~~~
6 сентября 2025 г., 15:45
Автомобиль скрипит шинами по мокрому асфальту, останавливаясь неподалёку от трёхэтажного здания. Как и подобает бутику на Бонд-стрит, дом с витиеватым названием «Astrea» над светящимися витринами истощает простоту и изыск одновременно. Голые, уставшие от долгих лет жизни стены, потрескавшаяся плитка тротуара; при этом колонны на греческий манер у входа, хвастающиеся дорогими нарядами манекены за панорамными окнами. Узкая улочка в самом сердце Вест-Энд Лондона продолжала удивлять своей противоречивостью, на протяжении многих лет пряча за посредственными зданиями высокую моду.
Одри благодарит водителя, просит заехать за ней через час и выходит навстречу стихии. Хлёсткие капли тут же ударяют по плечам пальто, заставляя неуютно кутаться и торопливо стучать шпильками. В городе вот уже с пару недель стояли серые дни. Грозовые тучи обволакивали небосвод беспроглядной тьмой, ритмично прорезаемые многохвостыми молниями. На улице было до невозможного шумно: гудки десятка торопящихся машин, нависающий гром и топот ливня, неразборчивые переговоры проходящих мимо людей.
«Слышишь? Город запел,» — любил говорить модели Малек — бывший педагог по дефиле — когда год неминуемо приближался к началу сезона дождей.
Девушка прячется от непогоды за раздвижными дверьми и мельком осматривается. Модный дом встречает гостью приятным теплом и спокойствием. В зале играет тихая мелодия — пение скрипки, мягкие аккорды пианино; стоит приятный запах тканей и полусладкого парфюма. Далеко зайти не удаётся — работники довольно быстро узнали в новом посетителе именитую модель. Оставили клиентов, отложили в сторону юбки, платья, ремни. Постепенно вокруг формировалась небольшая толпа восхищённых, готовых разорвать знаменитость на кусочки при первой возможности.
Одри остановилась, вежливо слушая очередной навязчивый лепет фанатов. Испытывать их терпение, тем не менее, не стала. Была кратка, профессиональна: одарила приятной улыбкой, бросила пару благодарных слов в ответ на летящие в неё комплименты и попросила проводить к дизайнеру. Всё, как требует протокол. Ни минутой больше, ни минутой меньше.
Привыкнуть к новой, закружившейся волчком жизни было непросто. Начало карьеры в шестнадцать, контракт с крупным модельным агентством в восемнадцать, после которого всё стало неожиданно набирать обороты. Изнурительные подготовки, строгие диеты, крики, ссоры, конкуренция. Десятки показов сливались в своей идентичности, тысячи лиц становились всё более и более привычными, потом и вовсе знакомыми. Тогда казалось, что более бешеного темпа придумать невозможно.
А затем она в первый раз стала отобранной моделью для Недели моды в Париже. И всё забилось в обратном ключе. Одри мелькала всюду: на рекламных видео, плакатах, кино, обложках именитых журналов. Она больше не прыгала вокруг ради минуты признания — люди сами тянулись к ней, тратили баснословные суммы ради её участия — порой столь мизерного, что становилось смешно от людского помешательства. Стало невозможно передвигаться по городу без личного водителя, жить в доме без пятиступенчатой системы охраны. Стало ясно — вот это и есть тот самый бешеный темп жизни.
С тех пор прошла всего пара лет, но изменений за это время произошло больше, чем за всю жизнь до. Одри больше не надевала кроссовки, предпочитая элегантную шпильку, не позволяла себе выйти из дома в лохмотьях, из раза в раз влезая в платья Prada и прихватывая сумочку Dolce & Gabbana, а за лёгкой походкой теперь обязательно тянулся мягкий шлейф Dior. Модель выглядела дорого. И становилась лишь дороже изо дня в день.
