Незабываемое Рождество доктора Бреннан.

Вечер опускался медленно, укутывая Сноу-Хейвен в плотное снежное молчание. Витрины продолжали мигать гирляндами, за окнами домов мелькали силуэты людей, которые готовились к Рождеству так, будто в городе не было оцепленных переулков, следов крови под снегом и женщины, ставшей целью чужого сценария. На центральной площади репетировал хор: обрывки праздничной мелодии долетали до полицейского участка, рассыпались в морозном воздухе и исчезали под гулом раций. Снаружи всё ещё можно было притвориться, что праздник сильнее страха. Внутри — уже никто не пытался. … В небольшой комнате на втором этаже участка, которую шериф Рейес без лишних слов отдала под временный штаб, было тесно от людей, техники и усталости. На стене висела карта Сноу-Хейвена с отмеченными точками: лесной дом, церковь, старый каток, лыжная трасса, антикварная лавка, подвал пекарни, коттедж у леса. Красные нити, протянутые между ними, выглядели почти театрально, и федеральному агенту это не нравилось. Убийца и так слишком любил сцены. Сили не хотелось давать этому человеку ещё одну. Энджела сидела перед ноутбуком, вглядываясь в изображение с камер наблюдения. Монтенегро почти не моргала: на экране мелькали снежные помехи, пустые улицы, тусклые силуэты домов и редкие прохожие, которые даже не подозревали, что стали частью чужой охоты. Ходжинс раскладывал по столу пакетики с образцами, распечатки, фотографии следов и фрагменты старых накладных. Учёный двигался резко, нервно, то и дело поправляя один и тот же файл, будто порядок на столе мог компенсировать хаос вокруг. Свитс, подключённый по видеосвязи из Вашингтона, держался непривычно тихо. Даже его обычная мягкость теперь казалась неуместной. Сароян выходила на связь каждые двадцать минут, требуя обновлений и напоминая, что «полевой энтузиазм» доктора Ходжинса не заменяет нормальную лабораторную процедуру. Рейес стояла у двери, скрестив руки на груди, и смотрела на всех так, будто её город у неё отобрали по частям. — Она не должна быть одна, — сказал Бут. Не громко, но так, что разговоры в комнате стихли. — Ни минуты. Ни в доме, ни в участке, ни в машине. Если кто-то думает, что она «и так справится», может сразу выйти. Ходжинс поднял руку. — Просто для протокола: никто здесь не хочет оставлять доктор Б. одну. Даже я, а у меня обычно оптимизм, граничащий с научным безрассудством. — У тебя не оптимизм, а отсутствие инстинкта самосохранения, — сказала Энджела, не отрываясь от экрана. — Это тоже форма оптимизма. Агент посмотрел на него. — Не сейчас. Энтомолог сразу притих. Художница развернулась на стуле. Под глазами у неё залегли тени, помада почти стёрлась после бесконечного кофе, но взгляд оставался острым. — Сили, мы не можем просто посадить её в комнату и окружить вооружёнными людьми. Он ждёт реакции. Если мы полностью меняем рисунок, он поймёт, что мы близко. — Хорошо. Пусть поймёт. — Тогда он исчезнет. Или ударит по-другому. — По-другому — это как? — сухо спросила Рейес. Психолог ответил первым: — По кому-то из окружения. По Энджеле, Ходжинсу, агенту Буту. По любому, кто для доктора Бреннан сейчас является опорой. На секунду в комнате стало так тихо, что слышно было, как за стеной трещит старый радиатор. Сили сжал челюсть. — Он уже ударил по ней. — И всё равно не получил того, что хотел, — сказал Свитс. — Она не вспомнила его. Не признала его значимость. Для такого типа преступника это может быть унизительнее провала. Монтенегро медленно закрыла ноутбук наполовину, будто ей нужно было убрать с глаз лица мёртвых. — Он хочет, чтобы она вспомнила его. — Или чтобы признала, что он важен, — уточнил молодой психолог. — Разница для него может быть несущественной. — Для неё существенная, — резко сказал бывший снайпер. — Я знаю. — Нет, Свитс. Ты анализируешь, а она там сидит и пытается собрать себя по кускам, пока какой-то псих пишет ей сообщения на костях. Парень на экране не обиделся. Только чуть наклонился к камере. — Бут, именно поэтому ты не должен решать за неё. Если ты начнёшь скрывать план, она почувствует это и потеряет доверие. А сейчас доверие — единственное, что у неё есть кроме фактов. … Федерал отвернулся к карте. На ней коттедж был отмечен жёлтым, архивный склад — синим, старая ферма к северу — серым кружком, поставленным только час назад после анализа тепловых данных. Он ненавидел