Лето, лагерь, полтергейст

      Страшно. Маша бежала так быстро, как никогда на соревнованиях. Мелькали на периферии кусты, лавки, площадки, но она этого даже не замечала. Перед глазами стояла одна единственная картина, заставлявшая её ускоряться: Анька, сиротливо лежащая у подножия невысокого, но достаточно крутого склона.       Сердце колотилось о рёбра с такой силой, что ей казалось, будто она задыхается. Вожатые. Нужно позвать вожатую. Как можно скорее. Оля была совсем недалеко. Она сидела на лавке у корпуса в пяти минутах от футбольной площадки, куда забрели они с подружками. Почему же дорога казалась ей такой длинной?       Страшно. Дыхание перехватило, и Маша задохнулась, замерев на месте. Пульс скакал, как бешеный, а перед глазами запрыгали цветные мушки. Бежать. Надо спешить. Ноги приросли к асфальту. Не двинуться. Помогите!       Страшно. Она вдруг снова осознала себя на злосчастной беговой дорожке.       Солнце жгло спину, бежал пот, почти насквозь пропитав футболку. Воздух загустел, пропитанный запахом нагретого резинового покрытия, свежескошенной травы и чужого, острого адреналина. Она глубоко вдохнула, пытаясь отогнать липкий страх, но легкие налились свинцом, не вмещая кислород. Её взгляд скользнул по дорожке. Короткая дистанция. Спринт. Сто метров вдруг показались бесконечными, усыпанными невидимыми препятствиями. Толпа гудела, но она слышала только стук собственного сердца, отдававшийся в ушах. Участники были на низком старте. Маша кожей чувствовала висевшее напряжение и давление, исходившее от стоявших рядом соперниц. В затылок, словно дуло пистолета, был направлен взгляд тренера. «Забудь про «не могу». Единственное, что ты не можешь — это останавливаться», — сказала она ей перед стартом. Маша сцепила челюсти до зубовного скрежета. До боли. У неё не было права на ошибку. Она не устала. Она просто слабая. Ей нужно доказать обратное.       Страшно. Это чувство преследовало её всю неделю до соревнований. Ноги казались неподъёмными, чугунными. Сигнал. Звук оглушительный и пронизывающий, пробился сквозь шум в ушах, заставил толпу смолкнуть. Тела вокруг неё сорвались с места, словно гепарды, гнавшиеся за добычей. Будь они на дороге, из-под кроссовок ударили бы столбы пыли. Маша, казалось, задержалась всего на долю секунды дольше, чем нужно, и этот крошечный миг, когда мир замедлился, а потом снова ускорился с ужасающей силой, стал решающим. Она рванула вперед…       Страшно. В её движениях чувствовалась скованность, борьба не только с дистанцией, но и с собственным телом, которое вдруг перестало быть ее союзником. Лёгкие горели огнём, дрожали колени. Ей чудились крики тренера, которая сорвала голос. Финиш был прямо перед ней, но она уже не видела его — только размытые силуэты, мелькающие перед глазами. Бессилие сдавило грудь. Отчаяние вязкое и тягучее заполнило её до отказа, выбив непрошеные слёзы. Она пересекла линию скорее по инерции и буквально упала, ударившись коленями.       Больно. Мелькали вспышки фотоаппаратов, ликовала толпа, кричали болельщики и ворчали тренера. Маша не слышала ничего этого, словно оказавшись в вакууме. В горле встал колючий, как кактус, ком. Он царапал стенки: хотелось кричать, чтобы вытолкнуть его, избавиться от противного чувства, которое засело глубоко в груди. Позорные слёзы брызнули из глаз, и у неё не оказалось сил, чтобы их утереть. А тренер химерой нависла над ней, схватила за шкирку, как котёнка, и грубо вздёрнула на ноги. Она была в бешенстве. В той его стадии, когда бежать бессмысленно, потому что все равно догонит и растерзает, как бешеная собака. Но не это вызвало у Маши новую волну слёз, а разочарование, настолько ярко отразившееся в глазах учителя.       — Я даже не буду спрашивать, что это было, — холодно заявила она, впившись ей пальцами в подбородок, заставив смотреть прямо на неё. — Это уже не первый раз. Ты проиграла. И в этом виновата только ты и никто больше.       — Тренер, но я старалась…       — Молчать!       Маша невольно зажмурилась от резкого окрика.       — Думаешь, я злюсь, потому что ты не пришла первой? Нет! Я злюсь, потому что ты сдалась в самом начале. Ты позволила страху управлять тобой, и пока ты не избавишься от него, я не вижу смысла в наших занятиях.       