Повод

Послеобеденное солнце лениво ложилось на бетонные плиты дворов, отражаясь в выбоинах, затянутых лужами от вчерашнего дождя. Воздух пах гарью из ближайшей закусочной, пылью и разогретым асфальтом. Нориаки медленно катил коляску вдоль забора, потому что выезжать куда-то самому всё ещё было актом воли, а не привычкой. Он возвращался из библиотеки, рюкзак, полный книг, лежал на коленях. Внутри лежали книги по традиционной японской живописи и даже толстенький том о Рембрандте. Нориаки хотел собрать портфолио для поступления на художественный факультет. Они с Джотаро наконец определились с университетом, который подходил бы им обоим: в нём должна была быть как кафедра биологии, так и художественное направление. Это заняло месяцы поисков, звонков, отказов, молчаливых разочарований. Но теперь, впервые за долгое время, у них был план. И договорённость: провести всё лето в усердной подготовке к вступительным. Джотаро нужно было уйти из библиотеки раньше, поэтому он не мог не нахмуриться, когда увидел ту самую стопку книг, которую Нориаки планировал унести с собой домой. – Возьми такси. Ты же знаешь, что здесь не самая удобная дорога до твоего дома. Нориаки на это только покачал головой. – Я не ребёнок, сам справлюсь. А ты давай иди на тренировку, а то ругать будут. Джотаро ничего не оставалось кроме того, как просто довериться своему парню и дать ему свободу передвижения. Он не хотел быть тем, кто считает, что он не справиться самостоятельно. А Нориаки было нужно знать, что в него кто-то верит. Ведь за уверенным и гордым «сам справлюсь» скрывалось и кое что ещё. То, что красноволосый предпочитал не говорить вслух. ‎ Каждый поворот колёс давался не столько физическим усилием, ведь его руки окрепли за последние месяцы, сколько эмоциональной тяжестью. Город будто напоминал ему на каждом шагу: ты здесь лишний. Это не было злым умыслом, просто никто не думал о таких, как он. Вот дверь библиотеки, которую он не может открыть самостоятельно из-за тяжёлой стальной створки, из-за чего каждый раз ему приходится ждать пока кто-то, наконец, выйдет и придержит её для него. Вот тротуар с припаркованным велосипедом, который загораживал единственный проход. Вот парочка, которая, увидев его, резко свернула в сторону, будто он какой-то прокажённый. А впереди? за поворотом, лестница у входа в парк, где он иногда рисовал. Никакого пандуса. Никакого намёка, что кто-то когда-то подумал: а если сюда придёт человек на коляске? Нориаки сжимал ручки коляски чуть крепче. Он не злился. Злость давно выгорела. Он просто чувствовал как мир продолжает строиться без него. И потому каждый выезд даже в библиотеку был актом упрямства. Нориаки миновал перекрёсток у старой станции, где солнце ещё цеплялось за края рекламных щитов с новыми плакатами Seiko и Panasonic. Воздух был тяжёлым, но не от жары, а от тишины, которая бывает только в будние дни, когда офисные работники уже ушли домой, а школьники ещё не разбрелись по дворам. Он свернул в узкий переулок, привычный маршрут до дома. Здесь было тише, тени длиннее, а асфальт местами был покрыт трещинами, из которых пробивалась пырейная трава. Именно здесь он впервые заметил того кота: рыжий, в меру пушистый и с одним ухом. Он тогда сидел на бетонной плите у входа в заброшенную прачечную и смотрел на Нориаки оценивающим взглядом. Сегодня кот был там же, но не сидел, а дрожал, спрятавшись под кустом. Он прижимался к земле, хвост и ухо поджаты. Глаза широко раскрыты, как у существа, загнанного в угол. Нориаки замедлил коляску. Что-то было не так. И тут он услышал смех. Из-за угла вывалились трое подростков в школьной форме, но без галстуков, с закатанными по локоть рукавами и кедами, подошвы которых хлопали по асфальту в такт их издёвкам. Один нес пакет с пустыми банками, другой длинную палку, а третий просто тыкал пальцем и хохотал. – Ну давай же, котяра! Беги! Ты же такой шустрый! Один из них, высокий, с чёлкой, уложенной лаком, швырнул банку из-под Calpico прямо в куст. Банка ударилась о ствол дерева рядом с котом с глухим звуком, и тот рванул вбок, но наткнулся на палку, которой второй подросток уже преградил ему путь. – А вот и нет! От нас так просто не убежишь! Нориаки замер. Он знал этот тон. Знал эту игру. Когда-то, в школе, его тоже загоняли в угол. Не палкой, не банками, а словами, взглядами, вырванными страницами из тетради, обидными прозвищами. Но суть была та же: они чувствовали себя сильными, потому что