда сам доктор Бан вошел в комнату Джисона. Хан даже не потрудился сесть. Доктор сел прямо на кровать и скривился: "Это наше последнее средство", — начал он. Джисон не повернул головы, безжизненно прижавшись к подушке, но цеплялся за каждое слово доктора Бана. "Мне это не нравится, но мы уже все перепробовали. Я собираюсь отправить тебя на некоторое время к стае моего племянника". Джисон моргнул. Он все еще был в основном безразличен, но какая-то часть его интересовалась последним планом доктора Бана. Другие оказались полностью провальными, он задавался вопросом, на сколько их разочарует этот. "Так, я не хочу никаких шалостей, пока ты там. Я ему сказал, что он должен тебя осчастливить, чтобы твои гормоны не бушевали. Так что не будет оправданий твоей дерзости. Если я услышу, что ты натворил дел, и он захочет отправить тебя обратно раньше времени, тебе придется несладко. Понятно?" Джисон задумался о своей судьбе. У него никогда не было выбора, поэтому его отъезд был непреложным. Но он впервые за много лет собирался выйти на улицу. Он впервые в жизни сможет подышать свежим воздухом и оказаться рядом со стаей. Джисон был бы глупцом, если бы не попытался выжать из этого все, что мог. "Я поеду, если смогу поступить в университет". Он хотел снова заниматься музыкой. Доктор Бан усмехнулся, закатив глаза. Но все же согласился. Джисон полагал, что то, что было ему недоступно с такими, как доктор Бан, может быть достигнуто одним щелчком пальцев в ближайшем будущем. Если бы Джисон не был постоянно в гневе, он бы, наверное, обрадовался. Не зная, что еще делать, он решил вести себя как можно лучше с племянником доктора Бана, которого, кажется, звали Чан (или Крис, в Австралии). Он задумался, какой он. Если судить по доктору Бану, он будет холодным и отстраненным и загонит Джисона куда-нибудь в угол, чтобы тот не мешался. В конце концов, Джисон с этим справится. Но когда он ждал Чана перед лабораторией вместе с доктором Баном и увидел, как к ним подбегает мужчина с вьющимися волосами и большими ямочками на щеках, с самой теплой улыбкой, какую он когда-либо видел, Джисон испугался больше, чем когда-либо за последние годы.

***

Джисон почему-то решил, что сделает это. Он снова будет честен, по-новому, уязвимо, пугающе. Но он и раньше был смел со стаей, и они отвечали ему только заботой, распростертыми объятиями. Они никогда не давали ему повода для страха. На самом деле никогда. Он взвесил все «за» и «против», прежде чем рассказать о своих чувствах к ним – ко всем им – как не поставить их в неловкое положение, разозлить, заставить их плохо о нем подумать. По правде говоря, все это всегда его выбивало из колеи. Но он понимал, что у него мало времени. Он не знал, сколько ему позволят оставаться со стаей, и не хотел выстрелить себе в ногу, съежившись, не попытавшись протянуть руку и потом пожалев обо всем. Когда на него оказывалось давление, Джисон действовал словно на автопилоте. И он был поразительно хорош в импровизации. Когда он паниковал, например, когда думал, что у него мало времени, он понимал, что ему нравится действовать. Он бросался в ситуацию с головой. В лаборатории он начинал брыкаться и кричать, становясь все более раздражительным. Хотя теперь он лучше контролировал свой острый язык, сдерживая его, чтобы не ранить кого-то так часто, стая так и не смогла сдержать его импульсивность полностью. Джисон ужинал со всей компанией, как и в любой другой вечер. Они набились в гостиную, почти друг на друга, чтобы все поместились, поставив свои тарелки на колени. Как всегда, шум в комнате мог сравниться с шумом реактивного двигателя, который становился еще громче, когда фоном работал телевизор, и им приходилось перекрикивать его, чтобы их услышали. Чанбин и Минхо позаботились о том, чтобы барабанные перепонки всех в комнате работали сверхурочно, и Джисон не мог сказать, что тоже не внес большой вклад в их общее дело. Вечер был обычным, но для Джисона он стал домом больше, чем когда-либо прежде. Время медленно приближалось к полуночи, и стая начала расходиться по спальням. Они уходили парами, втроем или поодиночке, но вскоре гостиная опустела, остались только Чан и Джисон, развалившись на диванах. Джисон лежал на спине, уставившись в потолок, его взгляд был прикован к разбрызганному пятну чего-то. Он не удивился, что оно там оказалось; если кто-то и мог что-то пролить на потолок, так это стая, с которой жил Джисон. Когда-нибудь он попросит эту историю, добавив ее в свою коллекцию, как еще один драгоценный камень, блестящую, ценную вещь, но у него и так было огромное количество историй о стае и их совместных приключениях. Не одна из них никогда не была скучнее другой. Еще одна могла немного подождать. Сделав глубокий вдох, Джисон опустил голову и повернулся к Чану. Он увидел, что взгляд старшего уже устремлен на него, а на его лице расплывается широкая, глупая улыбка. Вдох Джисона прерывистый, и он чуть не подавился, спасшись лишь кашлем. Чан хихикнул, закрыв лицо руками, плечи его дрожали. Джисон фыркнул, но не смог удержаться и повторил улыбку альфы. Он перевернулся на бок, чтобы удобнее было смотреть на Чана. Из всех, кто встречался ему, Джисон был рад возможности поговорить с Чаном, самым кротким альфой стаи. Он заботился о своей стае так, словно это было в сказке, которую Джисон раньше считал существующей только в фильмах и сериалах, преувеличивая, чтобы создать зрителям фальшивый идеал, недостижимый в реальности, чтобы они разочаровались в жизни. Но Чан был не менее внимательным, если не более, чем идеализированные персонажи в сериалах, которые смотрел Джисон. Он оберегал свою стаю, заботясь о том, чтобы голос каждого был услышан и уважаем. Он даже приютил Хана, которому не было причин помогать, кроме обещания, данного дяде. В доме он никогда не чувствовал себя менее ценным, чем кто-либо другой. Возможно, это давало ему опасную, обманчивую надежду. Но Джисон будет корить себя, если не воспользуется этим шансом. Чан со стоном сел, потянувшись так, что Джисон услышал, как хрустнули суставы его спины. Джисон вскочил, чтобы присоединиться к нему, но подтянул колени к груди, давая понять, что вставать не собирается. "Знаешь, я всегда считал шутки о твоей старости преувеличенными, но теперь я в этом не уверен", — съязвил он. Чан игриво усмехнулся и тут же смиренно вздохнул: "Я даже не собираюсь на это отвечать". Он сидел, уже опустив ноги на землю и уперев руки в бедра. Джисон понимал, что ему нужно что-то быстро сказать, пока он не упустил возможность. Хан