Лето, лагерь, полтергейст

      Любе казалось, что забор бесконечен, и бредут они уже несколько часов. В действительности же не прошло и получаса, а они и двадцати метров. Выгляни она из густых зарослей, то увидела бы Олю с Аней, направившихся в сторону медблока. Но всего лишь раз оскалив зубы, быть мышью Люба не перестала, поэтому послушно брела за Машей и старалась лишний раз не дышать, чтобы «хищники» их не обнаружили.       Любу никак не отпускала ссора с Анькой. Она всё копалась в себе, пытаясь понять, что заставило её быть столь грубой по отношению к подруге. Неужели факт кражи несчастного флажка вызвал в ней такую злость. Глупости. Люба, скрепя сердце, признала, что использовала это как повод.       — Нашла! — негромко воскликнула Машка, прервав ход её мыслей.       «Даже у неприступного забора Анька смогла отыскать слабое место», — мысленно восхитилась Люба. Место, обнаруженное подругой было идеальным лазом. Кто-то словно специально раздвинул металлические прутья, устроив проход на территорию усадьбы. Расстояние было таким большим, что не только пышная Люба, но и взрослый человек мог беспрепятственно пройти. Учитывая тщательность, с которой от детей охранялась усадьба, Люба поначалу удивилась, как эта дыра в безопасности лагеря до сих пор была не замечена. Хотя, учитывая, что сторож бдил около забора денно и нощно, только дыра и была в безопасности. Но ветки сирени, царапавшие ей лицо, отбросили все вопросы. Зимой и летом лаз укрывала густая растительность и снег, а весной и осенью, когда кусты стояли нагие и прозрачные, с той стороны усадьбы, где оказались они, никто не ходил.       «Как в кроличью нору», — внезапно подумала Люба, и её пробрала внутренняя дрожь. «Какой сегодня день странный! А вчера всё шло как обычно!» — вспомнилась цитата из книги, как нельзя точно подойдя к ситуации. Её фантазия не на шутку разыгралась, и она с ужасом осознала, что больше ей не с кем поделиться своими выдумками. Аньки, которая с энтузиазмом поддерживала любую фантазию, рядом не оказалось.       А Люба в красках представила, как они с Машей нырнут меж прутьев и провалятся в неизвестный, чужеродный им мир. В какую-то одну из Вселенных, если верить в то, что их много. И ход обратно, какой-нибудь портал, по классике жанра должен будет располагаться в совершенно противоположной стороне, куда нужно будет добраться за короткий срок, потому что тот открывается или закрывается только при определенных условиях. Главное, чтобы об этом им сообщила не гусеница.       Люба живо представила себе и загадочный мир по ту сторону забора, и его обитателей, и даже то, как они сидят у костра, вынужденные заночевать в лесу. Походы она не сильно любила, а Анька, дитя цивилизации, дикую природу вообще ненавидела и старалась держаться от её буйства как можно дальше, но Любе нравилось представлять их трио на месте героев любимых книг. Вымышленные истории были красочны, романтичны и создавали иллюзию счастья, потому что по злому умыслу автора марионетки, созданные им, были чутки к природе и жадны до приключений. О них же сказать такое можно было с трудом. Маша на душевное пение птиц и умопомрачительные закаты реагировала, как булыжник на дне озера. Хотя булыжник и тот проявил бы больше участия. Аня была менее чёрствой, но и не более восприимчивой. Окружающую её красоту замечала и временами даже находила с ней связь, только случалось это настолько редко, что Люба могла пересчитать по пальцам. Девчонок она за это не винила, искренне радуясь только тому, что они могли часами сидеть с ней в парке и молча ждать, пока подруга насладится тёплым весенним вечером.       Люба вышла из того возраста, когда верят, что сказка станет реальностью. Точнее, что реальность превратится в сказку, а она сможет стать в ней принцессой и жить с принцем долго и счастливо. Литературные герои всегда казались ей понятными, их действия, если не очевидными, то логичными. И Люба неосознанно проецировала это на настоящих людей, надеясь найти с ними общий язык. Но смогла только запугать себя, потому что окружающие даже близко не походили на самых отвратительных антагонистов прочитанных ей книг. Они были непредсказуемы, а оттого намного хуже. Их мотивы, желания либо имели мелочный характер, либо отсутствовали вовсе.       