кто-то по их мнению был слабее. Кот попытался прыгнуть через палку и тут же споткнулся, хромая на заднюю лапу. Он не мог бежать быстро. И это только раззадорило подростков. – О, смотри! Он калека! Как тот чувак в коляске у станции! – крикнул один, не зная, что тот самый «чувак»‎ сидит в десяти метрах за поворотом. Нориаки почувствовал, как внутри что-то щёлкнуло. Он медленно, без резких движений, перенёс рюкзак с колен на подлокотник коляски. Пальцы легли на ручки, а тело напряглось. Нориаки отпустил тормоз на один миг, чтобы коляска чуть сдвинулась вперёд, в зону видимости. И в тот же момент, из-за его спины, из самой тени между домами, вырвался Hierophant Green. Подростки обернулись и увидели Нориаки в коляске: хрупкого рыжеволосого юношу с рюкзаком. Он не выглядел опасно. Скорее даже… жалко? Именно поэтому их смех стал ещё громче. – О, это же тот самый! – крикнул высокий, тыча пальцем. – Может, и его банкой шмякнуть? Посмотрим, как заплачет! Они сделали шаг вперёд, и в тот момент Нориаки перестал сдерживать стенд. Нити Hierophant Green уже вились в воздухе, как паутина, невидимые для них, но осязаемые. Первый подросток вдруг начал задыхаться. Не от удара, а от ощущения, будто невидимая рука сжала его горло, отбирая воздух не несколько секунд. Он схватился за шею, глаза полезли на лоб. Второй почувствовал, как что-то обвивает его запястье: лёгкое, как шёлк, но неразрывное. Он попытался вырваться, но не смог пошевелиться, ведь изумрудные нити уже опоясывали всё его тело. А третий… Частичка Hierophant Green проникла в него, беря тело подростка под полный контроль. Он взял ту самую палку, которой не так давно травил несчастное животное, и начал колотить ею своего обездвиженного товарища. Нориаки не двигался. Он просто смотрел, как заставлял их чувствовать. Чувствовать, каково быть беспомощным, каково быть загнанным в угол. На мгновение в голове красноволосого вспыхнуло воспоминание о школьной медсестре, которую он убил из-за влия Дио. Нориаки испугался, что может потерять контроль, а потому отозвал Hierophant Green, тяжело дыша из-за нахлынувших воспоминаний. Подростки больше не смеялись. Они ползли на четвереньках прочь из этого двора. Прочь от странного парня на коляске. Нориаки глубоко выдохнул, руки дрожали. Он переборщил и знал это. Но… Он посмотрел на кота. Тот всё ещё дрожал в кустах. Не из-за подростков, а из-за него самого. Потому что ощутил силу и злость, окутавшую весь двор в момент, когда появился Какёин. – Ты в порядке? – прошептал он, настолько тихо, что, казалось, даже ветер не услышал. Кот моргнул. Но не двинулся. Тогда Нориаки сделал то, что никогда не делал раньше: он протянул руку вниз, к земле, ладонью вверх. – Иди сюда, – мягко сказал он. – Я не причиню вреда. Кот отшатнулся. Не резко. Он просто медленно отполз назад, в самую гущу куста, пока его почти не стало видно. Только глаза, два жёлтых уголька в тени, оставались прикованными к Нориаки. Тот опустил руку. – Конечно, зачем тебе идти к ещё более страшному дядьке… Он постоял ещё немного. Достал из рюкзака бутылку воды и сделал пару глотков. Потом неспешно, чтобы не пугать кота, развернул коляску и покатил в сторону улицы. Но не домой. В паре кварталах отсюда был маленький продуктовый магазин. Нориаки заехал внутрь, кивнул хозяину, проехал мимо полок с лапшой и соевым соусом и остановился у дальнего угла, где на нижней полке стояли банки с кошачьим кормом. Выбрав одну он покатил к кассе. – Это всё? – спросил хозяин, кладя банку в пакет. – Да, – ответил Нориаки. – Спасибо. – Решил завести кота? – Подумываю над этим… – честно проговорил красноволосый, слегка кланяясь в знак прощания. Вернувшись к двору, он не стал заезжать слишком близко. Остановился у края тротуара, где кот мог видеть его, но чувствовать безопасное расстояние. Затем с осторожностью, как будто обращался с хрустальным бокалом, он вынул банку, открыл её и выложил корм в мелкую картонную коробку, которая случайно оказалась в рюкзаке – остатки от пастели. Нориаки призвал свой стенд и с помощью его нитей осторожно отнёс еду к кусту. – Ешь, я ухожу. – проговорил парень почти беззвучно и покатил прочь. Только когда он уже свернул за угол, кот выбрался из куста. Он долго нюхал еду. Потом робко, настороженно начал есть. А Нориаки, катя коляску под вечерним небом Токио, чувствовал, как впервые за день внутри что-то отпускает. И всё благодаря маленькому жесту в сторону того, кто нуждался в его защите.