эту карту. Ненавидел все эти линии, стрелки, версии. Где-то на другом конце одной из них была Темперанс. Живая, напуганная, упрямая, не помнящая себя до конца — и всё равно слишком похожая на себя, чтобы позволить кому-то спрятать её в безопасном месте без объяснений. — Она знает, что мы ставим наблюдение, — сказал он наконец. — Но не знает всех деталей. Энджела прищурилась. — Это разница, которую ты придумал, чтобы меньше чувствовать себя виноватым? — Да. — Плохая разница. — Знаю. Шериф оттолкнулась от двери. — Мы усилили охрану у коттеджа. Два человека снаружи, один у заднего входа, машина на дороге. Камеры Ходжинса стоят по периметру. Если он сунется туда — мы увидим. Учёный кашлянул. — Технически мои датчики увидят движение теплокровного объекта массой больше двадцати килограммов. — Ходжинс. — Что? Я не хочу, чтобы потом кто-то обвинял меня, если датчик сработает на крупного енота. — Если сегодня всё сорвёт енот, я лично его допрошу, — сказал агент ФБР. Энджела устало усмехнулась, но улыбка быстро исчезла. — А если он не придёт к дому? Этот вопрос висел над ними с самого начала. Никто не хотел произносить его вслух. Убийца уже доказал, что умеет менять маршрут. Он не просто следовал символу — он использовал символ, чтобы они думали, будто понимают игру. Сили посмотрел на синий кружок архивного склада. — Тогда мы заставим его думать, что у нас есть то, что ему нужно. — Приманка? — уточнила Рейес. — Не Бреннан, — сразу сказал он. Монтенегро подняла взгляд. — Тогда что? Ходжинс аккуратно положил на стол прозрачный пакет с деревянной фигуркой, найденной в подвале пекарни. На спине игрушки был вырезан знак зимних хранителей и тонкая буква B. — Это. И тетрадь. Мы пустим по открытому каналу, что нашли недостающую страницу с именем. Пусть думает, что мы выходим на него через архивный склад. Свитс нахмурился. — Если он так внимателен к доктору Бреннан, он может не купиться. — Купится, если решит, что она увидела страницу, — ответил Бут. — А она увидит? Федерал промолчал. Энджела тихо сказала: — Сили. Он резко выдохнул. — Я не хочу втягивать её. — Она уже там. Это не мы сделали. — Знаю. — Тогда скажи ей правду. Мужчина посмотрел на лестницу за стеклянной дверью штаба, хотя судебный антрополог была не здесь, а в коттедже под охраной. Движение было бессмысленным, почти рефлекторным. Как будто, повернувшись, он мог проверить, дышит ли она. — Скажу, — произнёс он наконец. — Но если она решит сама лезть в это… — Она решит, — сказал Ходжинс. — Я знаю. — Просто уточняю. — Спасибо. Очень помог. … Темперанс сидела в гостиной коттеджа, не зная всех деталей плана, но прекрасно понимая, что что-то от неё скрывают. На столе стояла нетронутая чашка чая. Рядом лежала книга по остеологии, открытая на странице о повреждениях таза при падении с высоты. Ещё вчера эти схемы вызывали в ней почти болезненное узнавание. Сегодня раздражали. Слишком мало. Слишком медленно. Память возвращала термины, методы, отдельные ощущения, но не давала главного: непрерывности. Кто она. Почему этот человек выбрал её. Какое место он занимает в её прошлом. … За окном снег шёл почти горизонтально. Ветер трепал ветви, бросал белую пыль в стекло. У заднего входа стоял заместитель шерифа, иногда переступая с ноги на ногу. У дороги мигали фары патрульной машины. Сили считал, что охрана её успокоит. Это было ошибкой. Видимые меры безопасности доказывали не безопасность, а масштаб угрозы. Энджела вошла из кухни с двумя кружками кофе. Одна была с молоком и слишком сладким запахом. Вторая — чёрная. — Я уже начинаю понимать, почему ты его пила таким, — сказала художница, ставя чёрную кружку перед Бреннан. — Когда вокруг полный кошмар, хотя бы кофе должен быть честным. Антрополог взяла чашку. — Это фраза, которую могла бы сказать я? — Возможно. Только ты бы добавила, что кофе не обладает моральными характеристиками. — Он не обладает. — Вот. Прекрасно. Почти домашняя атмосфера. Женщина посмотрела на неё внимательно. Энджела всё ещё была для неё незнакомкой, которая слишком много знала о её привычках, слишком мягко говорила, слишком часто сдерживала слёзы. Но с каждым часом эта незнакомка становилась чем-то большим. Не воспоминанием. Скорее ощущением места рядом. Как стул, который всегда стоял у нужного стола, даже если не помнишь, когда его туда поставили. — Ты волнуешься, — сказала Темперанс. — Да. — Из-за