Люба благополучно пережила столкновение мечты с действительностью, и пусть прятаться от реальности в книгах не перестала, но стала делать это гораздо реже. Постепенно научилась понимать реальных людей так же, как выдуманных, и неплохо в этом преуспела. Правда, страх людей от этого никуда не делся. Но оставались такие, как Анька. С одной стороны, открытая книга, читай — не хочу, с другой — справочник по выживанию под обложкой сборника анекдотов. Совесть вновь укорила за резкость, а новое, неизвестное ей чувство заткнуло её.       — Маш, почему ты не пошла с Аней? Знаешь же, как она боится врачей. Ей сейчас больше всего нужна поддержка.       Люба только в этот момент сообразила, что подруга молча утащила её с места происшествия, вместо того чтобы последовать за Анькой и приободрить её. В отличие от неё самой, Маша с Анькой не ругалась, поэтому причин для побега Люба не видела.       — И зачем мы здесь?       Маша вылупилась на неё так, словно Люба снова прочитала матерный стишок.       — Ты правда хочешь, чтобы Анька лезла в эту усадьбу? Посмотри, она же на глазах в песок превращается, — Маша указала пальцем на здание, и словно в подтверждение её слов от крыши отвалился кусок, с грохотом разбившись о ступени. — А теперь прибавь к этому Анькину «аккуратность» и скажи, какова вероятность, что она там не убьётся?       — Мы же будем с ней, — несмело заметила Люба.       — И тоже себе что-нибудь сломаем, когда будем вытаскивать её из неприятностей. А так мы с тобой туда заберёмся, быстренько всё осмотрим и доложим Ане, что нет никакой Белой Дамы. Она успокоится, и будем отдыхать.       — А то, что мальчики говорили? И вожатая?       — Люб, ну ты как маленькая! — с нотками снисхождения усмехнулась Машка. — Это всё выдумка! Аня же сама сказала, что впервые о Белой Даме заговорили всего несколько лет назад. Не бывает таких молодых призраков. А легенды слишком расплывчатые: ни имён, ни веков.       Маша, не став дожидаться ответа, нырнула меж прутьев, и Люба, неожиданно испугавшись за неё, шагнула следом. Но ничего из нафантазированного ей не случилось. Они не провалились в кроличью нору, не оказались посреди пустоши или непроходимого леса. Всё то же оранжевое солнце по-прежнему неспешно катилось за горизонт, и пели свои трели птицы. Но оказавшись по другую сторону забора, Люба вдруг отчётливо поняла, что невидимая граница всё же была по неосторожности ими пересечена.       Территория усадьбы по ощущениям являлась отдельным миром. Возможно, не изнанкой действительности и не другой Вселенной, но тем не менее средой, отличной от той, что находилась за оградой. Любу накрыл внезапный приступ тоски, и она была уверена, что он принадлежал не ей. Этим чувством пропиталось всё окружающее пространство усадьбы. Она представлялась ей старым раненным зверем, в чьё логово они бессовестно забрались, потревожив покой хозяина.       — Я не думаю, что это хорошая идея, — пробормотала Люба, но более никаких действий не предприняла, истратив всю решительность в ссоре с Анькой.       Маша, казалось, даже не услышала её, шустро направившись к полуразвалившемуся крыльцу. Любе пришлось пойти следом, оглядываясь по сторонам и вздрагивая от каждого шороха. Усадьба, как избушка на курьих ножках, стояла к лесу передом, а к «Светлячку» задом, поэтому они могли не опасаться, что их кто-нибудь заметит. А Анька удачно отвлекла на себя внимание Оли, которая их отсутствие в ближайшее время точно не обнаружит.       Но как бы Люба не боялась, старинная усадьба произвела на неё неизгладимое впечатление. Пока Маша напевала себе под нос какой-то прилипчивый мотив и осматривала главный вход на случай обрушения, она замерла перед величественным гигантом, задрав голову. Волна эмоций прокатилась по ней, словно дорожный каток, и как только не расплющила до состояния невменяемого блинчика.       От открывшейся картины у Любы буквально перехватило дух, и она, вцепившись пальцами одной руки в очки, другой инстинктивно потянулась к Анькиному плечу, которое всегда было в непосредственной от неё близости, чтобы вцепиться в него и не упасть от переполняющих чувств... Но рука нащупала лишь пустоту, отчего Люба действительно чуть не упала, на мгновение подумав, что это была её личная «кроличья нора».       В архитектурном облике усадьбы удивительным образом переплелись каноничные элементы классического стиля. Её симметричность казалась поистине жуткой благодаря почти противоестественной зеркальности. Она словно насмехалась над неокрепшей и пугливой психикой Любы, намекая на искажение реальности. Два ризалита, напоминавшие два крыла, отходили от фасада, создавая ощущение, что усадьба пытается обнять или, наоборот, поглотить смотрящего.       