***

На следующий день Джотаро встретил Нориаки с дополнительных занятий по рисованию, которые последний посещал несколько раз в неделю. Солнце клонилось к закату, окрашивая улицы Токио в тёплые оттенки янтаря. Красноволосый держал на коленях папку с эскизами, о которых увлечённо рассказывал своему парню. Джотаро шёл рядом с сигаретой и рюкзаком за плечом, в котором кроме его собственных книг по биологии лежали художественные принадлежности Нориаки. – Давай зайдём в комбини? – неожиданно сказал Какёин, когда они почти миновали тот самый перекрёсток. – Пошли, – пожал плечами Куджо, докуривая сигарету. Они свернули. Магазин был почти пуст, только пожилая женщина выбирала маринованный имбирь у прилавка. Хозяин комбини кивнул, едва увидев их. – Что, ребятки, снова устраиваете киновечер? Сегодня привезли новые снэки! – приветливо окликнул их пожилой мужчина, протирая прилавок. – Боюсь, что не сегодня, – хихикнул Нориаки, катя коляску к дальнему углу магазина, где стояли банки с кошачьим кормом. – Но идея хорошая… – он на мгновение замер, будто вспомнил что-то, и, не оборачиваясь, добавил чуть тише. – ДжоДжо… есть планы на выходные? Джотаро, стоявший у полки с чипсами, медленно повернулся. – Зависит от обстоятельств. – Родители уезжают к тёте в Иокогаму. На два дня. Нориаки взял банку с сардинами, повертел в руках, потом поднял на Джотаро фиолетовые глаза, в которых уже плясали озорные огоньки, но за ними — едва уловимая тень тревоги. – Так что… если хочешь, можем позаниматься у меня. Потом кино или приставка. Отец недавно принёс кассеты из проката. – Они оставят тебя одного? – Джотаро приподнял бровь, голос стал чуть твёрже. – Кто сказал, что я буду один? – усмехнулся Нориаки, и в этом смехе было всё: вызов, ласка и старая, привычная уязвимость. Джотаро покачал головой, но уголки губ дрогнули. – Хитрый лис. – Господин, – вдруг обратился Нориаки к владельцу магазина, всё ещё не отводя взгляда от Джотаро. – У вас случайно не найдётся ненужной коробки? Плотной. Для… ну, скажем, для чего-то мягкого, но тяжёлого… – Сейчас посмотрю на складе. Что-то точно должно быть. – мужчина скрылся за занавеской норэн. Тогда Нориаки повернулся к Джотаро полностью. Голос стал тише, почти шёпотом, не из страха, а из привычки делить важное только с ним. – Я серьёзно. Отпросись у миссис Холи. Мы сможем спокойно подготовиться к экзаменам, потом посмотреть сумо, в субботу трансляция. Ну или заняться чем-нибудь ещё… – Он замялся, пальцы слегка сжали ручку коляски. Джотаро посмотрел на него долго. Потом шагнул ближе, наклонился и взял его за руку, сплетая пальцы. – Ты же знаешь, что мне не нужно разрешение матери. – А ты знаешь, что моя всё равно позвонит твоей, – с лёгким смешком сказал Нориаки и, как в детстве, лёгкими движениями начал дёргать край куртки Джотаро, будто зная, что тот никогда не оттолкнёт. – Тем более я уже сказал ей, что ты отпросился. – То есть ты соврал матери… а мне теперь тебя прикрывать? – хмыкнул Джотаро, но в глазах не осуждение, а нежность, прикрытая сдержанностью. – Именно! – Нориаки лучезарно улыбнулся. – Я знал, что ты поймёшь! Он замолчал на мгновение, потом добавил шёпотом, с той самой игривой дерзостью, что всегда заставляла Джотаро забывать про правила. – А теперь быстро целуй меня, пока господин не вернулся и не застукал нас. В этот момент из-за норэн раздался голос владельца магазина. – Нашёл! Коробка от стирального порошка: прочная, почти новая! Нориаки тут же отпустил куртку, сел ровнее, и надел привычную маску. Но Джотаро видел: в его глазах всё ещё горел огонёк. К банке сардин уже ближе к кассе добавился небольшой плед, который Нориаки заприметил ещё вчера. Владелец комбини усмехнулся, взглянув на покупки. – То есть новый сосед всё-таки появился? – Почти… – спокойно ответил Нориаки. – Тогда… – старик на мгновение задумался, потом протянул сверху ещё одну банку поменьше, с паштетом. – Передадите от меня своему новому другу. – Спасибо, – смущённо ответил красноволосый. На улице уже сгущались сумерки. Джотаро нес пакет в одной руке, а второй незаметно, но крепко придерживал коляску сзади, помогая преодолеть неровный бордюр. Нориаки молчал дольше обычного после того, как они покинули магазин. А потом, неглядя на Джотаро, проговорил. – Вчера я снова видел того кота… Который с