меня. — В основном. — Это должно вызывать у меня чувство вины? Монтенегро села напротив. — Нет. И если оно появится, я лично его отменю. — Чувства нельзя отменить. — Я художник. Мы отменяем реальность каждый день. Бреннан едва заметно улыбнулась. — Это ненаучно. — Зато удобно. Несколько секунд они молчали. В доме потрескивал огонь. Наверху скрипнула балка. За окном офицер у задней двери кашлянул и заговорил по рации. Всё казалось под контролем — настолько, что доктор сразу поняла: контроль иллюзорен. — Бут что-то планирует, — сказала она. Энджела поморщилась. — Да. И, прежде чем ты начнёшь строить обвинительное заключение, я тоже считаю, что он должен был рассказать тебе больше. — Но не рассказал. — Потому что он боится. — Это не оправдание. — Я знаю. Он тоже знает. Просто страх у Бута иногда надевает значок ФБР и начинает отдавать приказы. Бреннан задумалась. — Он думает, что защищает меня. — Да. — А на самом деле снижает мою способность принимать решения. — Да. — Ты согласна со мной, но всё равно помогаешь ему. Энджела вздохнула. — Добро пожаловать в мою жизнь рядом с вами двумя. Телефон художницы завибрировал. Она посмотрела на экран и чуть изменилась в лице. Недостаточно, чтобы другой человек заметил. Но Темперанс заметила. — Это он? — Бут. — Что пишет? — Что они нашли способ вывести убийцу на архивный склад. — Используя меня? — Используя то, что он думает о тебе. — Это семантическое уклонение. — Да. И не моё лучшее. Доктор поставила кружку на стол. — Я хочу знать план. — Скажи это Буту. — Он не здесь. — Он будет через десять минут. — Тогда за десять минут я могу понять больше, если ты перестанешь защищать его. Энджела посмотрела на неё — и вдруг в этом взгляде исчезла осторожность. Осталась подруга. Та самая, которая могла любить и злиться одновременно. — Ладно. Они хотят пустить ложную информацию, что у нас есть страница из тетради с именем. Убийца должен решить, что ты увидела эту страницу и можешь связать его с архивным складом. Там поставят засаду. — Я должна быть там? — Нет. — Почему? — Потому что это безумие. — Или потому что Бут так решил. — И потому что я с ним согласна. Женщина поднялась. — Тогда он ошибается. И ты тоже. — Бреннан. — Если убийца хочет моей реакции, моё отсутствие может изменить его поведение. Он поймёт, что приманка фальшивая. — Или он придёт сюда. К тебе. Именно поэтому ты остаёшься под охраной. Темперанс подошла к окну. На стекле отражалось её лицо: бледное, сосредоточенное, чужое и знакомое одновременно. — А если он уже здесь? Монтенегро не успела ответить. … Снаружи коротко взвизгнула рация. Потом — треск. Потом чей-то приглушённый голос, оборванный на середине слова. Офицер у заднего входа повернулся к лесу, шагнул в сторону сарая — и исчез из видимости. Энджела резко встала. — Не двигайся. — Это нерациональное указание. — Сейчас оно очень рациональное. В доме погас свет. Не весь — ёлочные гирлянды у окна продолжали слабо мигать, работая от батареек. Гостиная провалилась в синеватую полутьму. За стеной что-то скрипнуло. Не ветер. Не старое дерево. Дверь. Художница схватила телефон. — Нет сети. — Глушилка, — сказала Бреннан тихо. — Ты уверена? — Нет. Но вероятность высокая. — Отлично. Ненавижу высокие вероятности. Скрип повторился. Уже ближе. У заднего входа. Энджела схватила с каминной полки тяжёлый подсвечник. — Идём к передней двери. Медленно. Темперанс взяла со стола толстую книгу по остеологии. Это было почти нелепо, но книга весила достаточно, чтобы стать оружием. Они сделали несколько шагов к холлу. В этот момент у лестницы щёлкнул замок — тот самый внутренний засов, который Сили проверял дважды. Кто-то уже был внутри. Монтенегро успела только повернуть голову. Тень двинулась слишком быстро. Бреннан почувствовала запах раньше, чем увидела лицо: холодный воздух, влажная шерсть, машинное масло и что-то резкое, химическое. Рука в перчатке закрыла ей рот тканью. Она ударила книгой назад, попала во что-то твёрдое, услышала короткое ругательство. Энджела закричала. Подсвечник с глухим звоном ударил по стене. Пленница попыталась вдохнуть через ткань — ошибка. Горло обожгло. Мир дёрнулся, разошёлся на тени, огни, чужую руку, голос, который шепнул почти ласково: — Тише, доктор. Теперь правильно. Она ещё успела подумать: не Дэниел. Голос был другой. Ниже. Старше. Знакомый не разуму — телу. Потом всё погасло.

