От щемящих искр к мягкости

Наверное, самым главным в нëм, тем, из-за чего Собакин влюбился в него, были искры в зелëных глазах. Не радости или веселья, а злостные. Бунтарские такие, которые пронизывают до мурашек. Эти искры отражали его самого. Даже его улыбка, никогда не натянутая от счастья, больше похожая на оскал, меркла с зеркалом в виде зелени глаз. В Илье было видно всë и абсолютно ничего. Весь его образ и фигура буквально кричали о его отвратном характере. Полная мразь, на которую каждый день срывают голос учителя и после драки с которой плачут мальчики со двора. Мудила, гнида, у Саши достаточно словесного запаса, чтобы обматерить его, но как жаль, что он не сделает такого даже в своей голове. Но эта мразота каким-то образом могла читать людей, как открытые книги. Раньше Саша думал, что такой дар даëтся только понимающим и добрым людям. Оказалось, что нет. Картон видел своим пронизывающим взглядом всех насквозь. И его тоже. — Что пялишься? — громко спрашивает он, заставляя вновь обратить внимание. Ого, даже без оскорблений. У Собакина каждый раз что-то движется где-то под сердцем, когда он говорит своим ядовитым голосом. Ещë ядовитее, чем все сигареты и литры алкоголя, которые они выкурили и выпили за это время. И от этого больно и приятно одновременно. Впрочем, именно этими словами можно и описать его любовь к Илье. Только приятного обычно было мало. Это было похоже на что-то вроде: «Я знаю, что ты меня любишь, поэтому буду делать тебе ещë больнее». Будто он каждым своим взглядом давил и манипулировал, заставляя страдать, плакать по ночам в подушку от боли и обиды. Знал, что Сашенька и слова не скажет, потому что, блять, любит, а ещё потому, что он тряпка и слабак. Собака у его ног, можешь обращаться как хочешь, хоть и знай, что боль она чувствовать может. «Внешность обманчива» — подумал Собакин, когда понял, почему же от чужих искр в глазах становилось так стрëмно. Миловидное личико с заметными веснушками, тëмными волосами и если бы он улыбался, а не ухмылялся, Саша даже назвал бы его милым. Неприятного было достаточно. Каждый чëртовый раз хотелось высказать о нëм всë, что хотелось, и каждый чëртовый раз это желание сразу же испарялось, стоило только вновь его увидеть. Страшно, плохо, без Картона не хочется. Без Картона будет очень больно. Без него Собакин будет один валяться за гаражами с полупустой бутылкой, а ещë, сто процентов, с разбитой губой и синяками на теле. Интересно, кем же оставленными. — Картон, пошли на гаражи, — растягивает губы в улыбке Саша. — Норм тема, спиздишь попить? — снова насмешливо спрашивает он. — Гараж? — Водку, чтобы ты наконец осмелился меня поцеловать, — растянутые губы напротив трескаются, быстро убирая улыбку. А потом Собакин пытался справиться с внезапно подскочившимся пульсом и мокрыми ладонями. А лицо Ильи и не дрогает. Как будто он ничего такого не говорил. Это же можно назвать хорошим качеством? Его не отпиздили, не обозвали за такое, вообще, блять, никакой реакции. Просто ахуеть. Хотя, смотря на это довольное лицо, Саша думает, что, возможно, у него всё впереди. Картон сочетал в себе много странного. Временами настолько, что Собакин просто не знал, как вообще можно жить с такими противоречивостями. Вероятно именно из-за этого, характер у Ильи такой. Такой, что сразу его не поймёшь и быстро не опишешь. У Саши не получалось до сих пор. Поцелуй и правда был. Только вот целовал не он. Картон впился в его губы, сильно прижимая прямо к земле, не давая и секунды отдышаться. Плыло в глазах от алкоголя в крови и, блять, попыток осознать саму ситуацию. Какого вообще хуя… После этого Собакин ещë долгое время подушечкой пальца трогал свои губы, вспоминая этот поцелуй. Ощущения незабываемые, вот бы ещë раз также. Но вместе с тем страшно. Непонятно ничего. И действия чужие тоже нихуя непонятны. Такое чувство, будто тот укуренный был, иначе Саша объяснить это всë происходящее не может. Укуренный настолько, что целовал и во второй раз. Собакин задерживал дыхание и боролся с растекающим горящим чувством по всему телу. А ещë с головной болью после похмелья. Илья улыбался нахальной улыбочкой (в этот момент Саше она казалась миловидной), случайно задрав ему кофту. В этот момент кожу будто прожгли, он пальцами ухватился за голый участок и вцепился в губы ещë раз. В это время крышу сносило сильно. А потом вновь ничего не понятно. Хотелось плакать в подушку и, наконец, набрать смелости и спросить. Нахуя он так делает? — Илья… — тихо шепчет Саша. — Громче говори, что как тряпка мямлишь? — цедит он, переводя взгляд. — Чего тебе? Дыхание задерживается, слова путаются. Он шумно сглатывает. — Можно поцелую? — стараясь говорить твëрдо, задаëт вопрос. Картон меняется в лице. Улыбка, и правда чем-то