никогда толком не планировал, когда именно заведет этот разговор. Он не думал, что любое выбранное им время окажется менее пугающим. Так что сейчас был самый подходящий момент. После ужина со стаей, в уютной гостиной, с Чаном напротив и его очаровательной улыбкой, Джисон не представлял, что где-то еще может возникнуть более безопасная ситуация. Волнение, должно быть, было очевидно на его лице, потому что выражение лица Чана сменилось тревогой: "Ты в порядке?" Сердце Джисона колотилось в груди как бешеное. Даже сидя на диване, он постукивал подушечками пальцев по ноге. Пальцы танцевали в произвольном ритме по голеням. Он не мог сдержать всю свою тревогу, ей нужно было как-то найти выход. Он кивнул Чану, но это не разгладило морщину между его бровями и не помешало сесть на край дивана, словно прикидывая, стоит ли приблизиться к младшему. "Я в порядке", — прохрипел Джисон. "Но я хотел поговорить с тобой кое о чем". Чан наклонил голову, изучая Джисона всем своим существом. Хан не мог чувствовать ничего, кроме того, что видел в глубине его взгляда. Это немного успокоило, помогая не терять темпа. — Что такое? Ты уверен, что все в порядке? — Да, я уверен. Я, ну, есть кое-что, о чем я думал какое-то время. И- И я собирался поговорить с тобой, но не знал, хорошо ли ты это воспримешь и будет ли уместно с моей стороны это сделать. Ну, я решил поговорить с тобой сегодня, потому что подумал, что ты заслуживаешь это услышать. И я просто хочу, чтобы ты знал, что на тебя не оказывается никакого давления или чего-то в этом роде. Я хочу, чтобы ты знал, что я говорю с тобой без каких-либо ожиданий – ну, я полагаю, что есть какие-то ожидания, но я понимаю, что они иррациональны. Чан выглядел еще более растерянным, чем прежде. Морщинка на переносице стала еще глубже, и казалось, что он ловит каждое слово Джисона. "Боюсь, я все еще немного запутался, Ханни". Щеки Джисона с каждой минутой горели все сильнее. Его словно препарировали – гораздо менее объективно, чем в лаборатории, но он все равно был более беззащитен, чем ему когда-либо хотелось. Он фыркнул, чтобы набраться смелости, и попытался выразиться яснее: "Я- Я думал, что хочу остаться с вами. Я влюбился в вас – во всех вас. В каждого по отдельности и во всех вместе. Я сомневался, стоит ли говорить тебе, но вы все научили меня говорить, если я чего-то хочу. Меньше всего мне хотелось разочаровать тебя своими чувствами. Надеюсь, их существование не разочарует тебя и не заставит чувствовать себя неловко. Но я хочу, чтобы ты знал мою позицию, и надеюсь, это ничего не испортило". Джисон сделал глубокий вдох, чувствуя, как его захлестывает все, что он чувствует, разом прорастая. Он плыл, готовый вот-вот рухнуть на землю. Но за этот короткий промежуток времени между выплеском всех эмоций и их падением он стал невесомым. Он подождал мгновение, прежде чем полностью оценить реакцию Чана, и, когда его взгляд сфокусировался, порадовался, что сделал это. Лицо старшего побледнело, он сидел, выпрямившись, с застывшим ртом, словно не собирался отвечать еще как минимум десять лет. Джисон сглотнул, дыхание его становилось более учащенным, чем дольше Чан не обращал внимания на то, что вырвалось из его уст. "Ты можешь что-нибудь сказать?" — наконец прошептал Хан. Чан облизал губы, подталкивая себя к действию. Он заерзал на месте, раздумывая, встать и пройтись или остаться. Джисон знал; потому что Чан становился беспокойным, когда зацикливался на какой-то идее. Он постоянно видел это в студии; Чан не спал до рассвета, потому что не мог успокоиться, пока не разберется с особенностями одной из своих песен. И теперь ему нужно было разобраться с Джисоном. Чан кашлянул, чтобы заполнить тишину, или чтобы подготовиться – возможно, и то, и другое одновременно. Джисон застыл на месте, надеясь, что скрюченное положение сделает его маленьким и отвлечет Чана от мысли о какой-либо угрозе. Может быть, Чан думал, что младший угрожает спокойствию его стаи? Может быть, его мысли были направлены на самые темные из возможных намерений? А язык Джисона был слишком сухим, чтобы заговорить и защититься. — Ханни. Нам трудно это сказать. Но, полагаю, я- мы не совсем удивлены. Мы не хотели предполагать, но подозревали, что ты чувствуешь то же самое. Мы недавно обсуждали это со стаей – ты, возможно, был в своей комнате или где-то еще в тот момент. Мы хотели знать, что каждый из нас думает, и что нам следует делать, если ты – или мы – когда-нибудь что-нибудь скажешь. Джисон чувствовал слишком много всего одновременно. Смятение, паника, унижение, надежда – все это кружилось вокруг него, пронзая сердце и кружа голову, словно он потерялся в торнадо. Что Чан имел в виду? Неужели его чувства действительно настолько очевидны? Что обсуждала стая? Чан, казалось, был склонен к жалости после того, как скинул на него эту бомбу, потому что вскоре он продолжил. — Было бы ложью сказать, что мы тоже ничего к тебе не чувствовали – потому что мы чувствуем, боже, чувствуем. Но было бы также ложью сказать, что мы считаем, что сейчас самое подходящее время. Мы расходились во мнениях, но в конечном итоге большинство из нас посчитало, что так будет лучше всего, — ликование Джисона было недолгим, поскольку Чан продолжал говорить. Чем дальше он объяснял, тем сильнее Джисону хотелось съежиться, пока он не исчезнет между диванными подушками. Чан словно вырывал ему сердце ржавым старым кинжалом. — Мы знаем, насколько нова для тебя стая. Мы не хотим подавлять тебя, пока ты не будешь готов. И мы не можем забывать, что ты пришел сюда не просто так. Было бы неправильно заходить дальше, пока ты не нашел свою динамику. До этого момента мы не можем говорить ни о каких романтических чувствах. Джисон почувствовал одышку. Он еще сильнее сжал ноги, прижимая к телу, чтобы еще больше скрыться от посторонних глаз. Неужели Чан не знал, сколько смелости потребовалось, чтобы признаться ему сегодня? Неужели он и правда не думал, что Джисон был абсолютно уверен в том, чего хочет, еще до того, как ему пришла в голову эта мысль? Неужели он считал его настолько беспечным? "Но…" — Прости, Ханни. Но я правда думаю, что так будет лучше. Чан нахмурился, опустил голову и вздохнул, прежде чем подняться. Джисон был настолько отстраненным и оцепеневшим в этот момент, что едва осознавал, что делает. Чан прошел мимо, на мгновение опустив руку ему на плечо. Но его прикосновение показалось всего лишь призрачной лаской. Все тело Джисона горело отвержением, сжигая изнутри, и все, что исходило из внешнего мира, было