***

Бут понял, что что-то не так, за семь минут до того, как Рейес получила сигнал о пропаже. Сначала — сбой на одном датчике у коттеджа. Ходжинс нахмурился, сказал что-то про помехи и енотов, но сам уже не верил в енота. Потом исчезла картинка с задней камеры. Потом Энджела не ответила на звонок. Федерал не стал ждать четвёртого признака. — Машину, — бросил он. — Бут, засада у склада… — начала шериф. — Он не у склада. Ходжинс уже собирал ноутбук. — Сигнал глушится локально. Радиус маленький. Это у дома. Свитс на экране резко побледнел. — Он обошёл план. — Нет, — сказал агент, хватая куртку. — Он его использовал. … Дорога к коттеджу заняла меньше времени, чем должна была. Или больше. Сили потом не смог бы сказать. Снег бил в лобовое стекло, фары разрезали темноту короткими белыми полосами, рация трещала голосами офицеров. Он слышал Рейес, Ходжинса, кого-то из патрульных — и не слышал никого. В голове была только одна мысль, такая ясная, что становилась почти физической болью: он оставил её там, думая, что защищает. Когда машина влетела во двор, передний офицер уже приходил в себя у патрульной машины. Второго нашли у сарая, живого, но оглушённого. Задняя дверь коттеджа была приоткрыта. Внутри пахло химией, холодом и погасшим камином. — Кости! — крикнул Бут. Ответа не было. Энджела лежала у лестницы, живая, с рассечённой бровью и дрожащими руками. Ходжинс бросился к ней первым. — Эндж! Энджела, смотри на меня. Художница закашлялась, попыталась сесть. — Он забрал её, — выдохнула она. — Он был уже внутри. Мы… мы не успели. Бут замер всего на секунду. Ровно на столько, сколько потребовалось, чтобы не развалиться. Потом пошёл по дому быстро, механически. Кресло сдвинуто. Книга на полу. Окно у заднего коридора приоткрыто. На раме — след перчатки. На снегу за домом — отпечатки. Двое. Нет, один человек, несущий вес. Следы вели к старому колодцу за сараем и обрывались у деревянной крышки, сдвинутой в сторону. — Здесь! — крикнула Рейес. Под крышкой обнаружился не колодец, а старый технический ход — узкий, укреплённый камнем, уходящий под землю. Вероятно, часть старой системы хранения ещё времён лесозаготовителей. Ходжинс, бледный от злости, посветил внутрь фонарём. — Вот как он двигался. Под домом. Под снегом. Чёрт, он мог приходить сюда всё это время. Бут вытащил рацию. — Она пропала. Повторяю: доктор Бреннан похищена. Поднять всех. Перекрыть дороги, лесные подъезды, старую ферму, архивный склад, тоннели. Он не выйдет из этого города. Голос Рейес ответил почти сразу: — Все посты уже поднимаю. Энджела, сидевшая на полу в руках Ходжинса, прошептала: — Боже… он забрал её раньше, чем мы думали. Сили посмотрел в тёмный ход под землёй. И на секунду его лицо стало совсем пустым. — Нет, — сказал он. — Мы думали неправильно.