Поэтому девушка сильно удивилась, когда ей сообщили, что дизайнер — пусть перспективного, но довольно молодого модного дома — смог заплатить круглую сумму за её участие в показе. «Astrea» не разбрасывалась деньгами, это было видно. Бесспорно, магазин был стильно обставлен, а наряды сшиты на совесть, не забывая ни про стиль, ни про качество. Модель даже приглядела до ужаса симпатичные шарфик и юбку, пока проходила мимо стеллажей к лифту. И всё же это было не совсем то. Чего-то не хватало, какой-то особой изюминки, которая была у тех, кто зарабатывал миллиарды в год; которая была у тех, кто мог себе позволить Одри.
Работница оставляет девушку у двери в примерочную и, получив отказ на совместную фотографию, откланивается, возвращаясь к своим обязанностям с неприятной тяжестью от неудачи. Одри осторожно стучит по двери костяшками. Слышится бодрое «войдите». В голове проносится мысль о приятном тембре голоса, когда модель замирает у порога, сделав всего пару шагов внутрь. Брови сходятся на переносице, в груди зарождается странное ощущение. Она ждёт подвох. Большой подвох.
В обители таинственного дизайнера оказывается несколько… не прибранно. Небольшое пространство забито различными лоскутами тканей, незаконченными и, видимо, неудачными нарядами. Где-то между ними снуют катушки с нитками. Поверх творческого беспорядка легли старые и новые наброски, указывающие на ту или иную кучку. В конце стоял небольшой примерочный подиум, ещё чуть дальше — большой стол со всевозможными ящичками на каждой стороне.
Подобную картину Одри видела нечасто, особенно за последние года. Нынешние заказчики ценили образ, старались до последнего сохранять напускную серьёзность и строгость. Волосок к волоску, ниточка к нитке. Ни к чему не придерёшься, ни на чём не задержишь взгляд. Всё такое идеальное, что начинаешь сомневаться, а не в куколном ли ты доме.
Редкие лучи солнца, пробивающиеся сквозь тучи и стену дождя, забирались в комнату через окно. Они мягко ложились на мебель, пол, картины на полупустых стенах. На стоящего в другом конце комнаты мужчину.
Одри ненароком засмотрелась на незнакомца. Эдакий король сего хаоса, автор кипящей вокруг жизни, запускной механизм. Ей нравился этот образ. Было в нём что-то такое, что действительно возбуждало, подталкивало работать, вкладываться. На секунду даже показалось, что она вновь начинающая модель. Бурлящая кровь, едва заметное покалывание в кончиках пальцев от волнения. И тихая-тихая дрожь в коленках, точь-в-точь как в старые времена.
Появился настоящий, искренний интерес. Появилось желание. То самое, отдающее тяжестью внизу живота.
Мужчина быстро чирканул что-то на бумаге, слегка отстранился, разглядывая творение издалека. Сосредоточенный вид сменился довольным: губы расплылись в нахальной улыбке, в глазах мелькнул озорной огонёк. А затем его внимание привлекла она. Секунды тянулись вечность, непрерывный зрительный контакт отдавал щекотливым ощущением между рёбер. Незнакомец моментально меняет маску. Отбрасывает образ поглощённого работой мечтателя, обращается дьяволом: самодовольная усмешка, цепкий, несколько непристойный взгляд. Не торопится прерывать паузу, не торопит. Лишь слегка меняет позу, выпрямляясь и кладя руки на бёдра.
Улыбка так и рвётся на лицо, и Одри позволяет себе эту фривольность, приятно удивлённая дьявольской красотой дизайнера. Узкая рубашка, расстёгнутая на верхние пуговицы, идеально подчёркивает спортивную фигуру мужчины, закатанные рукава открывают вид на венозные предплечья, а забавные кудряшки разбавляют строгий образ, добавляя особый шарм. Просто, но стильно. Как раз в характере модного дома «Astrea». Девушка удерживает зрительный контакт, слегка склоняет голову и проводит языком по пересохшим губам.
Интригующе. Соблазнительно.
— Рада наконец встретиться с человеком, который не покидает первые полосы последний год, — вежливо начинает модель и делает пару осторожных шагов внутрь, прикрывая за собой дверь.
— Что Вы, Мисс. На фоне Вас моя персона меркнет.
