бог не играет в кости

      Солнце щербато скалится прямо в окна.       Мона ёжится в кровати, побольше укутывая чуть запотевшие от озноба ноги — её любимое одеяло, расшитое золотой нитью звёзд, совсем прохудилось и годится только на то, чтобы порезать его на половые тряпки или какой-нибудь ненужный подушечный чехол, но расставаться с ним нет никакого желания: одна давняя клиентка, увы, ныне уже почившая, завернула его в красивый алый мешочек и вручила вместе со своевременной платой за один из сеансов.       Тот самый, где она и предсказала ей смерть, по сути. Увы, но иногда штришки-линии небосвода расчерчивают ей именно то, о чём говорить тяжелее всего — и по её кряхтящему молчанию особо догадливые сразу распознают, в чём дело.       Она не любит гадать на смерть — вообще, поговаривают, от такого за предсказателем начинают виться тени умерших и всё такое; сущая чушь, честное слово, но мороз по коже иногда от этих злопыхателей всё-таки пробирает. В конце концов, единственный способ разложить судьбу по полочкам — это гидромантия, и ничего иного, а своих коллег она может пересчитать по пальцам одной руки — так что те, кого преследуют по пятам неведомые призраки и несчастья, наверное, сплошные шарлатаны.       Сказала бы Мона, если бы в её жизни не наступила очередная чёрная полоса. Её жизнь вообще была похоже на вспаханное, увлажнённое и удобренное поле — черную-чёрную землю, простирающуюся до самых глубин горизонта, — ведь никаких светлых вестей, кажется, в ней в ближайшем будущем так и не предвиделось. Хотелось даже достать чудом добытый звёздный глобус, за который она продолжала по рассрочке расплачиваться, едва-едва успевая закрыть платежи; достать и спросить у крутящегося шарика, когда же астрологу Моне Мегистус улыбнётся удача — но гадать на себя было ещё более опрометчивым решением, чем гадать на смерть.       Вздохнув, она попыталась перевернуться на другой бок и заслониться от навязчивого светила грудой подушек, но те попадали на пол обвалом лавины, попутно столкнув оставленную на полу чашку с кофе, моментально затёкшим в прорези древесины — ну, что ж, зато в её доме будет приятно пахнуть. Главное — не забыть стряхнуть куда-нибудь мутно-грязную кашицу, оставшуюся на самом донышке.       Неохотно она спустила ноги вниз, пронырнув прямо мимо тапочек из-за сонно слипшихся век; потёрла глаза, обнаружив в ладони упавшую ресничку — только Мона собралась загадать желание, как загрохотавшие ставни заставили её вздрогнуть и резко обернуться.       Нет, слава Барбатосу, в её одинокую обитель заскакивал только прохожий ветер, а не один сомнительный визитёр, не озадачивавший свою светлую голову даже тем, чтобы попросту по-человечески разуться — с другой стороны, его можно было назвать человеком?.. Да, наверное, да — что-то про него было написано на небесах, но пока что не то, что она могла — да и вообще хотела бы — прочитать.       Отлипший с одного края календарь, расписанный по дням, услужливо сообщил ей о сегодняшнем распорядке дня: пусто, пусто, пусто, полить цветы и ещё раз пусто.       На месте квадратика, отведённого под сегодняшний унылый четверг, стояли сплошные прочерки: Донна в очередной раз отменила свою запись, на которой из без того беспрестанно задавался всё один и тот же вопрос — и сколь терпеливо бы Мона ни объясняла ей, что ответ от новых визитов не изменится, девушка упорно продолжала настаивать на своём. — Может быть, вы посмотрите ещё чуть-чуть внимательней? — обнадёженно вопрошала у неё дежурная по цветочному магазину, вдохновенно прикладывая ладони к губам и фиксируя на ней подрагивающий взгляд — Мона вбирала в грудь кислород, позволяла лёгким осесть и талдычила одно и то же в сотый, наверное, раз.       На неё обижались — всегда непрестанно обижались. Как же вы, госпожа астролог, не умаслите, не смягчите ситуацию, не выразитесь корректней да поласковей — а что от этого изменится? Если бы судьбу можно было переломить одним лишь умасливанием, она вовек бы опустошила все прилавки «Мондштадского купца» и лишила бы «Хорошего охотника» фирменного рыбацкого бутерброда — но судьба, судя по всему, сидела на весьма жесткой диете.       