слабым и почти неосязаемым. "Я иду спать", — тихий голос Чана каким-то образом прорвался сквозь его барьеры. "Обязательно выключи свет, когда пойдешь к себе". Он задержался еще немного, но голова Джисона застыла на месте, направленная к другому дивану, где раньше сидел Чан. Он услышал, как альфа в последний раз тоскливо вздохнул, прежде чем тепло его тела отступило, а шаги скрылись на лестнице. В горле Джисона образовался ком, такой большой, что он подумал, будто вот-вот подавится. Все его тело было холодным, словно лед, тяжелым и жестким. Он двигал конечностями, чувствуя, как их тянут ледники. Сначала он опустил ноги на пол, едва чувствуя ковер, несмотря на покалывание во всем теле. Несмотря на то, как сильно оно болело, он снова почувствовал себя невесомым, стоя. Конечности не реагировали на внешние воздействия, такие как земля, мебель или ощущение ходьбы. Они разрывались изнутри. Он вывалился из гостиной и прошел мимо двери на кухню. Не включая свет, Хан действовал на автопилоте, беззвучно продвигаясь вглубь кухни. Когда он дошел до духовки, тело остановило его. Словно кто-то так долго тянул за веревку, что она наконец лопнула, ноги подкосилтсь. Дрожа, он опустился на землю, ухватившись за ручку духовки, чтобы не упасть. Стекло холодило спину и плечо. В отличие от остального тела, лицо его горело. Он прижался щекой к стеклу, чтобы хоть немного облегчить мучения, но даже эта небольшая передышка не смогла унять дрожь, охватившую его. Он не знал, чего ожидал. Он настолько заблуждался, что решился на это, ожидая взаимности за свое признание. Но, возможно, он не был достаточно готов к тому, что Чан разорвет ему сердце надвое. Возможно, он не был настолько защищен от новой волны боли, как предполагал. Он думал, что уже пережил все возможные отказы и боль в своей жизни, он думал, что его щит гораздо крепче. Но он ошибался. И хуже всего было то, что он не мог винить Чана. То, что он сказал, было разумным и обоснованным ответом. Все дело было в нем. Он был слабым, тем, кто не мог справиться с тем, что сам себя подвел, с тем, что люди в его жизни не хотели его так, как он бы хотел, чтобы они его желали. Он должен был уже привыкнуть к этому. Может быть, именно из-за того, что Чан и стая были так добры к нему, он был сбит с толку, введен в ложное чувство безопасности, обещавшее, что они никогда не причинят ему вреда. Он не должен был быть таким доверчивым. Что сказал Чан? Что они не могли принять его, потому что у него не было динамики? Он должен был это знать. В смятении чувств он забыл, зачем вообще оказался здесь. Он забыл, что стая все это время ждала от него развития динамики. А теперь они ясно дали понять, что не могут ответить ему взаимностью, пока он ее не получит. Они не любили его по-настоящему, они ждали от него чего-то большего. Как и все, кого он когда-либо знал. В их глазах, как и в глазах всех остальных, он был неполным. В его животе образовалась яма. Он был одинок и пуст. Зияющая дыра, которая засасывала в себя все его прежние надежды, беспокойная и всепоглощающая, вызывающая тошноту. Его дыхание продолжало выходить резкими, отрывистыми вздохами. Всю жизнь Джисону твердили, что он неправ. Что он никогда не сможет быть таким цельным, каким мог бы быть, что никогда не сможет реализоваться в жизни без динамики. Все видели в нем постоянную нехватку, главное разочарование на вершине разочарований. Все предполагали, что ему не хватает части того, кем он был, что он никогда не станет полноценным, реализованной личностью, пока не найдет динамику. Он был никем. Всю жизнь ему снова и снова вдалбливали, что он никто. Не альфа, не бета, не омега. Бесполезный и надоедливый, он никогда не был достаточно хорош для кого-либо. Ни для своей матери, ни для ее стаи, ни для ученых в лаборатории, ни для стаи, в которую он безнадежно влюбился. Хуже всего было то, что он не мог обманывать себя. За всю свою жизнь Джисон никогда не ассоциировал себя с альфой, бетой или омегой. Отсутствие связи ни с одним из них казалось ему пугающе правильным. Никто никогда его не спрашивал. Никто никогда не предполагал, что его вполне устраивает не быть альфой, бетой или омегой. Для них это было немыслимо, оторвано от важнейшей части их личности. Но никто и не думал, что отсутствие динамики может быть подлинной, значимой частью его. Даже стая. Которая только что дала ему понять через Чана, что они не примут его без динамики. Они не хотели его таким, какой он есть, они хотели ту его версию, которая могла бы быть. Версию, которая не существовала и была совершенно неправильной для него. Они хотели чего-то, чего он не мог дать. Как бы он ни пытался это представить. Знакомое ощущение боли в сердце, которое, несмотря на все усилия, бешено колотилось, словно яд пульсировало по венам, перехватывая дыхание, охватило его от пальцев ног до ушей. Панические атаки сопровождали его с самого детства, поглощая все тело и не давая ему ничего сделать, чтобы остановить их. Он был их пленником, хватаясь за грудь, чтобы надавить на больное место, жадно хватая ртом воздух, так сильно, что ему казалось, будто горло разрывается. Пол под ним был холодным, и он снова поджал ноги, обнимая их, обнимая себя. Волк внутри него выл. Всю свою жизнь он бежал. Спасаясь от последствий голода по прикосновениям и отвержения любым, кто мог бы обнять его, чтобы он не чувствовал себя менее одиноким. Но, казалось, все наконец-то настигло его. Отчаяние нужды в утешении и поддержке вырвалось из него приглушенными, но сильными, мокрыми рыданиями. Он кашлял и хрипел, выдыхая, и был бессилен против их напора. Он не мог их остановить, не мог остановить свою продолжающуюся дрожь. Он прижимался к себе все крепче, плакал и плакал, пока не иссяк. Время вокруг него было иллюзией. Оно шло, но он не замечал, как долго сидел там. Он то приходил в сознание, то терял его. В конце концов, он снова онемел, рыдания и паническая атака утихли. Все, что ему оставалось, – это сидеть неподвижно. Джисон не знал, что делать. Он не мог существовать с динамикой, но мир не позволял ему существовать без нее. Он висел, подвешенный во времени, неспособный успешно вписаться в какое-либо осязаемое пространство. Каким-то образом ему пришлось смириться с тем, что он никому не нужен. Он подумал – на краткий, бредовый миг – что стая может быть другой. Что они способны видеть дальше того, что мир считал неправильным и ущербным. Но они не могли. Джисон того не стоил. Джисону было знакомо чувство нелюбви. Он не думал, что его любили хоть один день в жизни.