Мужчина открыто льстит, но отнюдь не так, как это делают другие. Без излишеств, без щенячьих глазок и сложенных в молитве рук у груди. Принижает себя, удерживая самоуверенную улыбку; превозносит гостью до Божества, но при этом остаётся антихристом. Даже в последующем почтительном кивке чувствуется превосходство:
— Для меня честь, что Вы согласились стать лицом моей новой коллекции.
— Вы были весьма настырны. По моему агентству уже поползли слухи о Вашем сумасшествии, Мистер?..
— Можно просто Давид.
— Давид. Что же, тогда и меня называй по имени.
— Представляться не станешь?
Дизайнер подходит всё ближе. Медленно, но уверенно, точно заприметивший добычу хищник. У Одри перехватывает дыхание от каждого его шага. Дьявольски сексуален. И совершенно точно об этом знает.
— А разве я нуждаюсь в представлении? — с лёгкой иронией спрашивает модель и делает пару шагов навстречу. Медленных, уверенных, точно отбивающих похоронный марш.
Она тоже не промах.
Давид упрямится ещё пару секунд, но всё же отводит взгляд. Сердце пропускает ход, чтобы следом забиться в такт размеренному стуку каблуков. Ему самому было интересно, на сколько его хватит. Знал, с самого начала знал — не устоит. Не перед ней. Не перед личной музой, преследующей его в самых святых и греховных снах вот уже лет пять.
Но до чего же сладок вызов; до чего же ему нравится играть не по правилам.
— Тебя не знает лишь лишённый вкуса, ведьмочка. Прошу.
Шаг назад, протянутая в сторону подиума рука. Девушка решает не переспрашивать о причине столь необычного прозвища, внутренне примеряя его к себе и размышляя о собственных ощущениях. Едва заметно кивает — пришлось по вкусу, осталось приятными мурашками на коже. Шпилька звучит всё звонче, обходя лабиринт творца. Останавливается совсем близко, что до ушей доносится отчётливое дыхание.
Одри вновь позволяет себе чуть больше необходимого: скользит взглядом по идеальной фигуре, разглядывает тоненькое колечко на носу и выпирающий пирсинг сосков, любуется голубыми глазами. Наслаждается, запоминает, впитывает. И идёт дальше, элегантно присаживаясь на стул перед столом. Нога на ногу, вздёрнутый подбородок, довольная улыбка. Красива, самоуверенна.
Стоят друг друга.
— Перейдём к делу? — уточняет модель, переключая внимание Давида с выреза платья на веселящихся в зелёных глазках бесят.
Дизайнер лучезарно улыбается, нетерпеливо потирает руки, уже представляя как шикарно будет смотреться Одри в том самом платье. В голосе слышится тихая, будоражащая кровь хрипотца:
— Непременно.
***
К примерке переходят заметно позже. Мужчина тратит немало времени на объяснение концепции, не скупясь на красочные описания мыслей и идей. Модель, к удивлению, действительно очаровывается творческим полётом Давида. Её заинтересовали задумка, дизайны, завлёк настоящий энтузиазм в голосе. И было что-то особенное в том, как в голубых глазах постепенно разгорался огонь. Было видно, что это дело всей его жизни, а не просто способ прославиться и заработать. И это подкупало. Пускало электрический заряд под кожу, заставляло думать-хотеть-желать. Воистину впечатляюще. Может быть, она бы даже высказала это начинающему дизайнеру прямо в лицо. Если бы тот не справлялся с хвальбой самостоятельно. Расслабленный стиль разговора без всяких рамок и границ был непривычен для модели. Словно бы они были на одном уровне. Она уже давно не испытывала подобного — если испытывала вообще. То на неё смотрели свысока, то уже она не желала склоняться до низин. Здесь и сейчас же всё было совсем иначе. Давид, конечно, бросал на неё восхищённые взгляды, иногда сбивался, точно околдованный «ведьминской» красотой. Но делал это между делом, так и не прерывая