Как бы то ни было, после их мягких пререканий, которые больше походили на какую-то школьную травлю — Мона, признаться, ощущала себя после этого ревностной злодейкой, что стоит на пути истинной любви — Донна попеременно то вновь записывалась, то отменяла свой визит, руководствуясь какими-то неведомыми миру помыслами — вот и сегодня она лишила её возможности… возможности бестолково провести утро. Ну и ничего страшного, посмотрим, что там дальше — а. Гэри опять решил засесть в «Кошкином хвосте» и попытаться прервать свою десятикратную серию поражений в «Священном призыве», неловко помяв перед ней мускулами — срочно-срочно пообещал дочке выиграть и принести новую карточку.       А она ведь предупреждала, что ему не стоит совать и кончика носа в азартные игры.       Старушка Николетта опять, видимо, позабудет про приём, заболтавшись с сестрой Джулианной. Она по обыкновению отлавливала её где-то на площади, вечером, напоминая ей о предстоящей встрече, и бабуля, потирая переносицу, сквозь запылившиеся очки попросила её повторить ещё раз — ровно до тех пор, пока все прихожане не были громогласно осведомлены о том «ЧТО ВЫ, БАБУШКА, ХОТЕЛИ ПРИЙТИ КО МНЕ ЗАВТРА».       Вчерашним вечером, увы, Николетту она так и не поймала. Опустив руки, Мона, поникнув, прошлась кружком вокруг статуи Барбатоса, поглядела в его честные очи, но статуя всё так же молчаливо её мольбы проигнорировала. Это было в его стиле.       Как итог: она может… сходить на почту, например. Нет никаких надежд, что старуха-наставница ей ответила — обычно её письма возвращались с грубоватым, перекошенным штампом «не востребовано», и Мегистус, косо скользнув глазами по опостылевшим синеватым чернилам, складывала одно и то же письмо в сумочку и раз за разом приносила его вновь.       Однажды, когда соизволит, старушенция ей ответит. Казалось бы, у твоей подруги здесь дочь, самый, наверное, знаменитый рыцарь города — печально знаменитый, если мы будем честными — но ей было хоть бы хны. Магистр Джинн, порою, беседовала со своей обворожительной подругой, интересуясь, прибудет ли блудная мать хотя бы на второй юбилей своего ребёнка — но та отвечала ей лишь мурлыкающе-успокаивающим хмыканьем. Может, Лиза и выглядела, как ведьма, но до этой дамы ей было далеко — куда уж им тогда, простым смертным, до планов таинственного Ковена.       Письмо снова ляжет ей в руку; придёт, наверное, и ожидаемая коробочка из Ли Юэ, и скоро нужно будет заказать новую этажерку или прибить какую-нибудь полку для накопившихся книг — правда, последняя полка едва не свалилась ей прямо на голову, отчего Мегистус всё больше и больше прибегала к оптимальному методу «складывать всё на полу». На полу, как говорится, падать некуда.       Решено — она выйдет, прогуляется, освежится, быть может, даже встретит кого-то из клиентов: и, получив в лицо ожог от леденящей воды, Мона с неудовольствием выкручивает вентиль, стараясь избежать теперь уже напора кипятка — в этом старом домишке водоснабжение ни к Бездне.       Колготки натягиваются со скрипом, и ей приходится попрыгать туда-сюда, чтобы все складки наконец распрямились; Мона обнаруживает, что шов на пятке почему-то находится на пальцах, но благородно решает это дело замять и проигнорировать; через двадцать минут она — готова, прекрасна, и, как обычно, лучше всех.       Чахнущая гортензия на окне уныло машет ей на прощание своими поникшими листиками.       Самый короткий путь до почтового отделения — обходной, но ей нравятся привычные, залитые солнцем ступеньки прямо напротив центральных ворот: Мона проходится мимо пустующих лавочек и деревянных бочонков, кем-то оригинально реконструированных в цветочные грядки, и пёстрые соцветия мягко покачиваются под порывами легкого ветерка; Вагнер, как обычно, не отрываясь от работы, смутно ей кивает, а его подмастерье Шульц опять портачит с каким-то неизвестным ей металлом — от соседней овощной лавки несёт душистым кедром и варёной тыквой, кусочки которой выставлены под стеклянным куполом для дегустации.       