похожая на оскал, появляется быстро. И от этого поцеловать хочется ещë сильнее. — Смелее, Саша, — чëтко и растянуто выговаривает Илья, пока у Собакина порхают чëртовы полудохлые бабочки только от одного его голоса и такого ослепительного вида. И он совершенно не сдерживается, даже немного хватаясь за тëмные волосы. В глазах напротив опять горят огоньки-искорки, которые нравились до скачущего сердца и заставляли влюбляться ещë больше. Тяжело добытый алкоголь, сигареты с противным запахом, а ещë пустая боль в груди. Вот и всë описание его времяпровождений с ним. А точно, он забыл про последующее похмелье и кашель в прокуренных лëгких. Вероятнее всего, скоро ко всему этому ещë должна была добавиться трава. В их предпоследние встречи Собакин чувствовал запах, который будет так сильно знаком в нынешнее время. Но узнать и понять это он уже не успел. Он берëт порошок в белом пакете. Это было впервые. Руки тряслись ужасно, а сердце выпрыгивало из грудной клетки. Когда он увидел Антона, то сразу подумал о нëм. Схожие густые волосы и зелëные глаза. Только взгляд совсем другой, да и сам Тяночкин тоже. Нету той искринки, нету ничего из того, что было у Картона. Лишь личико похожее. Пустая обëртка, но Саше и этого было достаточно. Хотелось поступить с ним также. Чтоб было больно, как было больно ему. Бессмысленно, но Собакину плевать. У Ильи-то сейчас всë хорошо. У Ильи впереди жизнь без тягостных воспоминаний о нëм. У Ильи… От себя мерзко. От Антона плохо. А потом Саша сделал в десятки раз хуже. Он, блять, влюбился. Опять, во второй раз, уже в Тошу. Понял уже, когда ядовито шутить не захотелось и он будто пошëл по знакомой дороге чувств. Вот и приехало наказание от вселенной. Снова хочется реветь в подушку, рвать на себе волосы, и, блять, не понимать в этот раз всë хуже или лучше. Знать, что законы этого мира работают совсем не так, как он думал. Ему, в отличие от Картона и остальных, издевательства над другими людьми не прощали. Скорее отвечали тем же, но только в обëртке с надписью «любовь». Хотя пожаловаться на Тошу в этом смысле он не может. Вселенная дала нежную любовь, но невозможную. Чтоб Саша как следует помучился и согрелся своими чувствами одновременно. Как следует узнал, что значит слово «любить». А Тоша был таким хорошим. Любовь к нему светилась ярче и приятнее даже по сравнению с выбором в виде больной, но взаимностью с Ильëй. Хоть и этого второго варианта у Саши никогда не было. И глаза светились нежностью. От такого по венам шла не горящая любовь, а тëплая. Такая, что хотелось потрепать макушку волос и поцеловать в лоб, мягко проводя рукой по едва виднеющимся веснушкам. Эта возможность у него практически была. Антон давал и в пряди зарыться, и легонько пальцем по лицу провести. Да, только дружба, но Саше и этого было предостаточно. Можно сказать, что он безмерно счастлив только от одного факта, что с Тошей так можно. Со скрытой любовью, но с видимой нежностью. — Тошенька, пошли в майнкрафт поиграем? — ласково тянет он. — Или в роблоксе в тавере попрыгаем? — Чтоб я от злости долбанул свой телефон? — упрекающе спрашивает Тяночкин, вспоминая их прошлую игру. — Лучше пошли домики в майне строить, — спокойным голосом выбирает первый вариант. С ним было так умиротворëнно и приятно. От Саши не требовали ничего, только будь рядом, дай немного полежать на коленях и слегка потрепи волосы, пока Тоша напряжëнно тыкает на кнопки игры на телефоне. Поди с ним поиграй, шуточки пошути, чужую злость от проигрыша погаси. Конечно, их дружбу надо описывать более красочными словами, но в нынешней ситуации, когда тот тихо матерится, сжимая руки в кулаки, Саша скажет именно так. От него и правда ничего не требовали. Никаких вопросов о семье, родителях, можно ли к нему домой, где он учился до этого. Ни-че-го. И Собакин испытывал двоякие чувства от этого. Мозгами он, конечно, понимал, что тогда бы пришлось сильно врать, чего очень не хотелось. Но сердцу было жгуче больно от того факта, что Тоше-то по сути на его жизнь наплевать. Ему это вообще не интересно. А интересен только Сашин облик. Глупые шутки, длинный язык, забота и дружба с ним. Взаимная созависимость. Тяночкину будет плохо без него, Саше будет очень плохо без него. Хоть он и пытается себя убедить, что сможет найти замену. Не сможет. Грудь неприятно жгло даже от допущения такой мысли. Пока любит, не сможет. Всë время будут вспоминаться каштановые волосы и мягкость зелëных глаз. Не получится. Озвучивается в мыслях собственный приговор. Собакин, стиснув зубы, пытается прогнать эти вертящиеся на языке слова. Получится. Другого варианта у него просто нет. «Прости, мой милый А…» Его рука слабо дëргается, написанное имя на помятой бумажке выходит недостаточно красивым. «…Антоша.» Я тебя любил.