нить рассказа. Эдакое непринуждённое любование, которое, будь на его месте другой, даже не стало бы отвлекать. Но напротив неё сидел именно он. И эта мысль крутилась в голове волчком, не желая уходить. Казалось, брюнет действовал на неё, точно наркотик — достаточно уловить приятный шлейф или вслушаться в баритон, и голова уже плывёт. Знакомое ощущение, едва ли не вызывающее стыдливый румянец. Четыре года прошло, а воспоминания всё вызывают мурашки по всему телу. Она уже и не думала, что когда-нибудь почувствует нечто подобное вновь. Казалось, с Микаэлем — известным модным критиком — сравниться невозможно. Эта ангельская красота, эти соблазнительные власть и статность в каждом слове. Но Давид ничуть ему не уступал, пускай и был его полной противоположностью. Шутил, позволял себе язвительность, редкие, двусмысленные комплименты. Не Божье творение, отнюдь. Настоящий инкуб, сотканный из грехов и пепла. Вызывающий тихое, но настойчивое желание отречься от всего святого: встать на колени, спуститься в самые недра ада и грешить. Дизайнер заканчивает свой рассказ лишь спустя полчаса. Время поджимает, и пара тут же переходит к примерке, перемещаясь от стола к подиуму. Оба с облегчением воспринимают передышку: Одри старается не смотреть на мужчину, взывая к здравому смыслу, а Давид то и дело бесшумно выдыхает, когда модель не видит. Стоящее между ними напряжение уже стало осязаемым — оно стягивало грудную клетку, подгоняло и без того рваный ритм сердца. Достаточно было одного толчка, чтобы всё сорвалось с цепи. Но ни один из них не решался, прячась за работой и «профессионализмом». — Отлично, просто великолепно! — излишне эмоционально восторгается брюнет, кружа вокруг и разглядывая своё творение влюблёнными глазами. Белоснежное платье и вправду смотрелось роскошно, облекая точёную фигуру второй кожей и струясь ослепительными волнами до самого пола. Длинная юбка с высоким разрезом подчёркивала плавную линию бёдер, глубокий треугольный вырез до тонкого серебряного пояса — пышную грудь, острые ключицы и осиную талию. Широкие плечи и длинные рукава добавляли образу утончённости, заставляя невольно задерживать взгляд на тонких пальцах модели. А полупрозрачные вставки на оголённых участках кожи, расшитые серебряными каплями, стали особой нотой, напоминающей то самое ведьминское колдовство, что дизайнер разглядывал в девушке. Мужчина из последних сил старается смотреть лишь на платье. Борется с соблазном, но из раза в раз пропускает удары. Тяжело сглатывает, когда Одри шагает, оголяя ногу чуть больше; задерживает дыхание, когда она наклоняется, хвастаясь шикарным декольте. В очередной раз заламывает руки от досады. И сердце бьётся-бьётся, уже где-то в глотке, не позволяя отвести взгляд ни на миг. Вероятно, в этом и была её магия. В том, как она искусно ходит по грани, дразнит, без задней мысли влюбляет в себя, заставляя любой наряд заиграть совершенно иными красками. Давид наблюдал за моделью через отражение. Слегка приподнятые уголки губ, сосредоточенный взгляд. Она смотрится в зеркало, придерживает руками волосы то конским хвостом, то пучком. Говорит мельком, по делу. Что-то про мягкую ткань и грядущий восторг модных критиков. Сосредоточена — или пытается такой казаться — уверенна в себе. От неё исходит такая яркая аура, что хочется зажмуриться. А ещё бессильно упасть ей в ноги и смотреть-смотреть-смотреть. До того прекрасна, что в груди зарождается ревность. Едва заметная, но кусающая, ноющая где-то между лопаток — никак на кончиках красных крыльев. Она гордо задирает подбородок, окидывает невидимую толпу тем самым взглядом, что когда-то посадил несносного Давида на железную цепь. Она видит, как