***

Чан чувствовал себя ужасно. Ему не хотелось оставлять Джисона в таком состоянии, с таким видом, словно его ударили по лицу. Но Чану нужно было придерживаться плана, который он разработал со стаей. Не все были согласны ждать, пока у Джисона появится возможность предложить ему стать их парой – а именно Минхо и Чонин – но Чан считал, что это лучший выход. Джисон и так уже многое пережил, и меньше всего ему хотелось его перегружать. Поднявшись наверх, он первым делом забрался в кровать к Чанбину и Хенджину и начал сетовать на то, что ему пришлось отказать Джисону. "Ненавижу это", — посочувствовал ему Хенджин. Каким-то образом им всем удалось заснуть, и тревога, несомненно, завладела их умами. На следующее утро Чан проснулся лениво. Он обнял Чанбина и Хенджина, крепко сжав их, когда все трое проснулись. В конце концов Чанбин потащил его и Хвана с кровати, утверждая, что они нужны ему, чтобы приготовить завтрак. Хенджин пытался заставить его пойти и сделать это самому, но Со утверждал, что никогда не сможет сделать это так же хорошо, как они. "Клянусь, однажды тебе придется научиться разбивать это дурацкое яйцо о сковороду", — проворчал Хенджин, наконец скатываясь с кровати. Чан последовал за ним, цепляясь за Чанбина, пока они спускались по лестнице. Их путь освещал тусклый свет фонарей, приглушенный утренним небом, пробивающимся сквозь окна. Чан почувствовал, как его пронзила волна раздражения, пусть и ненадолго. "Я точно знаю, что вчера вечером велел Джисону выключить лампы". Чанбин пожал плечами и поспешил к выключателю. Искусственное освещение исчезло, оставив греться лишь ранний дневной свет. Стало темнее, но Чан меньше беспокоился о счетах за электроэнергию. Пока они с Чанбином выключали свет и раскладывали подушки на диване, Хенджин направился на кухню. Вскоре Чан услышал хриплый вздох, и всплеск тревоги передался по их метке. Чан и Чанбин тут же бросили все, что держали, и кинулись на кухню, готовые оказать Хенджину любую помощь. Взгляд Чана был прикован к Хенджину и только к нему, когда он резко остановился рядом с ним, схватил за руку и попытался развернуть к себе, чтобы осмотреть. Единственное, о чем думал Чан, — это убедиться, что его партнер в безопасности и невредим. Когда Хенджин не сдвинулся с места, Чан наконец понял намек и проследил за взглядом беты, который указывал прямо вниз, в сторону духовки. Затем Чан увидел его. Он и Чанбин одновременно ахнули, явно имея в голове одни и те же мысли после того, как вошли на кухню. Джисон свернулся калачиком, прислонившись к стеклу дверцы духовки. Он дрожал, костяшки пальцев побелели от того, как крепко он держался за ноги, но дрожали вместе с ним. Его кожа покалывала — реакция на то, что он всю ночь пролежал на холодном полу кухни. Затем Чан сосредоточил свой взгляд на лице. Его щеки распухли – сильнее обычного – и покрылись розовыми пятнами от слез, глаза покраснели. Они были открыты, но взгляд был пустым. Чан сомневался, что Джисон вообще заметил, что они вошли. Чанбин первым опомнился, оттолкнувшись от двух других и выскочив из кухни. Хенджин все еще стоял, с отвисшей челюстью, и его явно охватывала нерешительность. После этого Чан решил взять дело в свои руки, освободившись от хватки Хенджина и присев рядом с Джисоном. Он заслонил ему обзор, но отстраненное выражение лица Джисона не изменилось. Он словно был парализован. "Ханни?" — попытался он позвать, но голос его прозвучал тонко и жалко. Его собственная кожа горела от паники, хотя он изо всех сил старался держать себя в руках и сохранять спокойствие. Но чувство вины уже разливалось по его венам, поглощая мозг. Ему следовало убедиться, что с Джисоном все в порядке, прежде чем уйти прошлой ночью. Он подумал, что Джисону, после того как его замкнуло в себе, нужно было побыть одному, привыкнув к его потребности, поэтому он пошел спать, оставив Хана обдумывать все сказанное. Чан тоже не хотел ждать, пока Джисон представится, но он и большая часть его стаи согласились, что это будет самым добрым поступком для Джисона – он сможет вернуться в стаю с ясной головой и без всяких сомнений, что именно этого он и хочет. Но теперь Джисон начал диссоциировать или что-то в этом роде, и Чан не мог не думать, что это его вина. Прежде чем Чан снова попытался позвать его, Чанбин ворвался обратно в дверь, закутавшись в одеяло. Он промчался мимо Хенджина и упал с другой стороны Джисона. Чанбин не медлил в своих действиях, расстелив одеяло и потянув Джисона вперед, наматывая его на плечи и укутывая потеплее. "Ханни, ты с нами? Мы согреем тебя как можно быстрее, хорошо?" — бормотал Чанбин, больше для того, чтобы успокоиться самому, чем дать указания и информацию Джисону. Он использовал свои мускулистые руки как еще один слой, прислонив его к своей груди и потирая вверх и вниз по рукам и спине, надеясь, что трение сделает свое дело и вернет жизнь в лицо Джисона. — Что- Это из-за того, что произошло прошлой ночью? — Хенджин наконец обрел дар речи, но продолжал стоять, как статуя, выше всех. — Не знаю, — прошептал Чан. Он снова придвинулся ближе к Джисону, положив руку ему на запястье, которое обмякло на коленях после того, как его притянул к себе Чанбин. — Ханни? Ты меня слышишь? — Они с Чанбином в итоге обняли самого младшего музыканта, шепча ему на ухо нежные, ласковые слова поддержки, успокаивая и прижимая к коже. Чан проклинал свою близорукость. Как он мог не предвидеть этого, когда вчера вечером рассказывал Джисону новости? Дядя специально предложил им позаботиться о его счастье, иначе они не знали, как его гормоны и волчьи инстинкты могут на него повлиять. И, видимо, из-за того, что Чан прошлой ночью был недостаточно чувствителен, они заморозили Джисона, сделав с его телом непонятно что и повлияв на его прогресс непонятно каким образом. Чану хотелось плакать. Если из-за него Джисону потребуется больше времени, чтобы присоединиться к ним, он не думает, что сможет когда-нибудь простить себя. Он только что сделал то, чего ему было велено не делать. Он намеренно расстроил Джисона. У него больше не было времени размышлять о своих ошибках, потому что кухонная дверь снова с грохотом ударилась о стену, и остальная стая ворвалась внутрь, на пределе, словно оголенные провода. Они буквально шипели, осматривая комнату, наконец, наткнувшись на Джисона и застыв так же, как Чан, Чанбин и Хенджин. Минхо шел впереди, крепкий и решительный, ведя их, уступая место беспокойству, когда его взгляд падал на Джисона. Феликс, Сынмин и Чонин прятались за ним, выглядывая из-за его плеча, словно робкие котята. "Джисон? Что с ним?" — спросил Феликс, широко раскрыв глаза и уставившись на Чана. Прежде чем Чан успел ответить, Минхо двинулся. Он рванулся прямо к ним, упал на землю между Чаном и Чанбином, сжимая последний открытый бок Джисона. Не встречая особого сопротивления, Минхо вырвал Джисона из хватки Чанбина, и тот упал на него. Он резко развернул его так, чтобы спина младшего коснулась его груди, и Минхо смог обнять его и прижать к себе. Голова Джисона откинулась на плечо, и он моргнул – первый признак того, что он вообще хоть что-то осознает. Пока Минхо был занят тем, что укладывал Джисона на место, остальная стая собралась ближе. Их появление подстегнуло Хенджина, и он сел рядом с Сынмином, когда последние четверо уселись на пол, образовав вокруг