***

Где-то в глубине леса, за бетонной стеной, в подвальном помещении, пахнущем плесенью и металлом, горела одна лампа. Под потолком висела старая камера. На полу лежал тонкий матрас, рядом — пластиковая бутылка с водой, металлическое ведро, складной стул. Всё было слишком аккуратно. Не как в импровизированном убежище, а как в подготовленной комнате. Комнате ожидания. Темперанс зашевелилась. Тело ныло, словно после долгого падения. Веки дрожали. Во рту стоял химический привкус, горло саднило, запястья болели от пластиковых стяжек. Она не открыла глаза сразу. Сначала слушала. Капли воды где-то за стеной. Низкий гул генератора. Камера под потолком тихо щёлкнула, меняя фокус. Воздух был холодным, влажным, но двигался. Значит, вентиляция есть. Если есть вентиляция, есть путь. Она открыла глаза. Свет ударил болью. В виске пульсировало. Несколько секунд пленница не могла понять, где находится, и это было хуже самой боли. Не потому, что место было чужим. Потому что оно казалось не полностью чужим. Угловатые стены, лампа, запах железа, скрип трубы — всё не вспоминалось, но отзывалось. Как слово на языке, который она знала до травмы. Пальцы коснулись шрама на запястье и вздрогнули. Не физическая боль. Глубже. Слепое, тревожное узнавание. В памяти вспыхнули образы: тусклый свет, кость в руке, кровь на перчатке. Только чья? Дверь скрипнула. Доктор не повернула голову сразу. Сначала отметила расстояние: от матраса до двери — четыре шага, от двери до стула — два, от стула до стены с вентиляционной решёткой — три с половиной. Стяжки на запястьях затянуты туго, но не до онемения. Ошибка. Значит, он хотел, чтобы она могла двигаться. Или хотел думать, что контролирует, насколько. Мужчина вошёл без спешки. Длинное пальто, перчатки, капюшон снят, но лицо частично скрывала тень от лампы. Черты казались размытыми не из-за света, а из-за того, что её мозг отказывался связывать их с чем-то конкретным. Голос был тихий, почти ласковый. — Проснулась. Она молчала. — Всегда любил это в тебе, доктор. Даже испуг у тебя выглядит как анализ. — Кто вы? Он улыбнулся так, будто вопрос был подарком. — Не «где я», не «что вам нужно». Сразу к идентификации. Хорошо. — Кто вы? — повторила женщина. — Тот, кого ты не стала помнить. — У меня амнезия. — Сейчас — да. А раньше? Он поставил на пол бутылку воды, отодвинул стул и сел напротив, слишком близко для безопасности, слишком далеко для удара. Значит, опыт есть. Или страх. — Ты не помнила меня и раньше, — сказал незнакомец. — Только тогда это называлось не травмой, а равнодушием. Темперанс смотрела на него. Внутри поднимался страх, но она не дала ему стать главным. Страх был реакцией. Полезной, если не позволять ему управлять. Она медленно вдохнула через нос, отметила запах: влажная ткань, антисептик, машинное масло, старая бумага. Тот же след, что в доме. Тот же голос, что в провале перед темнотой. — Вы подстроили аварию. — Да. Признание было слишком лёгким. Он хотел, чтобы она это услышала. — Вы убили тех людей. — Они были этапами. — Они были людьми. На секунду его лицо изменилось. Раздражение. Хорошо. Значит, есть точка давления. — Ты всегда так говорила, когда это ничего тебе не стоило, — сказал похититель. — Люди. Имена. Истории. Но на столе они становились для тебя костями. Углами. Переломами. Доказательствами. — Доказательства возвращают имена. — Не всем. Он наклонился ближе. — Знаешь, что я всегда любил в тебе? Точность. Твой разум был как скальпель. Холодный. Безупречный. Но ты забывала одну вещь: даже самый точный анализ не спасает от боли. — Вы говорите штампами. Он моргнул. — Что? — Фраза эмоционально насыщена, но логически слаба. Боль и анализ не являются взаимоисключающими категориями. Несколько секунд мужчина смотрел на неё молча. Потом рассмеялся. Тихо, почти с восхищением. — Вот она. Даже без памяти. — Это вас злит. — Это меня восхищает. — Нет. Злит. Восхищение у вас связано с контролем. Когда я отвечаю не так, как вы ожидаете, контроль нарушается. Он ударил ладонью по спинке стула. Не сильно, но звук разлетелся по подвалу. — Мы с тобой уже говорили здесь. Ты просто забыла. Внутри что-то болезненно дёрнулось. Здесь? Или в таком месте? Сырость, лампа, голос. Нет. Не воспоминание. Скорее след от воспоминания. — Кто вы? — спросила она снова. Он встал. — Пока рано. — Для чего? — Для финала. Похититель ушёл, и замок щёлкнул снаружи. … Темперанс осталась неподвижной ещё десять секунд. Потом начала работать. Не кричать. Не бить в дверь. Не тратить силы на очевидное. Она поднялась медленно, чтобы не спровоцировать головокружение, подошла к стене и приложила ухо к камню. Вентиляция — справа. Слабый сквозняк. Генератор — далеко, возможно, за пределами основной комнаты. Дверь металлическая, старый замок, но петли с внутренней стороны частично заржавели. Камера под потолком поворачивается не постоянно. Угол обзора ограничен. Между поворотами — пауза. Пять секунд. Нет, семь. Семь минут, подумала пленница позже, когда мужчина пришёл второй раз. Между обходами — семь минут. Он был аккуратен, но самоуверен. Самоуверенность создавала ошибки. Бут сказал бы что-нибудь про плохих парней и их любовь к собственному голосу. От этой мысли в груди стало больно. — Сили, — прошептала она. Имя сорвалось само. Не как факт. Как якорь. Темперанс закрыла глаза, и в темноте всплыло не лицо, а рука: тёплая, большая, надёжная. Чья-то ладонь в её ладони. Свет фар. Снег. Голос, который кричал не «доктор», не «Темперанс», а иначе. Ближе. Кости. Она резко открыла глаза.