идёт в этом платье по подиуму, оставляя за собой дорожку околдованных своей красотой. Он видит, как сотни глаз пожирают то, что раньше принадлежало лишь одному ему. И хочется схватить её, прижать к себе. Сделать своей. Чтобы до красных полос на плечах, чтобы до громких криков на всю Бонд-стрит. Чтобы больше никто не смог. Язык проводит дорожку по пересохшим губам, голова склоняется набок. Дизайнер отводит взгляд на пару секунд, переводит дыхание. Улыбается. Дьявольское чувство. Почти что адские муки. — Давид? Одри не поворачивается — смотрит через зеркало. Недоумение сменяется смущением, словно девушка по глазам угадывает все мысли, вертящиеся в кудрявой голове. Едва растворившееся напряжение возвращается, на этот раз сковывая по рукам и ногам. Холодная голова вновь погружается в наваждение, удовольствие снова завязывается тугим узлом в низу живота. И это до того приятные ощущения, что она задумывается, а не прыгнуть ли в этот омут с головой? — Прости, отвлёкся. Что ты говорила? Ответ приходит не сразу. Девушка смотрит на отражение мужчины, по-лисьи щурится. Вглядывается в каждую деталь от головы до острых носков ботинок. Оценивает, размышляет, взвешивает за и против. Наконец решается: бедро в сторону, пальцы на линию ключиц. И тихий, щекотливый шёпот разрезает тишину: — Немного великовато в плечах, не думаешь? Мужчина не сразу соображает. Подскакивает на подиум, озадаченно кладёт руки на ткань, проводит ладонью по швам на рукавах. Недоумение становится лишь сильнее. — Всё должно быть идеально. — Ты уверен? — девушка игриво наклоняет голову, забавляясь с реакции. Поднимает руки, выгибается, сцепляет пальцы в замок за чужой шеей, притягивая дизайнера ближе, — Может, всё же перепроверишь? Давид тяжело сглатывает, чувствуя, как ткань брюк начинает давить. Знаки становятся совсем бесстыжими: девушка прижимается к нему ягодицами, давит плечами в широкую грудь. Из зеркала на него смотрит уже не та именитая модель, какой её видят фанаты, и не та дорогая звезда, какой её знают люди из агентства. В зелёных глазах разглядываются ведьминские чары, в изгибах тела — жгучее желание. — Кажется, на талии тоже можно ушить, — вновь подталкивает его Одри. Короткий шаг назад заставляет выдохнуть. Личных границ не осталось, места на вздох — тоже. Брюнет улавливает сладкий аромат духов, чувствует зарывающиеся в кудри пальцы, царапающие кожу ноготки. Тело реагирует на лёгкую боль с двойной силой. Становится совсем тесно, совсем жарко. Улыбка обращается в оскал. И сердце колотится уже не в груди — отдаёт барабанной дробью в ушах, в висках, в кончиках пальцев. Ладонь сама собой ложится на тонкую талию, ведёт линию вдоль живота, проверяя натяжение ткани. А в голове лишь мысли о том, как ему хочется. Как она ему позволяет. Как он может. — Да, определённо… Здесь следует ушить, — пальцы скользят ниже, касаются голой кожи вдоль разреза. Одри томно вздыхает, следя за его движениями в отражении. Давид склоняется к шее, оставляет невесомые следы от горячего дыхания, так и не касаясь губами, — В бёдрах тоже тесновато. Не думаешь? — Доверюсь рукам профессионала. С губ срывает самодовольная усмешка. Давиду не требуется повторять дважды. Пятерня забирается под ткань, сжимает внутреннюю часть бедра так, что позже там наверняка останутся красные следы. Вызов в голосе теряется за сладостным стоном. Девушка прикусывает губу, жмётся ближе, намереваясь взять из этого прыжка всё. Изящные пальчики требовательно тянут кудри, безмолвно прося о большем. И мужчина послушно следует её указаниям — обхватывает шею свободной рукой, забирается глубже, касается пальцами клитора. Одри шумно втягивает воздух сквозь зубы. Первые движения