Цена династии

***

Эймонд Утренний воздух был прохладным — не свойственным столице с её дымом, жаровнями и шепотом улиц. Эймонд стоял на выложенном белым мрамором балконе зала Малого совета, опершись о каменную балюстраду. Смотрел на гавань, где серый рассвет окрашивал воду в унылые цвета. Улицы за пределами замка ещё спали, но внизу, среди стражи и гвардейцев, уже слышалась возня. Совет волновался. Всё чаще спрашивал о легитимности его союза с Джекейрой. Бросал свои сомнения ему под ноги. Пока несмело, но Эймонд чувствовал — это ненадолго. Пришлось напомнить им, что его брак — стратегический шаг, способный уничтожить лже-королеву. Они затем требовали похода. Марша, решительности, пепла. Припомнили Коля и войска Хайтауэров. Верные дома выжидали. Другие — роптали. Он слышал это в голосах Уайлда и Ланнистера вчера. Старики, утомленные страхом, искали решимости в нём. Решимость у него была, но должна была быть стратегия. Тем более сейчас, когда лже-королева притаилась в стенах Драконьего Камня, будто крыса. Однако был и другой деликатный вопрос, что занимал его в последние дни. Джекейра. В ночь после её пробуждения и его угрозы заковать её в цепи, он снова вернулся в опочивальню. Перед этим выслушал детальный доклад от Орвилла. Эймонд скрупулёзно допросил его о её состоянии, о травах, что тот ей даёт. Ему было не по душе, от того что Джекейру поят маковым молоком. К концу доклада мейстер выглядел слегка измотанным — и с превеликим удовольствием покинул его. За окном как раз стояли вечерние сумерки. Когда принц вошёл в опочивальню, его обоняние тут же уловило запах трав и благовоний. Его плечи застыли, как у воина перед первым ударом. Но взгляд остался ровным. Она не спала. Смотрела в потолок, лёжа на спине. Он замер, ожидая чего угодно. Спустя пару мгновений вдруг приняла сидячее положение. Ранее и головой не могла пошевелить. Теперь полоснула по нему удивлённым взглядом. Остановилась на повязке и кинжале. Выглядела так, словно совсем не ожидала его увидеть. — Вижу, ты в здравии, — начал он бесцветным голосом. Джеки слегка нахмурилась, продолжая молчать. Лишь склонив голову набок. Раздумывала о чем -то своем. — Я тебя не понимаю, — сказала она внезапно низким и глубоким голосом. Высокий валирийский из её уст звучал странно, чужеродно. Его омыла волна удивления. Это было какое-то другое наречие. Звуки были более гортанными и грубыми. Возможно, на Драконьем Камне обучали иначе? Эймонд пристально оглядел её, силясь понять, в какую игру она играет. — Весьма отрадно, что ты достаточно умна, чтобы не сопротивляться, — начал он также на высоком валирийском. Она помедлила с ответом, растерянно оглядывая опочивальню. Затем наконец остановила свой блуждающий взгляд на нём. Он мгновенно прояснился, и Эймонд мог поклясться, что даже потеплел. В глубине появился призрак насмешки. Словно всё это — какая-то забава. — Я никогда не сопротивлялась воле Владыки Света. Новая волна удивления спешит за первой. Её взгляд и странное поведение щекочут сознание. Не больно. Но раздражающе. Он усмехается высокомерно. Вот значит как. — Нынче ты поклоняешься заморскому богу? — Как и всегда, — отвечает она спокойно, сверкая бусинами глаз. Затем добавляет, указывая рукой на его повязку: — Большой шрам — награда доброму воину. Надеюсь, то была славная битва. Упоминание о его глазе на мгновение выводит его из себя, настолько, что он бледнеет. Смотрит на неё взбешённым взглядом. Это девица вздумала строить из себя невинную овечку? Она тем временем снова выглядит растерянно. Глядит на него своими большими сверкающими глазами. Так, словно сама не понимает, что такого сказала. Наблюдающий за ней Эймонд довольно быстро берёт свои чувства под контроль, несмотря на запульсировавший шрам. Так и не сказав ни слова, он окинул её презрительным взглядом и убрался. Прежде чем его