Люба невольно поёжилась. Присутствие портика, поддерживаемого строгими и нерушимыми на первый взгляд колоннами, выглядело как портал в иное измерение, куда по ошибке был открыт ход. Каждая из четырёх колонн, казалось, хранила в себе воспоминания веков, а балюстрада отчего-то вызвала у неё ассоциацию с оградой кладбища, отделявшую мир живых от мира иного.       — Всё в порядке, идём, — закончив осматривать вход, окликнула её Маша, вновь заставив вздрогнуть, и первая проворно юркнула внутрь.       Люба сняла очки и нервно протёрла и так чистые стёкла. Открытая терраса манила своей простотой, но два округлых лестничных входа, напоминавшие ей две пасти, вызывали не самые приятные ощущения. Она несмело шагнула за ней. Поднимаясь по изъеденным временем ступеням, Люба чувствовала, как каждый шаг отдавался эхом где-то в глубине самого здания, словно оно дышало, наблюдало и ждало новых жертв...       — Люб, — позвала Маша, когда они принялись обследовать первый этаж, — ты спросила, почему я не пошла с Аней.       Люба, обводившая взглядом полуразрушенную комнату, в которой помимо облупившейся нежно-розовой краски на стенах оставалась под разбитым окном покрашенная тысячью и одним слоем батарея да треногий стул в углу, посмотрела на Машу, поправила съехавшие очки и утвердительно кивнула, не догадываясь, к чему та клонила.       — У меня к тебе тот же вопрос. Почему ты не пошла с ней? Я утешать не умею. Тебе об этом известно. Когда все разошлись, я рассчитывала, что ты уйдёшь с Анькой, и у меня появится возможность осуществить свой коварный план. Но ты почему-то осталась.       Маша, никогда не отличавшаяся чуткостью, временами проявляла противную до зубовного скрежета проницательность. А отсутствие тактичности давало ей возможность без лишних моральных терзаний давить на жертву, по ниточке вытягивая из той правду. И её обострённому чувству справедливости было всё равно, кем являлась жертва: родственником, врагом или же лучшей подругой. Перед Машиным законом все были равны.       Люба мысленно разрыдалась от отчаянья. Она не хотела обсуждать эту тему, тем более с Машей. Та была как дворовая собака, вцепившаяся клыками в найденную на помойке кость.       — Я просто растерялась, — залепетала она в оправдание, опустив глаза в пол и забыв о том, что не умеет врать. Всеми отмазками обычно занималась Аня. — Там столько народу собралось, что я...       — Не ври. — Отрезала Маша, хлебнув киселя из болтавшейся на ремешке бутылки. — Там оставались только Игорь Васильевич и Оля. Ты уже даже собралась пойти, но в последний момент осталась на месте. Что случилось?       Люба прокляла Машину непроизвольную наблюдательность, выдрессированную на соревнованиях. Аня давно заметила у Маши интересную привычку следить за соперниками и анализировать их движения, приёмы, настроение. Привычка эта была неосознанной и распространялась не только на спортивную, но и повседневную жизнь. Анька, как главный генератор гениальных и не очень идей, использовала этот навык в собственных целях. Люба же такой находчивостью и наглостью похвастаться не могла, поэтому угодила в ловушку сама.       — Я обвинила Аньку в жульничестве и сказала, чтобы она перестала нас опекать, пока сама спотыкается на каждом шагу, — неожиданно для самой себя честно призналась Люба, чувствуя, что не сможет долго держать это в себе.       Повисла тишина, и было слышно, как стонет и крошится повсюду усадьба. Стыдясь поднять на подругу глаза, Люба сняла очки, принявшись натирать чистые линзы, и осторожно двинулась дальше по коридору. Паркет под ногами кряхтел, как старик, но ощущался на удивление крепким. Не оглядываясь на Машу, которой, очевидно, требовалось время, чтобы обработать услышанную информацию и растормошить свой лексикон, потому что пока на ум ей приходили только междометия и маты. Люба знала, что Маша не спустит ей подобного с рук, поэтому морально уже подготовилась к казни и дала время подготовиться Маше. Та имела полное право отчитать её. Люба даже в какой-то степени хотела этого. Совесть не давала покоя, а проснувшаяся гордость рвала и метала. Это внутреннее противостояние осточертело настолько, что хотелось просто взвыть, чтобы утихомирить душевный бунт. Она надеялась, что гнев Маши сможет вернуть ей душевное равновесие.       