отдают хрипотцой в сбившемся дыхании, разгоняют кровь по венам. Девушка на секунду замирает, привыкая к ощущениям. А затем начинает плавно двигаться в такт, срываясь в тихие стоны. Она позволяет себе насладиться им. Выгибается ещё сильнее, царапает затылок. Едва удерживается на подкашивающихся ногах, хватаясь то за плечи, то за волосы. И смотрит, смотрит, смотрит. Не отводит взгляд ни на секунду, вглядываясь в лёгкое шевеление белоснежной ткани между ног. Есть что-то возбуждающее в этом бесстыдстве. В столь непривычном непрофессионализме, в сжимающихся пальцах на шее, заставляющих откидывать голову назад. Давид мстит ей за каждую царапину. Целует плечи сквозь ткань, прикусывает мочку уха, то ускоряясь до срывающегося шёпотом имени, то замедляясь до проклятий. Не входит. Мучает, сжигает ведьму на костре. Хочет довести до той точки невозврата, когда девушка уже не сможет требовать — растает, растечётся в его объятиях и будет умолять. — Думаю, лучше снять мерки на голое тело, — шепчет на ухо, смотря прямо в глаза, — Тогда я смогу полностью удовлетворить твои желания, ведьмочка. Модель лишь кивает, не в силах вымолвить и слова. Сердце бешено колотится, лёгкие режет от резких вдохов и выдохов. Кто бы мог подумать, что чужие прикосновения способны быть настолько желанными, чтобы свести с ума. Она позволяет Давиду снять платье, расстегнуть кружевной лифчик, стянуть трусы до колена. Дальше слишком долго, слишком сложно. Оставляют так. Губы припадают к плечам, прикусывают до всхлипа. Ладонь оказывается на ягодице, нагло шлёпает, что кожа тут же краснеет. Пальцы опускаются глубже, проводят кончиками по влаге, вновь надавливают на клитор. Одри стыдливо опускает голову, выдыхая наслаждение себе на грудь; прикусывает губу, заставляя себя молчать, когда вторая рука скользит вверх по животу, играет с сосками. Мужчина с невообразимым удовольствием изучает идеальное тело. Запоминает чувствительные точки, запоминает реакции. Запоминает собственные ощущения: лёгкое покалывание в кончиках пальцев, волнительное давление в грудной клетке, окаменевшие мышцы. Он точно держит настоящую Богиню в своих руках. Раньше шутил — наверняка околдовала, подсунула приворотное зелье. Ведь среди всех, среди сотен моделей, актрис, дочерей богатых друзей отца — никто. Лишь её образ вызывал трепет, заставлял браться за ручку, вырывать листы бумаги из журналов и творить-творить-творить. Раньше было смешно. Сейчас — не очень. В ней нет ничего похожего на ведьму. Ни остроконечной шляпы, ни кривой метлы. Только ангельское личико, только райское наслаждение. И всё равно хочется проучить. Напиться местью за все бессонные ночи, остаться в памяти на веки. Чтобы его имя срывалось с хрипотцой и дрожью, чтобы ногти рвали рубашку, оставляли кровящие полосы на светлой коже. Чтобы белые шрамы остались вечным напоминанием о том самом дне, когда его демон прикоснулся к её Божеству. — Я хочу больше, — улыбается девушка, глядя из отражения зеркала. Полностью обнажённая, едва удерживающаяся на ногах. А в голосе звучит чуть ли не приказ, лёгкая строгость и неудовлетворённость. В ней всё ещё ощутим стержень. Стержень, который так хочется прогнуть под себя. Давид разворачивает Одри к себе, целует ярко, с привкусом крови на кончике языка. Модель поддаётся, позволяет себя поднять и увести, обхватывая мужскую талию ногами. Мужчина усаживает её на холодную столешницу, встаёт меж ног. Смотрит сверху вниз, из-под полуприкрытых ресниц, проводит большим пальцем по покрасневшим губам. Слегка надавливает на язык и тяжело выдыхает, когда девушка обхватывает палец губами. Ещё немного, и он сойдёт с ума. Слышится звон пряжки ремня, звук расстёгивающейся