них круг. Сердце Чана не замедлилось, даже несмотря на уверенность в том, что рядом с ним вся стая. Он видел, как Джисону больно, и этого было достаточно, чтобы сбить его с толку. — Что случилось? — вскипел Минхо, защищая Джисона. Чан догадался, что Минхо пока даже не знает, на что ему злиться, но того, что Джисон не реагирует, было достаточно. Что-то должно было принять на себя всю тяжесть его раздражения. Чан сглотнул, но понимал, что именно ему придется дать какое-то объяснение. В конце концов, это он вчера вечером разговаривал с Джисоном. Чанбин кивнул ему, изо всех сил подбадривая, но это не уняло панику, которая терзала Чана. "Он признался мне вчера вечером. Сказал, что мы ему нравимся. Что-то вроде пары. А потом я сделал то, что должен был: отверг его, как мы все и обсуждали. Сейчас неподходящее время, мы знаем". Лицо Минхо застыло, он намеренно не смотрел на Чана. "Мы с Чонином говорили тебе, что ожидание — это нелепость. Посмотри, что с ним стало". Чан не смог ничего сказать в свою защиту, потому что Джисон выбрал именно этот момент, чтобы тихо заскулить, страдальчески и подавленно, но никто не мог спутать его дыхание. Семь фигур стали еще более настороженными и обеспокоенными, чем когда-либо. "Ханни?" Минхо наклонился, чтобы прижаться лицом к лицу Джисона. "Мы здесь. Мы с тобой". Джисон ахнул, словно возвращаясь к жизни. Испуганные глаза метались по комнате, впитывая каждое лицо, столпившееся вокруг него. Если бы Чан не следил за каждым движением Джисона, он бы, наверное, велел им всем отойти, чтобы не пугать его. Джисону понадобилось всего несколько секунд, чтобы оглядеть комнату, прежде чем его нижняя губа задрожала, и он разразился резкими, неконтролируемыми воплями. Он зажал рот руками, чтобы заглушить рыдания, но их чистая сила сломила все преграды. Джисон перевернулся так, что снова оказался на боку, спрятавшись в изгибе шеи Минхо. Он все еще был завернут в одеяло, поэтому прижался и к нему. Минхо нежно успокоил его, слегка покачивая из стороны в сторону. "Ты в порядке, все хорошо. Ты в безопасности, ладно? С тобой ничего не случится", — лепетал Минхо, пока Джисон плакал, время от времени тяжело вздрагивая, разбивая сердце Чану. Альфа ненавидел видеть, как плачут его друзья. Это причиняло ему боль, и он всегда искал способ облегчить это. В глубине души он понимал, что это здоровая и адекватная реакция на жизненные невзгоды, но слышать и видеть их горе было не легче. Видя, как Джисон плачет, словно потерял всякий шанс на счастье, Чан решил, что Джисон относится к той же категории. Он больше никогда не хотел слышать и видеть подобные страдания от Джисона. Всхлипывания Хана постепенно перешли в тихое рыдание, когда он, устав, все глубже погружался в объятия Минхо. "Ты молодец", — продолжал хвалить Минхо. Его влажные вздохи постепенно перешли в прерывистое дыхание, и Минхо поглаживал его по бокам во время каждой дрожи. "Все. Можешь посмотреть на меня, Ханни?" С огромным усилием Джисон, казалось, высвобождался из своего положения, зарывшись в шею Минхо. Он слегка приподнялся, впервые оказавшись на виду у остальной стаи. Новые красные пятна украсили кожу вокруг его глаз, а щеки еще больше распухли. Но выражение его лица, хоть и измученное, было более живым, чем прежде, что успокоило бушующий страх внутри Чана. Их Джисон вернется к ним, он не потерялся в своих мыслях, поглощенный собственным волком. Они смогут разобраться во всем, добраться до места, где Джисон снова будет счастлив и доволен. Джисон выглядел лучше всех с улыбкой на лице. "Как ты себя чувствуешь, Ханни?" — неуверенно спросил Чан. Джисон напрягся, мгновенно насторожившись, как только Чан заговорил. Старший старался не воспринимать это слишком близко к сердцу. Конечно, Джисон будет осторожен с человеком, который, скорее всего, довел его до такого состояния. Но это не значит, что его сдержанность не задевала. "Мне уже лучше, спасибо", — голос Джисона был тонким, но четким. — Что произошло? Это из-за того, что случилось прошлой ночью? — Минхо, как всегда прямолинейный, не терял времени даром и принялся расспрашивать Джисона. По какой-то причине прямое обращение расслабило тело Хана. Теперь он не был таким напряженным, его усталость стала еще более очевидной. И его печаль. Джисон выглядел совершенно разбитым. "Да. Извините, я не хотел, чтобы вы нашли меня и подняли шум". — Эй, — Минхо, не собираясь ругаться, легонько похлопал Джисона по руке, за которую тот его держал. — Ничего подобного. Я рад, что мы нашли тебя и смогли все обсудить. Вместе. Джисон опустил голову, снова сцепив пальцы. Сжимая и разжимая их, теребя один за другим, он занимал себя чем-то. "Нет. Ты ясно дал понять вчера вечером. Мне не следовало снова поднимать эту тему. Мне очень жаль. Я слышал твой ответ, клянусь. Я не пытаюсь устроить сцену, чтобы вызвать жалость или что-то в этом роде". Чан поморщился: "Я бы никогда так о тебе не подумал. Это мне следовало лучше себя вести вчера вечером. Мне нужно было убедиться, что с тобой все в порядке, прежде чем уйти". — Чан-хен имеет в виду, — вмешался Сынмин из-за спины Чана, — что нам следовало включить тебя в обсуждение с самого начала. Теперь у нас есть возможность подробно изложить тебе все наши доводы, а не вываливать их на тебя сразу и провоцировать… что бы это ни было. Джисон поморщился и на мгновение спрятал лицо в одеяле, а затем вынырнул с покорным выражением лица и решительно кивнул. "Я не хотел тебя отталкивать, если ты так подумал" — продолжил Чан, опасаясь, что упустил что-то важное. Вся ситуация была странно тревожной, неуравновешенной, словно Чан не до конца понимал суть происходящего. То, как Джисон прикусил губу и отшатнулся, навело его на мысль, что он на верном пути. Он вздохнул. "Я не хотел этого. На самом деле, мы хотим оставить тебя с нами надолго. Я просто сказал, что мы хотим подождать, чтобы не сбивать тебя с толку всем остальным". — И насчет желания подождать тоже не все единодушны, — пожаловался Чонин. — Я был совершенно не против тебя. Джисон усмехнулся над желчью в голосе Чонина, но вскоре его реакция смягчилась до полной нежности. Глаза Джисона остекленели от слез, но, похоже, на его прежние глаза проступила новая блестящая жидкость. "О чем вы говорите?" — недоверчиво и выжидающе спросил Джисон. Казалось, он уже приготовился к разочарованию. И Чан не собирался этого терпеть. — Мы любим тебя. Мы все любили тебя уже какое-то время. Мы хотим, чтобы ты был нашей парой. Мы хотим, чтобы ты остался с нами. Мы хотим сделать тебя счастливым навсегда, — Чан видел, как Джисон бледнел с каждой фразой, но он больше не пытался скрывать всю глубину их чувств. Джисон храбро и нежно признался ему прошлой ночью, и Чан ругал себя за то, что так долго не делал того же. — Я не хочу, чтобы ты думал, что мы тебя не любим, потому что это не правда. Причина, по которой многие из нас пока не считают, что сейчас подходящее время для того, чтобы стать твоей парой, заключается в том, что мы хотим для тебя только самого лучшего. Не потому, что не любим тебя. Совсем нет. Теперь, когда Джисон позволил себе расплакаться перед ними, плотина словно прорвалась. Как только Чан закончил, он снова разрыдался. Он не пытался сдержаться, не пытался скрыть лицо. Он сидел, его плечи тряслись, он тяжело дышал, слезы водопадами стекали по его щекам. — Нет, это