ярость толкнёт его на поступок, недостойный принца-регента. Ведь пред богами и людьми она его супруга, к тому же хворая на голову. Позже, наблюдая за берегом, раскинувшимся вдали, Эймонд задумался о состоянии её разума. Не сомкнул глаз до самого рассвета. Силясь понять, что такое он видел ночью, поутру он вновь призвал Орвилла и поручил ему исследовать вопрос. В следующий раз он появился на пороге своей опочивальни в час совы следующего дня. В камине тлели угольки. Свеча на столе почти догорела. Малый совет затянулся — доклады о продвижении войск Хайтауэров не отпускали. Вырваться удалось лишь сейчас. Она не спала. Разглядывала своё отражение в маленьком зеркальце, сидя на ложе. Стоило ему войти — бросила своё занятие. Скользнув по нему оценивающим взглядом, первая заговорила по валирийски: — Ты сегодня не в духе. Уверенный тон и спокойная интонация сразу вызвали у утомлённого Эймонда раздражение. Он оглядел её с ног до головы. Та же сорочка. Распущенные волосы. Бесноватый вид. И тихая грусть в сверкающем взгляде. Ставших столь выразительными глазах. Похоже, мы продолжаем спектакль, достойный постоялого двора на Шёлковой улице. — Прекрати этот фарс, Джекейра, — говорит он, позволив усталости скользнуть во фразу. Снова оглядывает её с ног до головы. Затем берёт себя в руки. Она молчит какое - то время. Скользя по нему нечитаемым взглядом. — Это очень красивое имя, — заявляет она осторожно, а затем спрашивает с любопытством в голосе: — А как зовут тебя в этот раз? Эймонд делает вдох, смотря на неё. Он оторвёт Орвиллу голову, если тот продолжит уверять, что Джекейра здорова. — Мне нужно, чтобы ты написала матери, — отрезает он, не давая ей продолжить нести свои бредни. Она кривится. Явно недовольная тем, что её вопрос оставили без ответа. Хочет вставить что-то колкое. Бросает на него взгляд исподлобья. Эймонду даже кажется, что она надула губы. Он не успевает развить эту бредовую мысль, потому что в следующую секунду она делается задумчивой. Словно пытается что-то вспомнить. А затем выдаёт: — Я не умею писать. И поворачивается к окошку. Смотрит на небо в решётчатой раме, задрав голову так, что каскад тёмных волос прикрывает спину. Эймонду кажется, что все тринадцать вулканов Валирии взрываются у него внутри. Что несёт эта полоумная? — Значит, у меня есть мать и каменный чертог… — шепчет она едва слышно . — Прекрати играть со мной в эти игры, Джекейра, — шипит он, вложив в свои слова угрозу. Едва сдерживаясь, чтобы не схватить её в охапку и не потрясти хорошенько. Она поворачивает голову и смотрит на него через плечо. Выдыхает так, что Эймонд видит, как опускаются её плечи. Как и уголки губ. Чуть помедлив, она наконец идёт к нему — босыми ногами по каменному полу. Протягивает узкую ладонь, раздражённо говоря: — Хорошо, козлопас, неси табличку. Я напишу что смогу. Эймонд переводит взгляд с её лица на ладонь и обратно. Слова вызывают смятение. Каждый раз он пристально всматривается в её лицо, и с каждым разом всё труднее различить — говорит ли она с ним или с тенями своего разума. Принц-регент раздумывает над тем, чтобы позвать слуг, однако отмахивается от этой мысли. Когда он появляется с пергаментом и чернилами, она уже восседает на краю ложа, внимательно разглядывая линии на своей ладони. Стоило ему протянуть ей письменные принадлежности — она посмотрела сначала на предметы в его руках, затем на него. Снова и снова. — Бумага это большая ценность. — Пиши, Джекейра, — сказал он, теряя терпение. Рука начинала затекать. — Я не умею писать на языке козлопасов. Могу лишь начертить своё имя… на табличке, — говорит она, делая круглые глаза. У Эймонда едва не вскипает кровь от её слов. Принц подавляет порыв впихнуть перо ей в руки насильно. Её глаза светятся пониманием. Она снова выдыхает и тут же произносит успокаивающим тоном: — Я не могу дать тебе