Она, засматриваясь, сталкивается взглядом с хихикающей продавщицей и, для пущей вежливости поотказывавшись, всё-таки заглатывает ещё теплое угощение — кусочек, ещё один, ещё один, — пока смеющиеся глаза не превращаются в чуть более напряжённые щелочки, и Мона, рассыпавшись в нелепых комплиментах, ощупывает в кармане похудевший кошелёк и ретируется.       Сегодня вечером точно-точно нужно закончить материал для колонки — она опять затянула до последнего дня, и, спасибо всем ветрам, главный редактор избавил её от лишних напоминаний — возможно, только потому, что письмо из Фонтейна дошло бы уже после истечения срока… Но нет-нет. Все надеются и доверяют Великому астрологу Моне Мегистус, а все читатели падают со стульев, охваченные восхищением от прочитанного. Всё так.       По ступенькам мимо Катерины, бросив беглый взгляд и тотчас же отвернувшись — нет, она не будет опускаться до всяких там приключений, потому что найдёт их тотчас же на одно место — заглядеться на витрину «Великолепия ветра», поморгав от напыщенного блеска; кивнуть Бланш, помахать Тимею, или в обратном порядке; завернуть за угол и спуститься, сделав круг, пройтись мимо Ши Лю, приезжей торговки, чей бизнес, похоже, страдает даже чуть больше её собственного; и по дряхлеющим ступенькам, проваливающимся под её весом, зайти в отделение.       Полутёмное помещение, увешанное досками с объявлениями, на которых уже со времен самого Декабриана, наверное, не обновлялись сведения: потерявшийся котёнок, который сам уже давно успел стать дедушкой, скидочные акции с такими ценами, что её можно было считать миллиардершей, несколько пожелтевших и помутившихся листовок, запачканных чьими-то любопытными пальцами — в общем, самый сок. Мона притуливается где-то на краю стульчика, покачавшегося вправо-влево и привлекшего к ней ленивое внимание собравшихся: вот Хоффман, видимо, за новыми наконечниками для копий, которые за нехваткой продукции импортировали из ближайшего Ли Юэ; вот и Паттон, видимо, напротив, отправляющий куда-то одуванчиковое вино целой партией, сбитой в увесистом ящике; незнакомые ей лица из самого Спрингвейла о чём-то перешептываются, рассматривая пухлолицую тётушку, прощелкивающую дыроколом какие-то документы.       Мона прикрывает глаза и пытается сконцентрироваться. Гул чужих разговоров рассредоточивается и затихает, на душе становится спокойнее, и через пятнадцать минут её настигает конец очереди — робко протянув своё удостоверение, она удивлённо получает прямо в руки целых две посылки и даже три письма.       Неожиданный урожай.       Любопытство расчесывает руки, и она прямо по пути домой, еле придерживая всю ношу и помогая себе периодически коленкой, небрежно вскрывает один из конвертов: теплые строки восхищения от одной из читательниц вызывают на лице мягкую улыбку, и Мона расслабленно-довольно щурится, поспешно прижимая письмо между двумя посылками. Второе скреплено какой-то замысловатой печатью и всё никак не хочет поддаваться, на третьем — приевшееся «не востребовано» рябит в глазах уже выцветшими чернилами. Кажется, они даже не ставят новый штамп.       Остановившись у алхимической лавки, Мона меняет хват, ощущая, как уже начинают подрагивать предплечья — что и из какого каталога, интересно, ей пришло — конверт со штампом слетает вниз и, покружившись, опускается на мостовую.       Она задумчиво разглядывает его с долю секунды, а после, опустившись на корточки и кое-как балансируя, зацепляет его указательным и большим пальцем, слегка помяв. Хмыкнув, Мона задерживает его в ладони — и сжимает в снежно-бумажный ком, приглядываясь к ближайшей мусорки.       Нет даже смысла тратить на это бумагу.       А что это за сигил такой на последнем оставшемся послании? Пытаясь извернуться, Мона вновь едва не роняет одну из посылок, что, возможно, хранит в себе какую-нибудь хрупкую астролябию — и взгляд наконец различает знакомые линии.       …ей пишут Фатуи?       Необъяснимая тревога кусает её за горло; весь мир вокруг начинает казаться каким-то недружелюбным и неприветливым, и даже Маргарита, неторопливо беседующая с попавшейся ей под горяче-общительную руку Нормой, косится на неё как-то настороженно — Михаил и Людмила, уже бывалые сплетники, которые даже захаживают по пятницам в «Долю ангелов», заказывая самые дорогие коктейли — перестают казаться ей более или менее приятными соседями.       Если Фатуи обращаются к тебе лично, значит, им что-то от тебя нужно. Или они хотят тебя запугать. Чаще всего — и то, и то сразу, и несмотря на её знакомство с парочкой милейших обитательниц «Гёте», подкорковый страх забирается ей прямо под шкуру.       Нет, нет, ничего, убеждает она себя, гордо задирая подбородок. Наверняка они прознали про великого астролога, и тоже хотят нагадать себе на счастье! Скажем, Царица любопытствует, когда же ей в руки попадают все Гнозисы… да уж, мысль сама по себе какая-то пугающая. — Кажется, ты волнуешься, — ошарашивает её тихий голос откуда-то из-за спины, и Мона едва не шарахается в сторону.       Девушка в повязке, склонив голову, сцепляет пальцы чуть ниже бедёр и покачивается, будто бы сам ветер баюкает её в колыбели. — Н-нет, — отнекивается астролог, вздёрнув уголки губ в кривоватое подобие дружелюбной улыбки, — нисколько. Привет, Глория!       Интонации подрагивают и истончаются почти до писка, и сердце гулко ухает в груди, будто бы даже слепая девушка может зафиксировать факт какого-то преступления — да нет никакого преступления в том, чтобы ей писали Фатуи, да и вряд ли можно подложить в скромное письмецо какую-то бомбу — но инстинктивно она ещё выше старается приподнять коробки, чтобы никто не разглядел, что именно покоится на них сверху. — В твоём голосе много тревоги, — безэмоционально констатирует Глория, и её неподвижная линия губ остаётся на месте, почти не двигаясь, будто бы девушка чревовещает через какую-то куклу. Пугающая особенность. — Держи, это поможет тебе.       Робко Мона высвобождает руку, с трудом придерживая всю свою ношу пошатывающейся коленкой, и ладони касаются чьи-то ледяные пальцы и несколько семечек одуванчика, всколыхнувшихся лёгким голубоватым свечением. — Я молилась Анемо Архонту, — поясняет Глория, немного отступая назад. — За благополучие моего любимого в экспедиции, но от него всё ещё не пришло ни одной весточки… Думаю, что тебе это сейчас нужнее.       Глория всегда была немного странноватой — стоило ли винить в этом воспитание сестры Грейс или недуг, поразивший её с рождения — Моне неизвестно. Девушка часы просиживала на лавочке под стенами Ордо Фавониус, уставившись в пустоту, и изредка вылавливала случайных прохожих, любопытствуя у них по поводу Годвина — и наверняка некоторые из них знали, что провинившийся рыцарь просто шатается где-то на задворках, опоздав в экспедицию и так и не решившись сообщить об этом своей девушке. Одним небесам известно, как он будет выкручиваться из такой ситуации: мало того, что магистр Варка явно не торопился разворачиваться обратно, так ещё и кто-то из его коллег вполне мог обмолвиться Глории о настоящем состоянии дел — но это не было её заботой. — Спасибо, — кратко отблагодарила её Мона, ощущая, как слабое, еле тлеющее тепло разливается в ладони, и быстро спрятала подарок в один из незаметных карманов комбинезона. — Тебе лучше пойти внутрь — кажется, ты замёрзла. — Мгм, — звонко откликнулась Глория, переступив с ноги на ногу. — Удачного тебе пути! Спасибо тебе.       Мегистус не успела и бросить удивлённо-растерянного «за что?», как девушка, пошатываясь, удалилась в сторону лестницы — возможно, она не прислушается к её совету и продолжит прозябать на лавочке.       Не её, наверное, забота.       