не так, ты не можешь… —Джисон резко вытер капли с лица. — Мы можем, и мы делаем, и мы будем, — уверенно сказал Минхо, не оставляя места для споров. Впрочем, никто, кроме Джисона, и не пытался бы это сделать, да и он был слишком занят тем, чтобы не захлебнуться слезами, чтобы снова оспаривать их слова. — Во время течки я чувствовал, что чего-то не хватает, — неуверенно добавил Чонин. — Мне не потребовалось много времени, чтобы понять, что я жажду именно тебя. Даже без динамики, даже без твоего запаха, мое гнездышко было неполным без тебя. — То же самое было и у меня. Джисон пару раз глубоко вздохнул, прежде чем снова поднять на них глаза, прожигая испытующим взглядом. Он смотрел на них с таким изумлением. Для Чана его благоговение было трогательным и заразительным. Он не удивился бы, если бы несколько членов стаи вдохновились его обаянием и обожанием, полностью охваченные его очарованием. Джисон теперь был незаменим в их жизни. Пути назад или отталкивания не было. Он был их. А потом Джисон сказал то, от чего сердце Чана снова замерло. "Такой, какой я есть? Вы все равно будете любить меня, даже если то, что вы считаешь лучшим для меня, на самом деле не является таковым?" Чан обменялись растерянными взглядами с Минхо, и они снова одновременно уставились на Джисона. "Что ты имеешь в виду?" — Если я никогда не разовью динамику? Что тогда? — Не думай так. Когда-нибудь и у тебя она будет, и- — Нет, — резко ответил Джисон, но не с такой неконтролируемой, пламенной яростью, как раньше. Это был Джисон в своей самой самоуверенной форме. Он не просто цеплялся за любую доступную ему власть. Это был Джисон, который доказывал свою точку зрения, о которой Чан и вся стая долгое время были в неведении. — Не буду. Я знаю, что не получу динамики, потому что меня никогда к ней не тянуло. И более того, я ее не хочу. Альфа, бета, омега — они мне просто не подходят. Никогда не подходили. Разум Чана был пуст. Он отбросил все остальное, чтобы попытаться понять, что Джисон пытался ему сказать. Ему не нужна динамика? Чан никогда о таком не слышал. Когда он впервые узнал о Джисоне, ему стало жаль его. Он хотел помочь этому человеку обрести свою динамику любым возможным способом. А после того, как он узнал Джисона поближе, потребность сделать его счастливым сменилась желанием – он так сильно заботился о нем, что хотел, чтобы тот был счастлив, чтобы о нем заботились, как о любом другом члене его стаи. А теперь Джисон говорит, что ему вообще никогда не нужна была динамика. Зачем же все это было? Джисон, должно быть, прочитал все мысли на лице Чана, потому что он еще раз выдохнул и взял себя в руки. "Мне не нужна динамика, чтобы выжить. Конечно, я не чувствую некоторые сложные ароматы, например, феромоны, как вы, я не чувствую запах людей, как вы. Но я чувствую запах всех вас, я могу укусить, чтобы спариваться. Моя жизнь не так уж сильно страдает от отсутствия динамики. То, чего я не могу делать, может быть, и присуще вам, но я не могу быть к ним более равнодушным, потому что никогда не знал, каково это – иметь их. Они не так важны для меня. Я могу прекрасно жить без них. Все, чего я хочу, – это существовать, и все же люди думают, что я не могу жить без динамики, и изо всех сил стараются сделать все, чтобы я не мог жить без нее – даже когда я знаю, что могу. Посмотрите на вас. Вы же не можете сказать, что кто-то из вас соответствует стереотипным представлениям об альфах, бетах или омегах, не так ли? Вам бы не хотелось, чтобы вас определяли исключительно по вашей динамике. Так почему же… какие споры возникнут, если я сделаю то же самое без нее?" Джисон не смотрел ни на кого из них, пока говорил. Он словно прирос к дверце духовки, съеживаясь от их реакции. Но он был уверен. Это было невозможно не заметить. Это была неподдельная правда Джисона. Но она оставила столько зияющих дыр. Чану было больно от того, что Джисон так долго страдал от всего этого и ему не с кем было поделиться. — Тогда почему ты был в лаборатории? — спросил Хенджин то, о чем они все думали. Конфликт бушевал вокруг Джисона. Он затянул одеяло узлом, толкнул ногой Минхо и сглотнул очередной всхлип. Страх застрял у Чана в горле. Что бы ни открылось, это было бы нехорошо. Джисон только что сказал, что никогда не хотел динамику, но большую часть жизни провел в учреждении, которое ставило своей целью достижение единственного, чего он не хотел. Чан боялся того, что сейчас услышит. И все же ему нужно было это узнать. Он хотел всего Джисона, а это было огромной частью его самого. Предполагать, что Джисон хочет динамику, верить в то, что она – неотъемлемая часть его существования, было невежеством с их стороны. Его никогда не учили обратному. Ему было стыдно проецировать на Джисона собственные представления о полноте. Но Чан подозревал, что то, что Джисону пришлось пережить в прошлом, было гораздо хуже. Он предчувствовал, кто мог быть вовлечен, и его тело похолодело и окаменело. А потом Джисон рассказал им ужасную историю. О своей матери и ее стае, о том, как его воспитывали, чтобы он чувствовал себя ненужным, о том, что ему внушили, что он не должен думать о себе, о том, как он не давал согласия на передачу в лабораторию, и, наконец, обо всех болезненных и инвазивных тестах, которые он прошел – все под руководством дяди Чана. Чудо, что у него не было более длительных побочных эффектов, по крайней мере, физических. Эмоциональные же были очевидны как день теперь, когда Чан о них узнал. Какое-то время Крис чувствовал лишь раскаленный, пылающий гнев. Гнев на весь мир за то, что тот изгнал Джисона, гнев на дядю за то, что тот поддерживал это и делал все возможное, чтобы причинить боль одному из его любимых парней. Он замолчал, не решаясь открыть рот из страха взорваться перед всеми присутствующими. Поделившись такими деликатными подробностями своей жизни, Джисон был уязвим. Чан не хотел переступать через любые барьеры, которые могли бы сделать его неловким после всего этого. Минхо снова качал его из стороны в сторону, успокаивал и утешал, снимая с него тяжесть – бремя, которое он слишком долго нес в одиночку. Чан и его стая собирались сделать все возможное, чтобы исправить несправедливость. Остальные в стае застыли и были так же ошеломлены, как и Чан. Феликс и Чонин висели на плечах Чанбина, которые были так сгорблены, какими Чан их давно не видел. Он услышал позади себя всхлипывания, несомненно, исходившие от Хенджина. Из-за его спины доносились и другие успокаивающие звуки тишины, мелодичные и идеально вписывающиеся в ритм Минхо. Сынмин всегда умел сохранять спокойствие в напряженных ситуациях. Все недостающие фрагменты истории Джисона вставали на свои места. После этого они наконец смогли понять некоторые из самых важных и запутанных вещей о нем, например, почему он поначалу был таким раздражительным и асоциальным, почему ему иногда требовалось личное пространство, почему он так боялся с ними общаться. Джисон был прекрасной и сложной головоломкой, которую Чан не хотел разгадывать. Он хотел быть светом и теплом вокруг нее, пока она сама себя разгадывала, являя себя, как живописную картину, всем, кто был достаточно умен, чтобы уделить ей время. И его дядя заплатит за свою слепоту. — Прости меня, — тихо прошептал Сынмин. — Прости, что мы все думали, что знаем, что для тебя лучше. Прости меня за