того, что ты просишь сейчас. Приходи поутру. Когда я буду помнить остальное. С этими словами Джекейра внезапно кладёт свою ладонь на его руку. К печали в её взгляде примешивается что-то глубокое и пронзительное. Злящийся Эймонд весь подбирается от неожиданности. Её ладонь — нежная и очень горячая. Словно у нее жар. Он замирает, чувствуя, как мурашки несутся во все стороны от того места, к которому она прикоснулась. Внимательно наблюдающая за ним Джекейра, явно заметив перемены в нём, медленно убирает руку. — Потерпи немного. Владыка Света укажет нам верный путь, — говорит она спокойно. Её глаза сияют в полумраке. Эймонд впервые подмечает, что её взгляд делает её похожей на старуху. Он не слушает её бредни, не возвращается поутру. И произошедшее следующей ночью выбивает его из колеи. Ему хватает одного взгляда, чтобы понять — на сей раз всё иначе. Она не играет в покорную пленницу. Она не говорит с ним по валирийски. Она не пишет никакого письма. Она меняется, вновь становясь избалованной принцессой из вражеского лагеря. Становится собой. Сражается. Взглядом, словами. Кидает в него обвинения. Так, словно не было её странных слов и взглядов. Замолкает лишь, когда он упоминает о гибели её братца. «Кого угодно, только не тебя» Эти слова задевают его сильнее, чем хотелось. Шрам на его груди вновь начинает слабо ныть. Его радует, что она перестала ломать комедию. Но во избежание, следующим утром он вновь расспрашивает мейстера Орвилла о состоянии рассудка принцессы. Делает акцент на её поведении. Но тот всё отрицает, утверждая, что Джекейра в полном порядке — всякий раз, когда он проводит осмотр. Её переменчивость напоминала приливы — спокойная, ясная в одну ночь, и агрессивная, чужая — в другую. Эймонд больше не был уверен, с кем он делит покои. Словно кто-то вселился в нее после битвы на Глотке. Когда ночь вновь накрыла город вместе с морским воздухом и теменью безветренного неба, он снова открыл дверь в её покои. Ожидая чего угодно. Внутри было тепло. Мягкое пламя камина освещало покои, отбрасывая отблески на шероховатые стены и ковры. Она сидела на краю ложа, в красном шерстяном платье. Будто дожидалась его. Он на мгновение замер в пороге, силясь понять, что ждёт его сегодня. Цвет её платья отчего-то напомнил застарелую кровь. — Тёплый очаг — доброму воину, — говорит она по валирийски. С той самой ласково-лукавой интонацией, что прежде. Так, что у него вновь ёкает сердце. Вспомнился моток красного шёлка из сна. Он смотрел в её тёмные глаза, сжав челюсти. — Кажется, ты забываешь, что ты моя пленница, и условия здесь ставлю я, Джекейра, — сказал он, делая шаг вперёд. Весь напряжённый, будто натянутая тетива. Она заглянула ему в глаза. Слегка удивлённая. — Я смиренна перед волей Владыки Света и твоим выбором, — говорит она певучим голосом. Изящно отмахиваясь и завораживая. Так, словно это он здесь бредит. Ему на мгновение видятся всполохи веселья в её взгляде. Затем, словно ему мало её странностей, она внезапно откидывается на ложе. Расположилась на спине, разглядывая тёмный потолок. Эймонд стоял в тишине, как в капкане. В смятении и с ощущением, что его вновь одурачили. Пару мгновений он скользил напряжённым взглядом по Джекейре, застывшей на ложе. Он теряется. Затем, отбросив всё и отчаянно желая вернуть себе контроль над ситуацией, он резкими шагами идёт к ложу. Порывисто снимает кожаный дублет с сапогами и ложится рядом. Впервые с тех пор, как она пришла в себя. Она смотрит на него, повернув голову в его сторону. Внимательно, с подобием участия. Эймонд тем временем поворачивается к ней спиной, пытаясь побороть сумбур из гнева и смущения. Хватит ему спать на софе у порога, словно провинившийся пёс. Вскоре потрескивание камина и тишина делают своё дело, и он впадает в полудрёму. Сквозь сон ощущает, как её горячая спина прижалась к его.