одним ухом, я тебе как-то рассказывал. – Ага. – коротко кивнул Джотаро. – Ты всё-таки решился к нему подойти? – Да… Но он немного меня боится. – Почему? Ты вроде рассказывал, что он вполне охотно к тебе выходил. Нориаки пожал плечами, пальцы слегка сжали ручки коляски. – Пара подростков решила потренироваться метать банки. В него. Я их… прогнал. Джотаро услышал еле уловимую дрожь в голосе парня. Он не остановился и не повернулся. Но шаг замедлился на долю секунды, почти незаметно. – Прогнал, – повторил он, и в этом слове не было вопроса, только понимание. Брюнет прекрасно знал характер Нориаки. Знал, каким безжалостным он может быть к своим врагам. Но Джотаро не спросил, как именно он прогнал подростков. Не спросил, что тот сказал или сделал. Потому что если бы Нориаки хотел рассказать, то рассказал бы. А раз он молчит… – Надеюсь, что они больше не вернутся. – коротко проговорил Джотаро. – Не вернутся… – тихо ответил Нориаки. Джотаро кивнул. Больше ничего не сказал. Он просто перехватил пакет поудобнее и чуть приблизился, чтобы коляска не зацепила выступающий край бордюра. А в тишине между ними, в шорохе колёс и далёком гудке поезда, повисло то, что не требовало слов: доверие. – Ты думаешь, он подойдёт? – спросил брюнет, когда они свернули в переулок. – Не знаю, – честно ответил Нориаки. – Думаю, ему нужно немного… Привыкнуть ко мне. – Джотаро кивнул. Они остановились у куста. Куджо молча достал коробку, положил в внутрь плед и поставил паштет с сардинами рядом. – На вид уютно. – Джотаро посмотрел на парня, лазурные глаза в полумраке казались почти чёрными. – Спасибо, – тихо проговорил красноволосый, поправляя очки.

***

Утро было прохладным. Таким, как бывает в Токио в начале июня: небо чистое, но не яркое, воздух напоён запахом мокрого асфальта и цветущего жасмина. Первые лучи солнца только начали проникать сквозь кроны платанов, отбрасывая длинные тени от колёс коляски и шагов Джотаро. Они пришли пораньше. Занятия начинались только в десять, но Нориаки настоял. – Хочу проведать нашего пушистого… Бродягу. Он не сказал «друга», ещё не смел. Но в голосе звучало что-то тёплое, почти детское: ожидание, которое стыдно признавать, но невозможно скрыть. Когда они свернули в узкий переулок между двух жилых домов с облупившейся штукатуркой и заросшими плющом балконами, Нориаки замедлил коляску, почти до полной остановки. Он не хотел разрушить хрупкость момента. И тогда он увидел, как кустом, в полутени, где вчера лежала пустая картонная коробка, теперь что-то дышало. Кот свернулся клубком прямо на пледе, том самом, что они купили прошлым вечером. Он спал глубоко, безмятежно: хвост прижат к боку, лапы аккуратно подобраны под грудь, ухо чуть опущено, будто во сне он наконец-то перестал слушать, не опасаясь угрозы. На мгновение Нориаки не мог двинуться. Не потому что коляска застряла, а потому что сердце билось слишком громко, и он боялся нарушить это утро, эту тишину, это первое настоящее «да» от существа, которое пару дней назад боялось его. Джотаро остановился рядом. Руки в карманах джинсовой куртки, плечи слегка опущены от утренней прохлады. Но его взгляд был прикован не к коту, а к Нориаки. Он видел, как тот сжал губы, как пальцы на ручках коляски слегка дрогнули не от усталости, а от сдержанной волны облегчения, которую нельзя выразить словами. – Ещё пара банок сардин, и он прыгнет к тебе на колени, – тихо сказал Джотаро, и в его голосе не было насмешки. Нориаки не ответил. Он просто усмехнулся: тонко, беззвучно, – и кивнул, не отводя глаз от кота. Джотаро достал из кармана маленькую жестяную банку, открыл её и молча поставил недалеко от коробки. Нориаки благодарно кивнул. Потом медленно, как будто боясь спугнуть не только кота, но и саму возможность этого утра, развернул коляску. – Пора, – сказал он, и голос звучал твёрже, чем обычно. – Занятия ждут. Джотаро шагнул вперёд, легко положил ладонь на спинку коляски, но не чтобы вести, а чтобы идти рядом. Они двинулись вперёд по узкому переулку, оставляя за спиной маленький островок тепла под кустом. Кот не проснулся, продолжая свой безмятежный сон. А за углом, под лучами утреннего солнца, два парня: один на коляске, другой с рюкзаком за плечом, – шли на занятия, не торопясь, не оглядываясь. Оба чувствовали: сегодня будет хороший день.