***

Импровизированный штаб перенесли из участка в маленький конференц-зал отеля «Сноу-Хейвен», потому что там был стабильный интернет, запасной генератор и меньше людей, задающих лишние вопросы. Бут ненавидел это место почти сразу: ковёр с праздничными оленями, искусственная ёлка в углу, тарелка с печеньем на столе рядом с фотографиями жертв. Но именно там Энджела смогла поднять старые базы, Ходжинс — развернуть портативный набор анализа, а Рейес — координировать поиск, не бегая между рациями и замёрзшими патрульными. … На центральном столе лежали старые досье. В центре — фотография женщины, чьи останки нашли у старой лыжной трассы. Фелисити Юнг. Рядом — распечатка из дела семилетней давности, поднятого по ключевым словам из тетради убийцы: «доктор B.», «отменено», «активировано снова», «судебная ошибка», «жена», «экспертиза». Энджела сидела над экраном с красными от усталости глазами. Ходжинс стоял рядом, держа в руке чашку кофе, которую не пил. Бут ходил от двери к столу и обратно. Рейес дважды попросила его сесть. На третий раз перестала. — Я нашла пересечение, — сказала Монтенегро вдруг. Все повернулись к ней. — Семь лет назад. Вирджиния. Молодая женщина, Лора Лэнг, пропала после аварии на просёлочной дороге. Её останки нашли через три месяца. Дело передали в Джефферсоновский институт для консультации, но оно шло через общий поток. Бреннан подписала заключение по костным повреждениям. Она не вела дело лично, но её выводы подтвердили версию обвинения. — Кто обвиняемый? — спросил федеральный агент. Художница открыла следующий файл. — Муж. Адам Лэнг. Бывший криминалист-стажёр. Работал с архивной логистикой, временные контракты, перевозка материалов между университетами и частными коллекциями. Ходжинс тихо выругался. — Архивы. Медицинские инструменты. Старые склады. Сили наклонился к экрану. — Он был осуждён? — Нет, — сказала Энджела. — Вот в чём проблема. Дело развалилось. Заключение Бреннан доказало, что травмы Лоры не соответствуют версии защиты, но прямых улик не хватило. Через год Адам Лэнг исчез из системы. Сменил имя? Уехал? Ничего явного. — А Дэниел Уитмор? — спросила Рейес. Энтомолог открыл другую распечатку. — Дэниел настоящий. Археолог, академический консультант, публикации, конференции, всё подтверждается. Но две недели назад кто-то под именем Адама Лэнга оформил временный доступ к частному медицинскому архиву рядом со Сноу-Хейвеном. И использовал рекомендации, подделанные под Дэниела. Поэтому Уитмор мог не быть похитителем. Его могли использовать. — Или похитить, потому что он что-то понял, — добавила Энджела. Бут сжал край стола. — Где Лэнг сейчас? — Вот это плохо, — сказал Ходжинс. — У него был временный контракт на обслуживание старых хранилищ, включая ферму к северу. Заброшенную. Ту, где спутник показал тепло от генератора. Шериф уже взяла рацию. — Адрес. — Три мили к северу, старая ферма Уитакеров, — ответила Монтенегро. — Но там несколько построек и, судя по старым планам, подвал с ледником. Каменные стены. Толстые. Сигнал может глушиться. Бут наконец остановился. — Едем. — Подождите, — сказал Свитс с экрана. — Если это Лэнг, он хочет не просто убить её. Он хочет признания. Он будет говорить. Заставлять её вспомнить дело, в котором она для него стала символом разрушения. — Это даёт нам время? — Возможно. — Мне не нравится «возможно». — Мне тоже, — тихо ответил психолог.