все, через что тебе пришлось пройти, — Джисон ответил ему слабой улыбкой. Феликс выскользнул из-за Чанбина, втиснувшись между альфой и Минхо с Джисоном, все еще сплетенными вместе. В его глазах стояли слезы, а губы блестели, он постоянно проводил по ним языком, чтобы сдержать завывания. "Ханни", — пробормотал Феликс, нежно и умоляюще. Это было первое слово, произнесенное после объяснения Джисона, и оно пронзило тишину, словно лазерный луч. Оно привлекло внимание, несмотря на свою мягкость. "Насчет той ссоры - ну, знаешь, очень серьезной - теперь все начинает обретать смысл. И я понимаю, как ужасно я с тобой вел себя, просто ужасно". Слезы наконец потекли по веснушчатым щекам Феликса, и он продолжал периодически шмыгать носом и тереть щеки кулаками, чтобы вытереть влагу. "Даже если бы ты не пережил всего того, что тебе пришлось пережить, я не имел права подталкивать тебя к тому, к чему ты не был готов. Особенно таким враждебным образом. И я понял, что так и не извинился за это. А ты так мило это сделал. Прости, мне давно пора было сказать. Прости. Прости за все". В конце он разрыдался, уткнувшись лицом в ладони. Чан смотрел, как Джисон, словно в зеркале, надулся и распух, как Феликс всего несколько мгновений назад. Это было спокойствие перед натиском слез. Джисон высвободился из рук Минхо и, дрожа, скованно, но уверенно подполз к Феликсу. Как только он добрался до него, Феликс собственнически посадил его к себе на колени, прижимаясь к нему с извинениями, печалью и любовью. — Я прощаю тебя, — прошептал Джисон в плечо Феликса, но на кухне было так тихо, что все услышали его отчетливо, словно он говорил обычным голосом. Феликс подскочил и обнял его еще крепче, словно легкий ветерок мог выбить его из рук. Они позволили им постоять так немного, конфронтация давно назревала, как и сказал Феликс. Их покой нарушил Сынмин, предложивший всем пройти в гостиную, чтобы не торчать на полу кухни до конца дня. Только после замечания беты Чан понял, насколько онемел его зад от долгого сидения. Он, конечно же, почувствовал напряжение, когда встал. Феликс отказался позволить кому-либо забрать у него Джисона и поднялся на ноги, не выпуская его из рук. Их сильный омега в итоге отнес Джисона, словно невесту, в гостиную, где они плюхнулись на первое попавшееся место на диване. Чан сел рядом с ними, протянув руку, чтобы обнять Джисона за колено. Джисон растаял под его прикосновением, довольно вздохнув и еще глубже погрузившись в грудь Феликса. Остальные снова рассредоточились вокруг них, кружа так, чтобы Джисон не мог скрыться из виду. "Тебе что-нибудь нужно?" — засуетился Чан, окончательно закинув ноги Джисона себе на колени. Джисон покачал головой: "Нет. Только вы, ребята". Если бы Чан проявил чуть меньше самообладания, он бы, наверное, захныкал. Вместо этого Феликс выразил то, о чем все, должно быть, думали, уткнувшись носом в висок Джисона. Наконец, на лице Джисона снова расцвела широкая улыбка в форме сердца. Это была победа, их триумф. — Я тоже тебя люблю, — Джисон посмотрел каждому из них в глаза. — Я раньше не говорил этого так прямо. Я просто хочу, чтобы вы знали, что я тоже вас люблю. — Можно тебя поцеловать? — выпалил Чан, не сдерживаясь после последнего признания Джисона. Хан моргнул, но вскоре оправился от шока и покраснел. Он посмотрел на Чана, смущенно улыбнулся и, нервно пошевелив руками, кивнул. Чан наклонился, учитывая, что Джисон все еще был крепко схвачен Феликсом. Это было неловко, да и младший не чистил зубы всю ночь; угол был немного неудобным, и Хан явно не знал, куда деть руки. Но в тот момент, когда губы Чана встретились с губами Джисона, в тот момент, когда они расслабились в поцелуе, все остальные тревоги Чана улетучились. Джисон был тем, кто был важен. Со всем остальным он мог разобраться позже. Он хотел сосредоточиться на Джисоне — на Джисоне и своих возлюбленных. Пусть и неряшливый, их первый поцелуй был идеальным, и он принадлежал им. И он будет целовать Джисона еще очень долго.

***

Джисон проснулся, окутанный теплом. Он уткнулся лицом в грудь Чанбина, а альфа закинул руку ему на бок, не давая сдвинуться с места. Он закрыл глаза, когда свет начал их раздражать, снова уткнувшись носом между грудных мышц. Со фыркнул и провел рукой по спутанным волосам Джисона. "Доброе утро", — проворчал старший. Попав в стаю, Хан понял, как ему нравится просыпаться рядом с кем-то из них. Они позволили ему жить в отдельной комнате, поскольку иногда ему требовалось личное пространство и нужно было обдумать некоторые вещи самостоятельно, а они не хотели его перегружать. Но обычно он приглашал кого-то из них провести ночь с собой. Вчера вечером он взял с собой Со, потому что он, Чан и Чанбин задержались в студии допоздна – теперь они официально стали продюсерской командой под названием 3RACHA – и они ушли вместе за полчаса до того, как это сиделал Чан. — Думаю, нам пора вставать. Тебе нужно быть сегодня в кампусе? — Чанбин не пошевелился, лишь положил подбородок на макушку Джисона. — Да. Но ни у меня, ни у Инни нет занятий до обеда. Чанбин что-то напевал себе под нос, и они оба продолжали лежать, закрыв глаза. Громкий крик Минхо, объявившего о завтраке десять минут спустя, наконец разбудил их и побудил подняться с постели. Чанбин чувствовал себя сонным всю дорогу вниз, но соблазн позавтракать оказался настолько заманчивым, что он пошел на запах, куда бы тот его ни повел. Джисон, переваливаясь, прошел на кухню следом за ним и встал у кухонного островка, где уже собрались несколько его возлюбленных. Не успел он долго постоять, как Феликс вцепился ему в спину, обнял за талию, прижимая к груди. На его лице расцвела безудержная улыбка, и Хан запрокинул голову, чтобы хоть мельком увидеть солнечную омегу. Феликс, ухмыляясь, обнял его, крепко прижимая к себе, словно предупреждая, что не собирается отпускать. "Кажется, Минхо-хен готовит яичницу с кимчи". Джисон кивнул, слегка откинувшись назад, чтобы Феликс мог его поддержать, расслабляясь рядом с ним. Он напевал, уже предвкушая еду. Сколько бы времени ни прошло, он всегда будет радоваться стряпне Минхо. Феликс поцеловал его в шею, прямо в место укуса. От этого по телу побежали мурашки. Он стал податливым и доверчивым в объятиях Феликса. Чан укусил его меньше чем через неделю после того, как они все признались друг другу. Обычно перед этим следует период ухаживания. Но многие утверждали, что время, которое Джисон уже провел с ними, должно считаться периодом ухаживания, поэтому можно просто перейти к делу. И поскольку они все были так уверены друг в друге, никто из них не чувствовал необходимости ждать какой-либо особой причины. Когда подали еду, все, кроме Чана, расселись вокруг стола, поблагодарили Минхо и уже с наслаждением уплетали свой завтрак. Как только еда добралась до их ртов, толпа странно затихла. Феликс и Джисон еще немного постояли, покачиваясь на месте и наслаждаясь прикосновением друг к другу. Их прервал лишь Минхо, который встал и силой потащил к блюду. Феликс, хихикая, отшатнулся, высвободился от Джисона и ускользнул, чтобы повиснуть на Хенджине, пока они ели. Однако запястья Джисона были схвачены Минхо. Он хихикнул, когда Ли потянул его за собой, и легкая ухмылка уже расползалась по его лицу. Когда они оказались прямо у стола, Минхо остановил его, обняв за шею и притянув к себе