Больно. Маше показалось, что её ударили по голове каким-то тупым и тяжёлым предметом. Страх украл у нее эту гонку еще до того, как был дан стартовый выстрел. Вкус поражения был горьким и едким. Но его нельзя было сравнить с той бездной, выжравшей её изнутри, когда она увидела разочарованный взгляд тренера. Маша помнила, что слёзы тогда высохли почти мгновенно, а в душе основательно засело опустошение. Оно въехало без предупреждения, заселилось и не платило за коммуналку.       Безразлично. Состояние, в котором Маша пребывала последующие несколько месяцев. Она не помнила ничего из того времени, делая всё на автомате. Ела, спала, ходила в школу, общалась с подругами, которые серьёзно отнеслись к её состоянию. Любаня пыталась с ней говорить, заставить проработать страх. Маша краем сознания отмечала, как быстро поглощались ей книги по психологии, но душа её словно отмерла, проявляя к заботе Любы лишь равнодушие. Пробежки, волейбол, футбол и бассейн были на долгие месяцы заброшены, а любимый спортивный костюм впервые за годы послушно сменился школьной формой. Физрук чуть не проглотил свисток. Завуч, долго воевавшая с ней по этой причине, ненавязчиво затащила к себе в кабинет и за чашечкой чая попыталась выяснить, всё ли у неё в порядке. Любимая бутылка с водой, без которой она уже долго не могла обходиться, внезапно забылась дома, и напуганная классная руководительница позвонила родителям.       — Машка, научи меня играть в волейбол.       Эту фразу, беззаботно слетевшую с губ Аньки, она не забудет никогда.       Шёл седьмой урок, которого у них не было, но, Маша не спешила домой, по старой привычке дожидаясь начала вечерней тренировки, идти на которую она всё равно не собиралась. На спортивной площадке за школой шла физкультура у старших классов, и брань парней хорошо было слышно в пустом и безмолвном коридоре, где её нашла Аня. Потерявшись где-то в себе, Маша тогда резко вернулась в реальность, с неверием — первой искренней эмоцией, вновь тронувшей её, уставившись на подругу.       — Зачем? — изумилась она, тупо моргнув, и даже отложила телефон, на котором играла в какую-то бестолковую «бегалку», жестоко убивая время.       — Пойду либеро в нашу команду, — заявила Аня, и Маша на мгновение поверила ей, успев ужаснуться.       Аня даже при ходьбе путалась в своих ногах, а на физкультуре нормативы выполняла под чутким контролем учителя, который успел поседеть за то время, что она у него училась. Любой бег означал стёсанные колени. Прыжки в длину — отбитый копчик. Вышибалы и футбол — разбитый нос.       — Расслабься. Я шучу, — усмехнулась Анька на её кривое выражение лица и плюхнулась рядом на подоконник, неосторожно отклонившись в сторону открытого окна, отчего у Маши волосы на мгновение встали дыбом. — Мы с физруком договорились, что я продемонстрирую ему все виды подач, а он поставит мне пятёрку и отстанет. Поможешь?       Аня смотрела на неё так, словно знала, что она ей не откажет, и Маша была близка к тому, чтобы накричать на неё за самонадеянность. Но внезапно споткнулась. Луч вечернего солнца зацепился за две глупые косички и отразился в глазах, буквально блеснувших детской наивностью. Аня вдруг предстала перед ней непосредственной малюткой, у которой она собиралась отобрать конфету. И Маша подавилась собственными грубостями. Она знала, что внешность обманчива. Знала, что Анька волк в овечьей шкуре. Знала, что всё это неспроста, потому что Аня не делает ничего просто так. Но тем не менее позволила себе попасться на крючок. Она сама схватилась за него и подёргала, чтобы подсекли, потому что…       — Я хочу утереть ему нос! — воодушевлённо заявила Аня, хлопнув её по плечу, как часто делала сама Маша. — И даже страх поражения не сможет меня удержать!       Потому что Анька была искренна в своём желании. Она горела идеей и шла к цели, несмотря на то, что никто в неё не верил. Ни физрук, ни родители, даже Маша не верила, что у подруги получится покорить мяч. А Анька смеялась им в лицо, уверенная в силах своих и в её, раз просила помощи. И Маша тогда заразилась настроем, зажглась, как спичка от пламени, которым была подруга.       «И меня тоже больше не удержит», — твердила она себе всё время, что тренировала Аньку. И сама не заметила, как вновь начала жить. Вернулись и спортивный костюм, и бутылка с водой, и пробежки, на которые Маша брала с собой Аньку, привычно лившую слёзы из-за сбитых коленей, но не прекращавшую тренировок. И Маша с каждым разом заводилась всё больше и больше. А уж когда Анька впервые сделала нижнюю подачу, она сорвала голос: так громко кричала от радости. Физрук с завучем, в чьём кабинете они разбили окно этой самой подачей, перекрестились и облегчённо выдохнули. Аня смотрела на нее сияющими глазами, а Маша ощущала себя волшебницей. Это чувство приятно щекотало её самолюбие, и она даже не знала, кем больше гордится: Анькой или самой собой.       Намеренно или нет, но Аня научила Машу никогда не сдаваться и верить. В первую очередь в себя. Это было труднее, чем казалось, если смотреть на Аньку, но пока подруга верила в неё, она не имела права отступать.       Не страшно. Маша, крепче сцепив зубы, рванула вперед, не позволяя себе думать. Бежать вперёд и только вперёд. Только от неё сейчас зависело, как скоро к Ане придёт помощь. И она не подведёт её.       — Оля-я-я! — издалека завидев вожатую, завопила Машка, затормозив прямо о лавку, на которой та сидела. — Там Анька упала!       Оля, чьё отчество их отряд не запомнил и поэтому звал просто по имени, на мгновение потеряла контроль над собственными эмоциями, и Машка стала невольной свидетельницей метаморфозы, случившейся с ней. Животный страх, охвативший её поначалу и внезапно согнавший привычную обаятельную улыбку, мгновенно сменился решительностью. Она стала старше буквально на глазах. Их весёлая и добродушная вожатая-студентка вдруг превратилась в бывалую преподавательницу, вроде тех, которые буквально отдали школе полжизни, пережили не одну реформу образования и за годы работы повидали такого, что не покажет ни один фантастический фильм.       Маше показалось, что черты лица Оли заострились и отчётливее стали скулы. Вся она напряглась, как хищник перед прыжком, и взгляд её отражал твёрдую решительность. Остальные вожатые рядом тоже насторожились, невольно поддавшись её настроению.       — Где она?       — Возле футбольного поля. Там Люба осталась.       Оля сорвалась с места неожиданно прытко для человека, который обычно носит каблуки выше пяти сантиметров. Машке потребовалось приложить усилие, чтобы нагнать её. Вожатая, к удивлению, была в кроссовках, а пышные кудри крепко держала резинка. Добравшись до места, Оля без колебаний спустилась по склону прямо к Ане и, быстро осмотрев её, помогла подняться.       Вокруг уже вороньей стаей собралась добрая половина лагеря, последовавшая за своими вожатыми и шумевшая так, что закладывало уши. Люба вовсе была близка к потере сознания, но страх за подругу был сильнее, поэтому она, укрываясь у Машки за спиной, терпеливо оставалась на месте.       — Разойдитесь! — почти прорычала Оля, вытащив заплаканную Аньку, неожиданно спрятавшуюся у неё за спиной.       Все толкались и пихались, желая оказаться как можно ближе к событию, выходившему за рамки обыденной жизни «Светлячка», которую его обитатели по-своему любили. Но никогда не были против разнообразия.       — А ну, расступились! — Непривычно серьёзный голос Игоря Васильевича заставил толпу схлынуть в разные стороны, освободив ему широкий проход. — Бегом в столовую, там уже все накрыли. Не на что тут смотреть!       Вожатые немедленно встрепенулись, засуетились, похватали подопечных своих и чужих, не смотря на цвета галстуков, и поспешили оказаться как можно дальше от разъярённого художественного руководителя. Машка, воспользовавшись шумихой, незаметно утащила Любу в заросли кустарников, ловко укрыв их от чужих глаз, при этом предоставив удобную наблюдательную позицию.       — Цела? — значительно тише и с ощутимым беспокойством поинтересовался Игорь Васильевич, попытавшись рассмотреть Аню, которая крепче прижалась к вожатой, не желая демонстрировать свою слабость. — Голова не кружится? Не тошнит?       — Пара ссадин и что-то с рукой, — коротко доложила Оля. — Отведу к врачам.       