***

В подвале Адам Лэнг снова вошёл спустя семь минут и сорок секунд. Темперанс отметила задержку. Он нервничал. Значит, что-то изменилось. Возможно, поиски приблизились. Возможно, он получил сигнал. Возможно, просто ждал от неё другой реакции и не получил. Теперь пленница видела лицо лучше: худощавое, с резкими скулами, тёмными глазами, в которых было слишком много обиды для человека, называющего себя спокойным. Он снял пальто, остался в свитере и перчатках. На предплечье — старый шрам. Её взгляд задержался на нём, и внутри возникла вспышка: зал суда, фотографии останков, мужчина у двери, которого она не считала важным, потому что он не был объектом экспертизы. — Адам Лэнг, — сказала она. Он замер. Удовольствие. Потом злость. Потом снова маска. — Видишь? Я знал, что ты вспомнишь. — Я не вспомнила. Я сделала вывод. — Лжёшь. — Нет. У вас след от старого ожога на предплечье. В тетради была запись «А. Л. — активировано снова». Вы говорите о суде и моей работе так, будто считаете её личным нападением. Вероятность, что вы связаны с делом Лэнг, высокая. Его лицо исказилось. — Делом Лэнг. Для тебя это всё ещё дело. — Для вас — нет. — Для меня это была жизнь. — Тогда почему вы забрали жизни других? Он подошёл ближе, но она не отступила. Стяжки на запястьях уже были ослаблены: пленница долго тёрла пластик о металлический край рамы матраса, пока кожа не начала гореть, но материал поддался. Лэнг этого не заметил. Слишком занят собой. Слишком уверен, что слабость выглядит как молчание. — Моя жена умерла, — сказал Адам тихо. — А ты превратила её в набор переломов. В углы. В заключение. Ты даже не посмотрела на меня. — Я не помню. — Конечно. Для тебя это было ничто. — Если я подписала заключение, я смотрела на останки. Значит, пыталась установить правду. — Правду? — он усмехнулся. — Твоя правда разрушила всё. — Вас не осудили. — Меня осудили все остальные. — И поэтому вы решили убивать людей, связанных со мной? — Я готовил тебя. — К чему? Он наклонился, голос стал почти нежным. — К пониманию. Ты всегда была лучшей, доктор. Но ты не знала, каково это — когда тебя превращают в объект чужого анализа. Теперь знаешь. — Нет, — сказала она. — Я знаю, каково быть похищенной человеком, который оправдывает насилие обидой. Удар пришёлся не по лицу — по стене рядом. Камень осыпался пылью. — Осторожнее. — Вы хотели моей реакции. Вы её получили. Он тяжело дышал. И впервые казался не режиссёром, а человеком, который слишком долго играл роль и начал забывать текст. — Они не придут вовремя. — Придут. — Ты так уверена в агенте Буте? Она помолчала. И в этой паузе вдруг возникло не предположение, а знание. Не из памяти. Из опыта тела, из инстинкта, из того, как её собственный голос произносил его имя в темноте. — Да. Адам улыбнулся. — Тогда посмотрим. Он ушёл. Замок щёлкнул. Семь минут начались снова. … Темперанс ждала не сразу. Сначала дышала, считала удары сердца, слушала, как шаги удаляются по коридору. Затем встала. Ослабленные стяжки не упали, но позволяли двигать кистями шире. В шве матраса она нашла то, что заметила ещё после первого обхода: тонкий металлический обломок арматуры, торчавший из повреждённого угла стены. Не острый, но тяжёлый. Доктор вытащила его с третьей попытки, содрав кожу на пальцах, и спрятала под матрасом. Семь минут. Камера поворачивается каждые сорок секунд. Мёртвая зона у двери — пять секунд. Если он войдёт и подойдёт ближе, удар должен прийтись по виску или шее. Но у неё кружится голова, руки слабые, а он выше и тяжелее. Значит, цель — не обезвредить полностью. Дезориентировать. Выбежать. Лестница справа. Воздух тянет сверху. Выход есть. Пленница прижалась спиной к стене и закрыла глаза. Сили. Имя больше не было просто звуком. Оно было направлением.