***

Субботним утром родители Нориаки уехали в Иокогаму, оставив записку, деньги и его любимый мисо-суп на плите. Сам он проснулся позже обычного: без будильника, без тревожного рывка. Солнце уже стелилось по полу тонкими полосами, проникая сквозь жалюзи, а в комнате пахло хлопком, сном и остатками вчерашнего дождя, впитавшегося в доски. Он лежал, не открывая глаз, чувствуя, как тело всё ещё принадлежит ночи: мышцы расслаблены, дыхание ровное. Волосы растрёпаны, прилипли ко лбу; одна рука вытянута вдоль тела, другая под щекой, как у ребёнка. Он потянулся медленно, с лёгким вздохом, и только тогда открыл глаза. Фиолетовые радужки, ещё сонные, скользнули по потолку, по плакатам, развешанным в комнате, по краю коляски, стоящей у кровати. Первые минуты утра были его. Только его. Нориаки не спешил. Спустил ноги на пол, чтобы почувствовать прохладу половиц. Потом, привычным движением, перенёс тело в коляску. В ванной он умылся прохладной водой, провёл рукой по лицу, посмотрел на своё отражение в зеркале: сонные глаза, тени под ними, но взгляд был живым. На кухне уже пахло утром: мисо-суп, оставленный родителями, слегка парил под крышкой. Нориаки разогрел его, добавил немного тофу и зелёного лука. Налил себе чай и сел за стол, ещё сонно потирая глаза. Он ел не торопясь, наслаждаясь тишиной этого утра. И только тогда заметил записку, приколотую к холодильнику магнитом: «Не ешьте одни снэки, не засиживайтесь до утра. Вернёмся в понедельник. Твои мама и папа». ‎Нориаки усмехнулся, сворачивая записку. Он знал, как им тяжело оставлять его одного. Но с ним будет Джотаро, а значит всё будет в порядке. Нориаки допил чай, аккуратно поставил посуду в раковину и покатил в спальню переодеваться. Сегодня их день, и он хотел выглядеть так, будто ничего не ждал. Хотя сердце уже билось быстрее. Ровно в одиннадцать часов в дверь позвонили. Нориаки уже ждал. Он сидел в гостиной, листая книги с работами известных японских художников, но глаза всё время скользили к окну, точнее к узкой улочке, где должен был появиться он. Когда раздался звонок, то Нориаки медленно отложил альбом, поправил рубашку и покатил к прихожей. За дверью стоял Джотаро. На нём были свободные тёмные джинсы, потёртые чёрные кеды Converse и простая белая футболка, облегающая силуэт. Поверх была надета расстёгнутая джинсовая куртка: старая, с выцветшими локтями и карманами, набитыми всяким. Его волосы, как всегда, были слегка небрежны. Несколько прядей падали на лоб, касаясь бровей, что сейчас слегка приподнялись, когда он увидел своего парня. Нориаки же был полной цветовой противоположностью Джотаро: свободные зелёные штаны, кремовая рубашка в полоску и белая безрукавка под ней. Его волосы, казалось, были растрёпаны сильнее обычного: наспех подняты к макушке и перевязаны первой попавшейся резинкой, из-за чего упрямые рыжие пряди то и дело выбивались из причёски и лезли на лицо. Он недавно подстригся и ещё не научился существовать с новой длиной. – По тебе можно сверять часы. – с улыбкой сказал Нориаки, пропуская брюнета в дом. На мгновение они просто смотрели друг на друга: не как друзья, не как одноклассники, а как те, кто знает друг друга лучше всего. – Ты уже ел? – спросил Джотаро, снимая обувь. – А если нет, то ты покормишь меня с ложечки? – усмехнулся Нориаки, не отводя взгляд от человека напротив. Джотаро поднял глаза. Их лазурь была такой же ясной, как небо над Токио этим утром. – У меня есть выбор? – сказал он и, бросив джинсовку на вешалку, подошёл ближе. Он не стал целовать его сразу. Сначала положил руку на подлокотник коляски, легко касаясь логтей. Потом почти невесомо коснулся волос, убирая волнистые пряди со лба. И только потом – губы. Когда они отстранились, Джотаро прошептал: – Ну так что, мне покормить тебя с ложечки? Нориаки чуть улыбнулся, но так, что глаза засветились. – Кажется, нам лучше засесть за подготовку. Покормишь меня с ложечки завтра утром. Он развернул