молнии. Брюнет наблюдает за тягучими движениями изящных рук с замиранием сердца, немного помогает, приспуская штаны. Девушка тянется рукой к ткани боксеров. Не торопится, растягивая удовольствие до предела: оттягивает резинку одним пальцем, забирается под, проводит сверху вниз по напряжённому члену. По комнате проносится грудной выдох: — Чёрт… — Разденься. Женский голос отскакивает от стен сталью, бьёт по ногам, едва не заставляя встать на колени. Дизайнер проводит языком по зубам. Улыбается. Раздевается. Выбирается из брюк, стягивает трусы и рубашку, хвастаясь пирсингом сосков. Одри обвивает его шею пальцами, властно притягивает ближе. Целует до ярких вспышек перед глазами, до мерзких вхлипов-стонов, рвущихся из груди. Льнёт ближе, прижимаясь к тёплой коже всем телом. И всё равно мало — прикусывает нижнюю губу, слизывает проступившую красную капельку. Щекочет ноготками вдоль щеки, смотрит с лёгкой усмешкой. Требует продолжения. Его пальцы вновь забираются ей между ног, её — обхватывают твёрдый член. И всё окончательно теряет краски, исчезает. Остаётся лишь один пульс на двоих, одна грудная клетка, один последний вздох. Модель не может вспомнить, когда в последний раз чувствовала себя так хорошо. Дизайнер старается не думать, как больно будет падать после. — Ещё… — вновь взмаливается Одри, но в этот раз едва слышно, складывая буквы на кончике выдоха. Давид поднимает её руки, наваливается сверху, заставляя лечь на стол. Кожа к коже, грудь к груди. Глаза в глаза. — Мои дополнительные услуги немало стоят. Сможете себе позволить, Мисс? — Мистер, Вы, кажется, неверно меня поняли, — Одри делает короткую паузу, выравнивая дыхание, — Если Вы сейчас не продолжите, я отрежу Вам яйца, — милая улыбка, беззаботный вид. Пальцы уже угрожающе тянутся к ножницам над головой, когда Давид резким движением скидывает их на пол и обхватывает тонкие запястья рукой, — Вы готовы к такой оплате, Мистер? — Ты опасная женщина, ведьмочка. — Не по зубам? Давид смотрит на неё сверху вниз, прижимает её к столу, стоя между изящных ножек, которые даже оттолкнуть его не смогут. И при этом чувствует себя… беспомощным? Забавное противоречие, отдающее лёгким покалыванием на затылке. — Проверим, по зубам ли тебе я. Давид отстраняется, оглядывается по сторонам. Блуждает взглядом по разбросанным черновикам и пёстрым тканям. Наконец довольно скалится, заприметив серый шарф на манекене. Мягкая, усыпанная узнаваемыми буквами G ткань легко сползла с искусственной шеи, ложась шёлковым поцелуем на раскрытую ладонь. Дизайнер смотрит в пол оборота, хитро щурится. Будто сканирует. Одри взволнованно сглатывает, прячет предвкушение за улыбкой. — В чём дело? — мужчина наклоняется. Близко, совсем-совсем, что становится невозможно дышать. И щекотливый шёпот обжигает ухо: — Будоражит, не так ли. Одри не стала отвечать. Не смогла — слова встали комом в горле, тело сжалось не то от нервов, не то от непреодолимого, почти животного желания. Давид не стал дожидаться ответа: закрутил любимый шарф в жгут, обмотал вокруг запястий, завязал узлом. Пальцы неслышно пробежались по вытянутым рукам, вызывая толпу мурашек, губы прильнули к груди. Зубы слегка прикусили сосок, вызывая тихий стон, оставили лёгкий след на светлой коже рядом и чуть ближе к ключицам. Дальше дизайнер заходить не рисковал — как бы ни хотелось большего, в голове всё ещё стояло яркое, неизменное клеймо: модель. Неприкосновенная. Недосягаемая. Идеальная, с мягкой, бархатистой кожей без единого изъяна. И от этого едва не лихорадило, окрыляя и держа в железных кандалах одновременно. Девушка втягивает воздух сквозь сомкнутые зубы, чувствуя, как брюнет входит внутрь. Из лёгких выбивается