***

Снег заволакивал дорогу к заброшенной ферме, словно сама природа пыталась спрятать правду. Бут вёл первую машину молча, с выражением сосредоточенного напряжения, от которого даже Ходжинс на заднем сиденье не произносил ни одной лишней теории. Позади шла машина Рейес с двумя офицерами. Энджела оставалась в штабе на связи, сверяя старые планы фермы с тепловой картой. — Сверните после старого указателя, — сказала она в динамик. Голос дрожал, но держался. — Там служебная дорога. По плану она ведёт к леднику. — Видим, — ответил Сили. — Сигнал с тепловой точки нестабилен. Генератор то ли глушит, то ли перекрывает помехами. Ходжинс наклонился вперёд. — Если у него старая система стен и влажный камень, сигнал будет гулять. Плюс генератор. Плюс снег. Плюс то, что Вселенная меня ненавидит. — Сейчас не о тебе, — сказала Монтенегро. — Знаю. Так хуже. Федерал свернул на узкую дорогу. Машину занесло, но он удержал руль. Фары выхватили из темноты старый забор, покосившийся сарай, крышу дома, почти просевшую под снегом. Всё выглядело заброшенным. Слишком заброшенным. — Он здесь, — сказал Бут. — Ты видишь движение? — спросила Рейес по рации. — Нет. — Тогда почему? Он заглушил двигатель. — Потому что место выглядит так, будто хочет, чтобы мы уехали. Они вышли в снег. Холод ударил сразу, злой и сухой. Агент проверил оружие, жестом показал офицерам обходить сарай слева. Рейес пошла к дому. Ходжинс остался у машины с оборудованием, но держался так, будто готов был в любую секунду забыть, что не агент. — Я иду первым, — сказал Бут. — Это не обсуждалось? — спросила шериф. — Нет. — Я так и подумала.

***

В подвале шаги вернулись раньше. Пять минут пятьдесят секунд. Темперанс открыла глаза. Адам нервничал сильнее, чем хотел показать. Дверь скрипнула, в помещение вошёл холодный воздух из коридора. Он держал в руке шприц. — Ты дрожишь, — отметил Лэнг, подходя ближе. — Не стоит бояться. Я здесь, чтобы защитить. — Конечно, — хрипло отозвалась она. — Именно ты и устроил аварию, чтобы «защитить». Он прищурился. — Ты должна была вернуться ко мне другой. Чистой. Без них. Без Бута. Без старой жизни, которую ты всё равно не ценила. — Ты не знаешь, что я ценила. — Я знаю больше, чем он. — Нет. Ты знаешь мои статьи, мои дела и свои фантазии. Это не одно и то же. Он сделал ещё шаг. Достаточно близко. — Темперанс… Она рванулась вперёд. … Удар пришёлся не в голову, как она рассчитывала, а в плечо. Арматура глухо врезалась в кость или мышцу, Адам вскрикнул и отшатнулся, выронив шприц. Этого оказалось достаточно. Бреннан бросилась к двери, поскользнулась на влажном бетоне, ударилась коленом, но поднялась. За спиной он ругался, пытался схватить её за свитер. Ткань треснула по шву, но она вырвалась. … Коридор был узким, низким, с трубами вдоль стены. Справа — лестница. Воздух холоднее. Значит, выход. Пленница бежала босиком по бетону, не чувствуя ступней, только боль, холод и яростную мысль: не останавливаться. Сзади раздались шаги. Быстрее. Он знал подвал лучше. Но она считала расстояние. Поворот. Три ступени. Ещё пять. Дверь наверху заперта? Нет. Засов. Ржавый. Она ударила плечом, потянула, толкнула снова. Дверь поддалась, и ночной воздух врезался в грудь ледяным кулаком. Снаружи был снег. Лес. Чёрные стволы. Где-то впереди — слабый свет. Она не остановилась. Возможно, не услышала. Возможно, услышала, но тело уже выбрало единственный путь — вперёд. Из-за сарая вылетел Адам, держась за плечо, лицо перекошено. Рейес крикнула приказ. Один из офицеров поднял оружие. Всё произошло сразу и слишком быстро. Темперанс выбежала на просёлочную дорогу именно в тот момент, когда из-за поворота выскочила машина Рейес — вторая патрульная, шедшая в обход к северному въезду. Водитель ударил по тормозам. Шины взвизгнули на ледяной корке, машину повело боком. … Свет фар ударил Бреннан в лицо. Она подняла руку, будто пыталась закрыться от белого света, и на секунду замерла посреди дороги. Удар был не сильным — скользящим, боковым, но её ослабленному телу хватило. Женщину отбросило в снег у обочины. Мир сжался до одного звука. Машина гудела, застряв под углом у сугроба. Но для него всего этого не существовало. Бреннан лежала неподвижно, ресницы дрожали от снега, губы были почти белыми. Он осторожно коснулся её лица, боясь надавить слишком сильно, боясь не почувствовать дыхание. Её веки дрогнули. На секунду глаза приоткрылись. Не полностью. Не осознанно. — Сили… — едва слышно выдохнула она. И только потом — темнота.