коляску, направляясь в гостиную. Джотаро пошёл за ним, и в прихожей остался только запах его одеколона – лёгкий, древесный с примесью табака. После обеда солнце вышло из-за утренних облаков, и воздух стал таким тёплым, что пыль на старых досках террасы заискрилась, как мелкий песок. Нориаки открыл дверь, ведущую во внутренний дворик: узкий, заросший плющом и бамбуком, с каменной плиткой и старой скамьёй под японской сливой. Здесь, за стеной соседского дома, было тихо: ни машин, ни голосов, только жужжание насекомых и лёгкий шелест листьев. – Погода такая хорошая, что хочется позаниматься здесь. – сказал он, выкатывая коляску на террасу. – Согласен. – кивнул Джотаро, неся за спиной рюкзак, в руках был плед, которым они планировали застелить доски, чтобы сесть на них. Он устроился на земле, прислонившись спиной к колесу коляски, потому что так было удобно. Нориаки улыбнулся, но не сказал ничего. Просто раскрыл мольберт, закрепил лист плотной акварельной бумаги и взял в руки карандаш. Джотаро достал учебники: толстый том по биологии с закладками из старых билетов на метро и тетрадь, исписанную его чётким, чуть угловатым почерком. Он открыл нужный раздел, но задержал взгляд не на содержимом книги, а на Нориаки: на том, как тот слегка прикусывает губу, рисуя контур, как его пальцы, испачканные карандашом, двигаются с уверенностью, которой ещё год назад не было. – Ты уже выбрал тему для портфолио? – спросил он, открывая тетрадь с заданиями. – Да… – ответил Нориаки, не поднимая глаз. – Хочу сделать серию работ о маленьких поводах, которые заставляют нас жить. Джотаро усмехнулся, вернулся к учебнику. Но через минуту снова заговорил. – Это не… Слишком личное для тебя? – Мне хочется создать что-то очень честное… А для этого оно должно быть личным. Джотаро молча кивнул. Потом, не говоря ни слова, потянулся и легонько сжал его колено поверх ткани штанов. Они снова погрузились в работу. Солнце двигалось по небу. Тени удлинились. Нориаки стирал и добавлял фрагменты. Линии становились живыми, объёмными. Джотаро решал задачи, но каждые десять минут бросал взгляд на Нориаки: на изгиб шеи, на кончики пальцев, на то, как солнечный свет играет в его огненных волосах. В какой-то момент Нориаки почувствовал этот взгляд. – Ты не можешь сосредоточиться? – спросил он, не оборачиваясь. – Могу. Просто… ты красив, когда рисуешь. Нориаки едва заметно покраснел, но Джотаро увидел. – Ты меня смущаешь. – Я знаю. Они тихо рассмеялись, почти шёпотом, как будто боялись нарушить покой двора. Когда стало жарко, Джотаро встал, налил два стакана холодного чая и протянул один Нориаки. Их пальцы коснулись и на мгновение всё вокруг замерло в их простом желании быть ближе. Где-то вдалеке зазвонил велосипедный звонок, а они так и остались под солнцем, в тишине, в любви, которая не требует слов. Вечер застал их на диване в гостиной. За окном сгущались сумерки, а в комнате горел только маленький настольный светильник: мягкий, тёплый, как закат. По телевизору шла трансляция сумо: два рикиси, огромные, как горы, медленно кружили друг вокруг друга в дохё, сотрясая пол даже сквозь экран. – Ставлю на то, что вон тот проиграет, – сказал Нориаки, не отрываясь от экрана, прижавшись спиной к груди Джотаро, который сидел за ним на полу, обнимая его сзади. – Почему? – хмыкнул Джотаро, губами касаясь мочки его уха. – Он же весит как бетономешалка, да и техника у него лучше. – Он как-будто нервничает… Может плохое состояние, может просто не уверен в себе. Джотаро фыркнул, но прижал его ближе, одной рукой обхватив талию, другой лениво перебирая пальцы Нориаки в своих. Они вернулись с прогулки к коту час назад. Тот теперь не просто принимал еду, а вышел им навстречу, сел у края коробки и даже махнул хвостом, когда Джотаро протянул руку. Теперь, дома, уставшие, но довольные, они просто наслаждались друг другом. – Ты весь день пялишься на меня, – вдруг сказал Нориаки, не поворачиваясь. – Потому