Пытаясь отвлечься от назойливого копошения эмоций, Люба приоткрыла массивные двери, разразившиеся таким воплем, что она чуть было не отступила, испугавшись их буйства. Но переступив порог, Люба тут же забыла про опасения. Её встретило огромное пространство, которое некогда являлось парадным залом. Воображение живо нарисовало, как в сверкавшем роскошью зале шуршали пышными платьями и звенели дорогими украшениями девушки, кокетливо пряча за веерами улыбки всякий раз, как статные кавалеры приглашали их на танец. Звучала музыка, стучали каблуки, не смолкали разговоры. Но теперь о былом величии напоминал лишь потертый паркет, жалобно скрипевший от каждого шага, словно жалуясь на забвение.       Огромный камин, изрытый сажей, словно зияющая рана, хранил пепел потухших очагов, где когда-то горели весёлые огни. На нём – осколки фарфоровых статуэток, которые кто-то словно специально возвращал на место, тщетно пытаясь придать домашнего уюта умиравшему особняку.       — Зачем ты так сказала? — грубо выдернул её из мира грёз голос Маши.       Люба инстинктивно обернулась к ней, но не сразу осознала себя в пространстве и восприняла вопрос.       — Люба, как ты могла такое сказать? — Маша вцепилась ей в плечи и встряхнула, чуть не сбив с неё очки.       — А мне что, запрещено разговаривать? — вдруг огрызнулась Люба, выкрутившись из хватки, и тут же испуганно зажала рот рукой. — Прости. Не знаю, что на меня нашло.       Маша, опешив, тупо вытаращилась на неё, но быстро пришла в себя. И в отличие от Ани, её задеть было практически невозможно.       — Без понятия, что с тобой, но я вроде нормально спросила. Рычать было необязательно.       — Маш, прости, — взмолилась Люба, и у неё в голосе зазвенели слёзы. — Анька подслушала, что вожатые собираются спрятать всего девять флажков, поэтому она вытащила из инвентарной ещё один, чтобы ты могла победить. Она хотела тебя порадовать, а я набросилась на неё, сама не знаю почему.       Люба сорвала с носа очки, принявшись судорожно тереть краем футболки линзы, пока по щекам кривыми дорожками скатились первые слёзы.       — Я просто чувствовала себя неловко. Аня всегда такая уверенная, непоколебимая, знает, что и как делать.       — И нам надо учиться у нее, а не завидовать! — рявкнула Маша, и стены отбили её голос, пустив гулкое эхо по пустым и безжизненным коридорам. — Это называется зависть, Любань. — Процедила она.       — Прости.       — Не у меня прощения просить надо! — гаркнула Маша и нервно заметалась из стороны в сторону, размахиваясь руками и бросая слова, как пулемётную очередь. — Вы такие эгоистки. Что ты, что Анька! Копаетесь в себе, в своих недостатках, а потом сами себя жалеете. И плевать вы хотели, что вокруг тоже люди! Я, в конце концов! Книжки читаете, музеи любите, духовно развиваетесь, умничаете по поводу и без, а подумать о том, что у каждого вокруг примерно такой же набор изъянов, не можете. Решила, что ты одна такая: бедная, несчастная, и выплеснула злость на Аньку, потому что глыбе вроде неё ничего не сделается?       — А чего она всегда вся из себя такая... — обиженно всхлипнула Люба и рывком вернула на нос очки, выпустив, наконец, на волю копившуюся годами боль. — Вечно улыбчивая, солнечная, наивная, а как посмотрит в глаза, так волк волком. Я подумала, что она только делает вид, что заботится о нас, а сама просто перетягивает на себя одеяло. Мне стало обидно. Ты ведь сама сказала, что она поддерживает мою социофобию. Значит, ей выгодно, чтобы мы были зависимы от неё. Держит нас, как собак на поводке!       Она замолчала, впившись в Машу взглядом. Внутри всё непривычно ворочалось, как черви в земле, и неприятно жгло, будто угли на коже. Люба чувствовала облегчение от того, что выговорилась, но её не отпускало ощущение неправильности. Когда в сотый раз перечитываешь сочинение и не находишь в нём ни единой ошибки. Гордишься своей грамотностью, но, сдавая тетрадь, не можешь отделаться от сомнений, сюрреалистичности происходящего. Чувствуешь, что ошибся, только где? А после проверки узнаешь: не все правила пунктуации знаешь.       Вот и сейчас Люба явственно ощущала, что где-то просчиталась. Понять бы ещё где именно.       — Дурёха, — протянула Маша, подтверждая её опасения. — Какая же ты, Любань, дурёха.       Пришло время Любы удивляться. Она ожидала услышать: «Дура», «Корова тупоголовая», «Курица безмозглая», что было как раз в характере Маши, которая в порыве злости могла обложить трёхэтажным даже Аньку. Но зачастую Маша крыла матом за Аньку. Люба считала вполне разумным, что и ей достанется сполна. А тут снисходительное, почти ласковое «дурёха» и кривая улыбка, с какой мама смотрит на ребёнка, сморозившего по незнанию глупость.       — Люб, только не обижайся. Ты, конечно, умная, но закидоны Анькины неправильно поняла.       — О чём ты?       — О Соньке.