Нахмурившись и мрачно поджав губы, Мона поспешила обратно домой, уже не засматриваясь на ближайшие лавочки: смутно копошащаяся внутри тревога понукала ноги перешагивать быстрее, и, едва не споткнувшись на одной из ступенек, астролог залетела в своё убежище, хлопнув дверью и бережно опустив коробки на пол.       Лопается тарлатановая лента, смазанная липкой смесью, и одна из посылок — та, что больше — раскрывает перед ней медные дуги секстанта, и она вскользь проверяет градусы наклона — к счастью, за время путешествия инструмент не пострадал, и только малое зеркальце кажется чуть запылившимся; вторая коробка оказывается столь же безжалостно вскрытой, обнажая несколько новейших выпусков из Сумеру, в подарок к которым приложили какие-то рекламные буклеты и случайные диссертации — ладно, теперь уж ей точно придётся коряжиться, прибивая новые полки.       Осталось только письмо. Чёрная бумага, кажется, оставит на пальцах меловую пыльцу, стоит только к ней прикоснуться — но любопытство и страх сильнее желания не замараать руки.       Печать трескается, и её алые обломки Мона поспешно отпинывает ногой под стол, где они хоть как-то напомнят остатки каких-нибудь удобрений; сложенный втрое пергамент, чуть просвечивая, рассказывает ей о совсем уж скромном послании.       Ни подписи, ни адресата. Почему это письмо вообще оказалось у неё в руках?       «Тебе нужно вернуться. Он сильно недоволен. Не отвечай», — и это всё, что хотел сообщить неизвестный адресант, зачем-то процарапавший две чёрточки вместо имени.       Раз-два. Она приглядывается к бумаге, принюхивается и вертит её в руках, поднимает над головой, стараясь различить какие-то дополнительные символы под лучом слабо разгорающихся свеч на люстре; оглядывается в поисках заплесневевшего лимона, чтобы побрызгать на пергамент кислотой — мало ли, какие скрытые послания скрывает в себе этот таинственный конверт — но её стол пуст, и только одинокая, неубранная чашка с кофе лежит на полу, завалившись набок.       Мона молча привстаёт на цыпочки, достаёт из шкафа один из самых невзрачных фолиантов и вкладывает пергамент меж страниц, тотчас же захлопнув книгу, словно бы та представляла из себя какой-то зловещий гримуар. Мегистус отправляет её обратно на полку, приближается к столу и держит конверт над свечой до тех пор, пока пламя не добирается до пальцев, кусается и заставляет разжать их и выпустить дотлевающий клочок из рук.       Огненный ободок сжирает остатки, вырисовывая на них искрящиеся узоры.       Ей не нужно никуда возвращаться — она и так дома. Возможно, отправитель ошибся адресом, и кто-то в отеле «Гёте» не угодил высшему командованию — но в послании слишком мало подсказок для того, чтобы угадать адресата.       У неё есть парочка догадок, но проверить их — дело ещё более трудоёмкое, чем шататься у расквартированного штаба, развесив уши в поисках информации. Будет лучше, если она просто… придержит у себя письмо до лучших времён.       Пока что она просто может сделать вид, что ничего и не произошло. Вряд ли тетушка, работающая на почте, увидела что-то через свои запотевшие очки. Может, она и вовсе зашвырнула ей письмо по ошибке, зацепив его вместе с очередным «не востребовано». К слову, может быть, и за этим посланием адресат не явился?..       «Кто-то меня явно проклял», — тяжело вздыхает астролог, обливая лицо жгучим холодом из-под крана и уныло взирая в глаза собственному отражению через почерневшее зеркало.       Отражение, поникнув, опускает веки и качает головой.       Что-то в кармане пульсирует теплом, и, выудив оттуда подаренные семена одуванчика, Мона разглядывает их с полминуты, стараясь уловить хоть какие-то отголоски магической энергии — но зернышки в её ладони неподвижны и не откликаются ни на один призыв.       Со вздохом она возвращает их обратно в карман и отправляется обратно в комнату — быть может, одна из новых книжек подарит ей немного успокоения.       Ставни окна глухо постукивают — Мона оборачивается к ним с лёгким нетерпением — но нет, это всего лишь ветер, и, увы, даже если он нашептывает ей какие-то подсказки, она так и не научилась его слышать.