что ты красивый. В следующее мгновение Джотаро повернул его лицо к себе, и поцелуй был не нежный, как утром, а страстный, требовательный, почти голодный. Пальцы Нориаки впились в его футболку, колени чуть дрогнули, и он чуть не опрокинул чашку с чаем, стоявшую на столике. – Осторожно, – пробасил Джотаро, отстраняясь. – Твоя мать убьёт меня, если мы устроим беспорядок. – А ты вали всё на меня, – парировал Нориаки, всё ещё прерывисто дыша. Они снова прижались друг к другу. Джотаро погладил его по руке, потом медленно, почти неуверенно провёл ладонью по бедру. – Можно? – прошептал он. Нориаки кивнул, глядя прямо в его глаза. Джотаро осторожно провёл пальцами по внутренней стороне бедра не спеша, давая возможность остановить. Но Нориаки только наклонил голову назад, прижавшись затылком к его плечу: – Клянусь, если ты просто меня дразнишь… Они не спешили. Это был не жар, а растущее тепло, как пламя в камине, которое не бушует, а согревает. Руки исследовали друг друга через ткань, губы находили новые точки на шее, на скуле, на запястье. В какой-то момент Нориаки обернулся и устроился прямо напротив Джотаро, на его коленях. Их взгляды встретились. – Я хочу тебя… – прошептал Нориаки. – Всего. Сейчас. Джотаро не ответил сразу. Он просто провёл тыльной стороной ладони по его щеке, от виска до подбородка, с такой нежностью, что Нориаки чуть не задрожал. – Я тоже, – сказал он тихо. – Но… есть кое-что, о чём я хочу спросить. Нориаки замер. Он знал, о чём речь. – Нори… можно мне… посмотреть на тебя? Всего. – он сделал паузу, голос стал мягче. – Позволь мне увидеть шрам. Позволь коснуться. Поцеловать. Нориаки не ответил сразу. Он опустил взгляд, пальцы слегка дрожали. – Я… не смотрю на него и сам, – прошептал он. – Даже в зеркале. Мне кажется… он заставляет меня возвращаться туда. – Нориаки замолчал, затем продолжил голосом, почти лишённым звука. – Иногда, когда я касаюсь его… мне кажется, что я снова слышу его смех. Вкус крови во рту… Джотаро не прервал. Он просто переплёл свои пальцы с его, молча давая понять: я слушаю, я здесь, я не уйду. – Я не ненавижу шрам за то, как он выглядит, – продолжил Нориаки. – Я ненавижу его за то, что он заставляет меня вспоминать. Он наконец посмотрел на Джотаро. Глаза блестели, но не от слёз. От страха, который он, наконец, назвал по имени. – Поэтому я не смотрю на него. Не трогаю. Потому что боюсь… что если вспомню всё слишком чётко, то снова окажусь там. И на этот раз… ты не сможешь меня вытащить. – Ты никогда не был там один, – сказал он твёрдо. – Даже тогда… И если ты позволишь… я хочу быть тем, кто закроет эту дверь. Не навсегда. Но настолько, чтобы ты мог жить дальше. Чтобы ты знал: ты здесь, ты жив. И ты – мой. Нориаки долго смотрел на него. Потом, едва заметно, кивнул. – Хорошо… Медленно, с невероятной осторожностью, Джотаро поднял край белой майки и увидел шрам. Он простирался от самой груди почти до таза: широкий, плотный, с бледно-розовыми и белыми полосами, как будто тело пыталось сшить себя заново, но не нашло как сделать это правильно. Брюнет не отвёл глаз, не сглотнул, не поморщился. Он наклонился и поцеловал шрам. Потом его пальцы начали скользить по грубой коже медленно, бережно, с обожанием. Нориаки сидел, закрыв глаза. – Тебе… правда нормально на это смотреть? – спросил он дрожащим голосом. – Нори… Знаешь, чего я правда боюсь? – спросил Джотаро, не переставая гладить. – Что однажды ты перестанешь верить, как сильно я тебя люблю. Он поднял глаза но не на лицо Нориаки, а на его руку, и взял её в свою. – Я люблю тебя, Нори. И этот шрам… он часть твоей истории. Нашей истории. Ты жив – и это самое прекрасное. Нориаки наконец открыл глаза, слегка наклонился вперёд и поцеловал Джотаро: глубоко, долго, с благодарностью, с желанием. С доверием, которое, наконец, стало сильнее страха. За окном зажглись фонари. В доме было тихо, тепло, уютно. А двое парней продолжали утопать в друг друге.