для поцелуя. Джисон не удивился этому, поэтому быстро и с энтузиазмом ответил. Он прижался к Минхо ближе, наклонив голову, чтобы их губы могли танцевать вместе более плавно. Минхо удержал его на месте, прежде чем тот без предупреждения отступил и снова упал на свой стул. Джисон моргнул, но его тело уже само собой устраивалось на стуле рядом с Минхо. Когда Хан в следующий раз взглянул на него, ухмылка старшего стала четкой и целенаправленной. Джисон присоединился к остальным и наконец-то молча поел. Перед едой, особенно перед едой Минхо, все было в порядке. Никто даже не удосужился пожаловаться на его и Минхо вид, пока еда была перед ними. Они почти закончили, когда наконец вошел Чан, выглядевший ошеломленным и сонным, без рубашки, с телефоном в руке. Когда Джисон наконец стал частью стаи, Чан смог начать ходить по дому в привычном для него состоянии раздетости. Он задавался вопросом, сколько из них наконец смогли расслабиться и вести себя так, как привыкли у себя дома. Его чувство вины за причиненные им неприятности длилось лишь до тех пор, пока стая не развеяла его тревогу поцелуями. Сынмин заметил его унылое настроение и позаботился о том, чтобы остальные об этом знали. Джисон наконец был благодарен после того, как его основательно обласкали и пригрели товарищи. Ему нужно было немного больше времени, чтобы привыкнуть к такому отношению, но по какой-то причине стая всегда была готова его обеспечить – словно они поставили себе цель приучить его к ласке, сколько бы времени это не заняло. Чан сдержанно улыбнулся, глядя на кухонный островок, прежде чем доесть остатки завтрака. Альфа имел привычку ложиться спать очень поздно, поэтому он часто приходил к завтраку последним, поэтому стая обязательно следила за тем, чтобы ему что-нибудь оставить. Они немного поболтали, когда все закончили, но было еще слишком рано, и мозги парней еще не успели полностью осмыслить происходящее, чтобы вести содержательные беседы. Хенджин и Сынмин первыми ушли, чтобы собраться на работу. Хенджин поцеловал Джисона в макушку, проходя мимо, и напомнил, что тот согласился зайти к нему в художественную студию позже, потому что хотел услышать его мнение по кое-какому вопросу. Минхо, Чанбин и Феликс через некоторое время исчезли; Феликс, прежде чем окончательно уйти, поцеловал всех в щеку. Оставшись последними, Чан, Чонин и Джисон вместе помыли посуду, без труда работая в тандеме. Как только стол и кухонные поверхности были чистыми, они побежали в гостиную, где плюхнулись на диваны. Ну, Чан занял один, Чонин – другой, а Джисон с озорной ухмылкой подскочил к Чонину и прижался к нему. Омега заскулил и сделал вид, что отталкивает его, но в итоге остался сидеть, прижимая Джисона к груди и закидывая ему руку на плечо. Они вяло посмотрели телевизор – пару серий какой-то британской криминальной драмы, которую начали смотреть на прошлой неделе, так как никто из них не был занят до обеда - и попрощались, когда их товарищи по стае вышли из дома на работу. Иногда Джисон снова и снова задавался вопросом, действительно ли он заслуживает этих домашних, ленивых утр с парнями. Он постоянно – раздражающе и душераздирающе – сомневался, говорят ли они правду и действительно ли любят его таким, какой он есть, без всякой динамики. Но ему достаточно было просто высказать свои переживания кому-нибудь из возлюбленных, и они наверняка выбили бы любые подобные мысли из его головы. Как и многое другое, это был процесс, требующий подтверждения, чтобы закрепиться в сознании Джисона. Однажды, возможно, ему перестанут сниться кошмары о том, что его бросили, словно он был никем. Но до тех пор, однако, его стая была рядом, чтобы целовать его в висок и обнимать. — У меня сегодня встреча с адвокатом, — сообщил ему Чан, перекладывая телефон из одной руки в другую. — Я расскажу тебе, что будет дальше, потому что тебе, вероятно, придется прийти в следующий раз. Джисон знал, что Крис обращается к нему. После того, как Джисон рассказал ему о своем пребывании в лаборатории, Чан не отпускал эту мысль. Он зациклился на том, чтобы дядя и его ученые столкнулись с каким-то наказанием за тот ад, через который они заставили Джисона пройти. С того утра на кухне Чан удалил номер дяди и велел остальным членам семьи не связываться с ним. Он пообещал сделать все возможное, чтобы Джисону больше никогда не пришлось возвращаться туда. Сынмин предложил пойти законным путем, а не мстить кому-либо. Джисон понимал, что действия лаборатории с ним, несовершеннолетним, когда они только начинали, были незаконными. Сынмин заверил его, что любые документы, подписанные его матерью, которые обязывали его к чему-либо, теперь, когда он достиг совершеннолетия, будут недействительны. У них не было власти вернуть Джисона. Сынмин свел Чана с некоторыми своими знакомыми, которые помогли им найти адвоката, и Чан планировал подать в суд на дядю и всех ученых, чтобы убедиться, что они больше никогда не смогут причинить вреда кому-либо еще так же, как причинили Джисону. Он хотел подать пример, чтобы никто не подумал, что людей без динамики нужно лечить, что лаборатории, исследующие «лекарство» для них, устарели. Как бы Джисон ни хотел заставить Доктора Бана заплатить за испорченные им подростковые годы, его гнев превратился в изнеможение от необходимости иметь с ним дело. Он был рад, что Чан сражается вместе с ним – а иногда и за него – потому что у него не хватило бы сил справиться с этим в одиночку. Он не знал, о чем думал Доктор Бан, позволяя ему проводить время со стаей Чана. Какая-то гордыня убедила его, что Джисон останется его подопытным, его маленьким экспериментом, наверное. Он явно не очень хорошо знал Чана, если думал, что тот будет сидеть сложа руки и смотреть, как с кем-то обращаются так же, как с Джисоном. Часто он переживал, что стал причиной разрушения отношений Чана с дядей. Но он понимал, что Чану лучше понимать, что он за человек. Иногда он думал о своей матери и о том, куда она в итоге попала. Он понимал, что она тоже в какой-то степени жертва, но не мог простить ей содеянного, он не хотел больше видеть ее лицо. Наверное, она вернулась к своей стае, как всегда хотела, к детям, которыми могла бы гордиться. Джисон уже не имел к этому никакого отношения. У него здесь была своя семья. Он попросил Чана держать его в курсе хода дела и наклонился к Чонину. Он играл с пальцами, свисавшими с плеча, переплетая их и проводя большим пальцем по тыльной стороне. Чонин не стал его трогать. Их младший не мог скрыть улыбку, как бы ни старался. В какой-то момент им пришлось встать и собраться на занятия. Их распорядок дня не изменился, просто теперь они были парой, и Чонин с гордостью демонстрировал это по кампусу. К радости Джисона, никто из друзей младшего не был особенно удивлен их отношениям. Очевидно, они были не единственными, кто так открыто выражали свои чувства. Но он был рад, что был здесь. Иначе все могло бы сложиться иначе. И Джисон ни за что на свете не променял бы стаю. Возможно, Хану потребовалось бы время, чтобы полностью поверить в свою неуязвимость, в то, что он достоин любви, и перестать бояться больниц. Но стая говорила ему, что любит его всеми возможными способами, и этого было достаточно. Наконец, он понял, что значит принадлежать к чему-то, найти дом в людях. И он узнал, что нужные люди тоже нашли дом в нем.