весь воздух, из головы пропадают все мысли. Остаётся лишь лёгкая боль, сладкая тяжесть в животе, барабанная дробь в ушах. И он. Его кудряшки, мельтешащие перед лицом; его до ужаса голубые глаза, сверлящие душу; его тёплая кожа, впивающаяся острыми прикосновениями в талию. Движения быстро набирают темп: слышатся громкие, бесстыдные шлепки, разгорячённые женские стоны. Давид держит её за талию, входит до упора, заставляя девушку выгибаться кошкой, царапать ногтями столешницу в попытке за что-то ухватиться. Одри закрывает глаза, не в силах сопротивляться удовольствию, обвивает ногами, точно змея. Так ему нравится даже больше. Когда она плавится под его напором, ломается, теряет верх и низ, думая лишь о том, как он входит в неё вновь и вновь. Появляется какое-то особое, садистское удовольствие. Он вновь обхватывает тонкую шею одной рукой, слегка придушивая, другой сжимает бедро до отчётливого покраснения, поглаживает внутреннюю часть. Издевательски ласкает клитор, едва не заставляя кричать, а затем останавливается, наблюдая за вздымающейся от частых вдохов груди. И так несколько раз. Доставляет боль, мучает. Граничит между агонией и наслаждением, но до чего искусно! Смешивает адреналин и возбуждение, желание и напряжение. И сердце бьётся уже не в груди — где-то там, где горят грубые прикосновения, где неприятно тянет от постоянных толчков. Одри то кусает губы в попытке спрятать стоны, то срывается в скулёж, шепча имя дизайнера из последних сил, с трудом вспоминая гласные и согласные. Когда терпеть становится невозможно, она заставляет его закончить: властно давит ногами в поясницу, зарывается пальцами в спутанные локоны, смотрит из-под полуприкрытых век. Не умоляет, не требует. Колдует. Смотрит тем самым взглядом, каким окидывает толпу журналистов с подиума. Тем взглядом, из-за которого вспышки фотокамер льются нескончаемым потоком, а люди столбенеют, точно перед Божеством. Наверное, посмотри она так на разъярённую толпу, взбешённые бы тоже послушно затихли, не смея перечить. И кто такой Давид, чтобы бороться с этим наваждением? Последние стоны растворяются в бесконечных поцелуях и тягучих, медленных прикосновениях. Брюнет выскальзывает из объятий, делает пару тяжёлых шагов назад. И падает без сил на пол, точно одурманенный. Одри остаётся лежать неподвижно с пару минут, не то восстанавливая сбившееся дыхание, не то осознавая произошедшее. Абсолютно нагая на деревянном столе, освещённая одними только тоненькими солнечными лучиками, пробивающимися из-за тучь, она выглядела нереальной. Невозможной. — Ты меня удивил, Давид, — тихо, с лёгкой хрипотцой в голосе заговорила девушка. Взгляд метнулся к голубым глазам дизайнера, на губах застыла улыбка, — Твой дизайн пришёлся мне по вкусу, — лёгкий наклон головы, властный прищур, — Думаю, это сотрудничество будет полезно для нас обоих. — Всенепременно, ведьмочка. Давид не решился говорить более — наслаждался произведением искусства, пока мог. Скоро модель обратит внимание не разрывающийся от звонков мобильник, засобирается обратно. Исчезнет, быть может вновь станет лишь недосягаемой картинкой с обложки журнала. Поэтому он старался запомнить всё. Всё до последнего. Скользил глазами по плавным изгибам, по мягкой груди и широким бёдрам, любовался яркими красными засосами и следами. Хихикал про себя, расчерчивая буквы G на любимом шарфике, завязанном узлом вокруг запястий. А в голове была пустота. Ни дизайнов, ни цветов, ни шума дождя за окном. Лишь она, она, она. Казалось, он влюблялся в девушку заново. Вновь. Ещё раз из тысячи возможных. Уже не как дизайнер. Как мужчина. Как грешник. Как колдун. Ведь, как оказалось, ведьмы тоже поддаются чарам.