***

Он ступил в чертог, будто сквозь толщу воды. Воздух был вязким, как смола, тускло-серебристый свет сочился из ниоткуда. Кольчуга пульсировала на теле, будто живая. Звенела от каждого шага. Камень под ногами был горячим. На ложе — не тело, а отблеск ребёнка. Очертания его дрожали, размывались, как отражение в мутной воде. По-валирийски светлые волосы плавно колыхались, будто под водой. Вдруг реальность треснула. Из трещин выливался шёпот, а с потолка свисали корни, пульсирующие, как жилы. Он застыл. В горле встал ком, тяжёлый, как молот. Он хотел заговорить, но язык словно прилип к нёбу. Плач прорезал тишину. Джекейра сидела в углу, обняв себя за плечи. Ресницы слиплись от слёз. Сквозь свои рыдания она шептала слышно: — Нисса-Нисса, дай мне своей отваги. Ибо огню всегда нужна жертва. Страх и тревога заполняют его. И в тот миг, будто чья-то рука сорвала его с бездны — он резко проснулся. Чувствуя чужое сердцебиение рядом. Тепло девичьего тела. Тихое дыхание. Что-то подсказало ему, что Джекейра в его объятиях тоже не спала.

***

Утренний свет проникал в зал Малого совета сквозь резные окна. Запах воска и пергамента заполнял всё вокруг. За овальным столом сидели его мастера — лица напряжённые, голоса сдержанные. Во главе восседал Эймонд. Он не говорил много. Его взгляд — холодный, изучающий — будто искал в каждом движении окружающих слабость или предательство. Тёмное пламя покоилось у края стола, а пальцы принца неосознанно скользили по эфесу меча. — Чёрные похоже собираются стягивать силы на Трезубце, — проговорил их новый мастер над шептунами. — Но наши разведчики подтверждают присутствие Деймона на Драконьем камне. — Он не уйдёт от нас, — произнёс Эймонд спокойно, без эмоций. — Я лично вырву его сердце, если потребуется. Пауза. И голос мастера закона — мягкий, но колкий: — Есть другой вопрос, милорд… Ваш брак. Лорды уже открыто говорят, что он не признан ни Староместом, ни королём. Эймонд медленно поднял на него взгляд и заговорил обманчиво спокойно: — Сомневающиеся не ведут войну. Те, кто занят сплетнями — тем паче. Совет окончен. Тишина, будто сама стена задержала дыхание, прежде чем лорды начали вставать. Но один остался. Уайлд. Он стоял скромно у двери. Его голос прозвучал, словно журчание реки после мгновения пожара: — Мой принц… Простите мне мою дерзость, ибо я лишь желаю помочь. Принц-регент на это кивнул, разрешая продолжить. — Пусть принцесса появится на людях. Если доклады Орвилла верны — это развеет сомнения, — заговорил тот, тщательно взвешивая слова. Эймонд прищурился, не произнося ни слова. Его лицо было неподвижным и напряжённым. — Вы хотите повторения произошедшего? — Вовсе нет, мой принц. Я лишь хочу, чтобы её увидели рядом с вами — и они забудут, что сомневались. Прежде чем Эймонд успел ответить, дверь отворилась. Вошел гвардеец, слегка поклонившись. И мгновенно доложил: — Мой принц, принцесса просит вас в свои покои. Эймонд молча посмотрел на Уайлда, затем на дверь. Стражник, принесший просьбу, выглядел удивленным. Так же, как и Уайлд. Он не произносит больше ни слова, но выражение его лица изменилось — почти незаметно. Не утруждаясь ответом, Эймонд выходит из зала, не оглядываясь.

***