***

Понедельник встретил Токио дождём, который лил с утра и не унимался до самого вечера. Небо висело низко, серое, размытое, а улицы превратились в зеркала, отражающие огни фонарей и силуэты прохожих, спешащих под зонтами. Нориаки вернулся из студии поздно. Занятия затянулись: преподавательница задержала его, чтобы обсудить композицию нового эскиза для его портфолио. Он не возражал. Ему нравилось, когда в нём видели не инвалида, а художника. Коляска тихо катилась по мокрому асфальту, колёса шуршали. Нориаки не сразу заметил, что кто-то следует за ним. Сначала лёгкий шорох в кустах у дороги. Потом тень в отражении лужи. А потом мягкое «мяу», почти робкое, сквозь шум дождя. Он остановился. Из-за угла вышел кот. Тот самый: рыжий, с одним ухом и хромающей лапой. Весь мокрый. Он просто стоял в нескольких шагах, смотрел прямо на Нориаки и ждал. Красноволосый чуть улыбнулся, сердце сжалось от тепла. – Ты серьёзно? – прошептал он. – Ты же знаешь, что я не могу просто взять тебя и унести... Кот не отвёл взгляд. Только сделал шаг вперёд. – Он идёт за тобой с самого двора. Глубокий, спокойный голос, знакомый до дрожи в костях. Нориаки обернулся. Под навесом у ближайшего магазина, прислонившись к стене, стоял Джотаро. Без зонта. В той же джинсовой куртке, что и в выходные, с рюкзаком за плечом и чашкой кофе в руке, уже, наверное, холодного. Волосы слегка прилипли ко лбу от дождя, но он не выглядел раздражённым. Только усталым и довольным как всегда, когда видел Нориаки. – Ты… как ты здесь? – удивился Нориаки, хотя сам уже знал ответ. – Я почти всегда здесь, – сказал Джотаро, подходя ближе. – С тех пор как ты начал ездить один. Просто не показываюсь. – он усмехнулся, но в глазах читалось беспокойство, прикрытое заботой. – Так что, забираешь этого бродягу? – Джотаро кивнул на кота. – Я… Не уверен… – Нориаки опустил глаза, смотря на своего пушистого друга. – Ты и так уже о нём заботишься. – брюнет подошёл к коту и аккуратно поднял на руки, укладывая его на колени Нориаки. Не долго думая красноволосый спрятал кота под свой плащ. – Вот и всё. Теперь у тебя официально два зависящих от тебя существа: я и кот. Нориаки рассмеялся по-настоящему, впервые за день. – Ты не зависимый. Ты просто… упрямый. – Не упрямей тебя. Они покатили в сторону дома: Джотаро шёл рядом, одной рукой держа рюкзак, другой лёгко касался спинке коляски, как всегда. Дождь усилился, но им было не холодно. У дома Нориаки Джотаро помог ему заехать к прихожую, а сам остался на крыльце, стягивая мокрую куртку. – Ты не зайдёшь? – спросил Нориаки. – Зайду. Но сначала… Он шагнул ближе, обнял его так крепко, как будто хотел впитать в себя весь дождь, всю усталость, весь страх этого дня. – Я горжусь тобой, – прошептал он в волосы. – Каждый день. Нориаки прижался к его груди. – Спасибо… Это всё благодаря тебе… – он взял Джотаро за руку, его пальцы были холодными от дождя. – Пойдём внутрь. Мама приготовила ужин и… Я не хочу опрадываться за кота в одиночку. Джотаро ничего не ответил, только улыбнулся. Они вошли в дом втроём. Тёплый воздух обволок их сразу: запах мисо-супа, жареной рыбы, имбиря и рисовых пирожков, любимых Нориаки. Но теперь к этому всему примешивался ещё один аромат: мокрая шерсть, запах улицы и дождя, который кот принёс с собой. Из кухни в фартуке, с полотенцем в руках вышла мама Нориаки. Увидела сына женщина улыбнулась… и тут же застыла, заметив пушистого гостя на его руках. – Нориаки… – начала она, и в голосе не было гнева, только осторожное недоумение. – Это кот, за которым я присматривал… Я разве не рассказывал? – Нет… – В любом случае он шёл за мной всю дорогу под дождём, не мог же я оставить его на улице. Мама посмотрела на кота. Тот, к её удивлению, не спрятался. Он просто сел, поджал хвост, поднял морду и мяукнул. Женщина вздохнула. – Ладно… Если отец тоже будет не против. – Но ведь в этой семье последнее слово всегда было за тобой… – увидев строгий взгляд матери, Нориаки решил заткнуться, пока его не выгнали на улицу вместе с котом. Джотаро, всё ещё стоя у порога, кашлянул. – Ну, я пойду… – Никуда ты не пойдёшь, – перебила его мать Нориаки, направляясь на кухню. – Ужин почти готов. И я уже позвонила Холи и сказала, что ты поешь у нас. Джотаро на секунду закрыл глаза. – Конечно вы уже позвонили. Нориаки потянул его за рукав. – Оставайся. Пожалуйста. – и чуть тише добавил. – Ты же обещал быть соучастником. Джотаро посмотрел на него, потом на кота, который уже начал вылизывать лапу. И усмехнулся. – Ладно. Но если мне придётся забрать его к себе… Пока мать Нориаки разогревала ужин, они с Джотаро помогли коту обсохнуть: завернули в старое полотенце, аккуратно промокнули шерсть. Кот не сопротивлялся. Даже замурлыкал, когда Джотаро почесал за ухом. За ужином было шумно, тепло, по-домашнему. Отец семейства вернулся с работы, немного удивился новому жителю, но только хмыкнул. – Ну… Зато нам будет тут не так грустно, когда Нориаки поступит в университет. А позже, когда родители ушли в гостиную, а кот устроился спать на диване в гостиной, Нориаки и Джотаро вышли на террасу, несмотря на дождь. – Я думал, что после всего… мне никогда не будет так… нормально. Так просто. Дом. Родители. Ужин. Кот. Ты. Джотаро ничего не ответил, только сильнее сжал бледную ладонь. Они молчали, слушая шум дождя и далёкий гул ночного Токио.