Игорь Васильевич выглядел взъерошенным: волосы растрепались, пропал клетчатый пиджак, который то ли остался в кабинете, откуда сломя голову выскочил на шум художественный руководитель, то ли был потерян во время внепланового забега. Штанины его брюк задрались, явив миру два разноцветных носка, на которые Оля случайно уронила взгляд да так и не смогла поднять обратно. Игорь Васильевич, конечно, был чересчур воодушевленным для взрослого, но рассеянности она за ним не замечала. Художественный руководитель, заметив её взгляд, поспешно одёрнул брюки и что-то неразборчиво пробормотал в оправдание, только усугубив ситуацию. От увиденного Олю некстати разобрал смех, и она надеялась, что это всего лишь напомнили о себе натянутые нервы, а не кукушка помахала на прощание, улетев в отпуск. Ей вдруг нестерпимо захотелось поделиться с кем-нибудь новоявленным фактом, и чтобы её неожиданную находку оценили по достоинству, а не разнесли по всему лагерю, как бестолковую сплетню.       — Сообщи мне потом, — попросил Игорь Васильевич, вырвав её из размышлений, и посмотрел так жалобно, словно Оля могла ему отказать.       Она вдруг совершенно по-иному взглянула на Игоря Васильевича. Он показался ей чужим, неизвестным и одновременно с тем таким родным, словно приходился ей дядюшкой, горячо любимым, но жившим глубоко в Сибири и приезжавшим раз в несколько лет. Художественный руководитель, похоже, переживал за Аню, как за свою дочь. Оля не знала, были ли у него дети, но почему-то не сомневалась в том, что за них Игорь Васильевич волновался бы точно также. Примчался по одному только зову интуиции, роняя на ходу штаны, распугал бы всех, чтобы не мешались, а потом слонялся неприкаянным призраком, варясь в собственном беспокойстве.       Оля молча кивнула, обещая доложить её временному командиру о выполненном задании, и уже сделала шаг, потянув Аньку за здоровое запястье, но та внезапно застыла, как выкопанная. Упёрлась ногами, и Оля от неожиданности чуть не клюнула носом землю. Под удивлёнными взглядами взрослых Аня сняла висевший на шее фотоаппарат и, как ребёнка прижав его к груди, беспомощно осмотрелась, тщетно пытаясь найти кого-то на опустевшем склоне. Люба машинально подалась к ней, желая привычно принять на хранение фотоаппарат и успокоить подругу, но сама себя одёрнула, заставив не двигаться. Совесть грызла её за резкие слова, не позволяя показаться Аньке на глаза, а зачатки зависти, внезапно пустившие корни, утверждали, что она и вовсе поступила правильно. Маша также не шелохнулась, и только пальцы, крепче сжавшиеся на её плече, дали Любе понять, что она тоже себя сдержала.       Аня, не обнаружившая подруг, стала выглядеть ещё растеряннее. Стояла, как маленькая, бестолково вращая головой, словно не верила, что Маша с Любаней могли так просто её бросить. Горькая обида заглушила физическую боль, принеся невыносимую душевную, выбившую из неё новый поток слёз, который она автоматически стёрла ладонью, чтобы никто не видел. И даже паника, охватившая её от одного только слова «врачи», отошла на второй план. Игорь Васильевич с Олей переглянулись и, казалось, поняли абсолютно всё.       — Отнести к тебе в комнату? — верно истолковав её затруднение, миролюбиво предложил художественный руководитель, кивком головы указав на фотоаппарат.       — Да. Пожалуйста, — согласилась Аня, даже не повернув головы в его сторону, и добровольно вложила ему в руки своё «сокровище», до этого доверявшееся только Любе.       И если бы Люба ещё стояла там, в кустах, и наблюдала за непреднамеренным убийством, то непременно бы бросилась к Ане, плюнув на все сомнения. Но её уже не было на прежнем месте. Она, упрямо ведомая Машкой, кралась вдоль забора, где должен был быть лаз, и не видела, как потухли Анькины глаза.       Мир перевернулся. Вещи и цели, дорогие сердцу, потеряли свою ценность. Губы непроизвольно скривились в горькой улыбке. «Ты — тварь, каких ещё поискать. Тебе опасно контактировать с людьми: ты ломаешь всё, чего коснутся твои кривые руки. Даже твои тупые подружки скоро поймут это и бросят тебя», — Сонькино проклятье, брошенное ей в спину в последнюю их встречу, всплыло в сознании так внезапно, что на мгновение оглушило, словно удар по голове.       Некогда лучшая подруга оказалась права. Ей послышался хруст, и Аня в надежде обернулась на кусты сирени. Но увидела лишь птичку с оранжевым хвостиком, спикировавшую в листья. Горихвостка. Внутри у неё что-то надломилось. Именно этот звук привлёк её внимание. Мозг желал обмануться, но сердце ему не позволило. Аня с трудом сглотнула вязкую слюну и отпустила обиду на Машу с Любой. В произошедшем можно было винить себя и только себя.