Мешая ваниль и табак...

— И вы, типо, серьёзно считаете это лучшим фильмом за год? Да бросьте, это… — Илья прерывается. Перед ним двое котов очень громко визжат и цапаются. Не самое удачное время для встречи такого, хотя Муромов отключает мобильник и подходит ближе. Получится ли разнять этих неугомонных ребят? Кот слева начинает шипеть, отходя от другого кота назад. Они оба взъерошены, грязны и злы. Назовём левого Филей, а правого — Илей. Филя только начинает уходить подальше, как Иля набегает вновь. Забавное зрелище, если забыть, что они друг друга знатно помучили, нещадно размахивая когтями. — Да, дружище, не успел ты сбавить обороты, — Илья гладит кота «Филю», а потом опускает его ровно там, где заканчивается прошлая улица. У Муромова теперь ярко-красная полоска на ладони — царапинка, небольшое следствие чужой стычки.

***

Муромов торопливо пересекает дорогу, не выпуская телефон из рук. Остаётся около пяти-шести минут до начала урока, а дом репетитора в десяти минутах ходьбы. Шаг приходится сменить на лёгкий бег, пускай школьник и не блещет спортивными достижениями. У Ильи было несколько репетиторов: один по английскому, другой по математике, и ещё один. Все они, скорее всего, нужны были даже не ему, а его маме для покоя души. Ей было сложно вмешиваться в процесс, но обеспечить его существование и просить отчёты от классного руководителя и тех же репетиторов она не ленилась и ни капли не смущалась. Мешало ли это? Муромов — заядлый ученик до мозга костей. Он в первую очередь школьный ябеда, во вторую — зубрилка (может, немного), но не сказать, что он был прямо отличник, как один из Сменкиных или ***. И нет, очки он не носит, и оценки у него не все идеальные. Но место для синдрома отличника в нём нашлось: корить себя за неидеальности он умеет, пускай этот идеал и не был его желанием. Илья снимает свой шарф, аккуратно скидывает сумку с плеч, вешает вещи. Он набирает в лёгкие воздуха так охотно, желая скорее набраться сил говорить, что не слышит, как его о чём-то спрашивают. Неловко будет так по-идиотски тратить минуты от урока, пока тебе смотрят прямо в душу. Муромов не любил казаться странным (в школе достаточно любителей так его кличить), и в особый список того, что ему не нравится, входили и его репетиторы. Излишество, сплошное «дисциплина, труд, опрятность» — всё это его душило изо дня в день, пока он бежал вслед за каким-то странным идеалом, который его даже не интересовал. Хотя, возможно, это что-то стало его новым «Я». И вот, вдруг с каждым из репетиторов приходится следить за лицом, словами — мало ли что они рассказывают матери? Не хочется её позорить, расстраивать. Муромов аккуратно выводит буквы, вспоминая всевозможные правила. Он любит свою маму. Она его кормит и одевает, она тратит на него деньги и иногда целует в макушку, пока думает, что он спит. Муромова любит его, она нежная с ним и добрая. В ней всё идеально: она пример отличной матери, которая с заботой готовит тебе утром оладья; она не забывает о твоих интересах, спрашивая, нужно ли тебе купить новую книгу; она, чёрт возьми, делает всё. С малых лет Илья помнит, как она вкручивает лампочки в люстры, как несёт тяжёлые пакеты, как плачет в прихожей, пока думает, что он спит. И, возможно, единственный «изъян» — это желание вырастить идеал. Какую-то несуществующую материю, которая учится только на пятёрки, слушается во всём и ни в коем случае ни с кем не спорит, не дерётся, и за что ни берётся — то делает на отлично. Она хочет от Ильи больше, чем он может дать, и он чувствует ответственность. Чувствует, как сильно это на него давит, и как он не может ей отказать. У Муромова заканчиваются чернила в ручке, и он тянется за новой в пенал. А что, если других ручек нет и восполнить чернила невозможно? Где эта грань, этот предел человеческого терпения, сил и возможностей? — Вы закончили? — репетитор прерывает весь ход мыслей, приводя ученика в реальность, — положите в синюю папку, как допишете. Я думаю, что на сегодня всё, — женщина встаёт из-за стола, — и передайте своей матери, что следующее занятие будет только через две недели, у меня отпуск. Школьник молча кивает, вписывая последний ответ в своей работе. Время пролетело так быстро, что он не понял, когда это за ним успела хлопнуть дверь и как это он вдруг стоял, обутый и собранный, на улице. Ветер опять проходит сквозь пряди волос. На улице так хорошо, что дышать сложно: голову кружит от количества пространства и неприятной тишины. Да, всё-таки Муромов любил, когда люди шумели, что иронично для школьного ябеды.

***

— Нет, Фил, я хочу карамельный латте с печеньем, а не твой вонючий американо, — Кира ловко заправляет прядь волос за ухо, облокачиваясь о стойку. Филипп с недавних пор перебрался из кафешки в кофейню: ему понравился запах карамели и то, как можно лить друзьям горький американо, зная, что они не пожалуются, ведь пожалеют друга. И, может, немного понравились те пятнадцать минут на перекур и подмигивания красоткам. Ну или может то, что можно получать оплату и чаевые чаще, чем на той работе рядом со школой. — Ну-ну, подруга, а я ведь мог бы так постараться для тебя, — драматично, аж всплакнуть можно. Сегодня он одет в своё худи и те штаны, что захватил из дома. Черных доволен, ведь смог стащить шоколадку и запить её горячим чаем. Совсем близко веет запахом его чаевых за сегодня, и там же запах еды, которую он съест. Приход Киры и её сверлящие глаза немного смущали работящего школьника, который параллельно переписывал алгебру с известного всем сайта. Сегодня Черных ещё и ручку с места работы стащит. — Никогда не поверю, что кто-то серьёзно пьёт поганый американо, когда есть это, — Сменкина с довольным лицом качает ногами, сидя на высоком стуле. — Кто-то не ждёт сахарную кому, вот и давятся «поганым американо», — протирает очередной раз свою рабочую зону. Час пик ещё не близок, говорить с Кирой и обслуживать более редкий наплыв посетителей несложно. — Слушай, тебе скоро должны заплатить, да? — О, да, сегодня уже есть чаевые. К ночи разбогатею, а через два-три дня получу аванс, — пожимает плечами. — Что ж, раз такое дело, возможно мне и не придётся отдать одну из своих тоналок тебе, не так ли? — она аккуратно тычет пальцами в крышку своего латте, поднимая глаза на друга. Кажется, Черных удивлён, или может Кира даже застала его врасплох, что остаётся лишь усмехнуться. Ей не хочется влезать так грубо, не хочется, чтобы он внезапно закрылся. — О, поверь, Муромов мне уже душевно обещал одолжить свою, если попрошу, — он посмеивается, — столкнулись по пути в школу, скрасил мой день до необычайно ярких красок. — Ты смеёшься, — заключает Кира, не сводя глаз с чужих, — ты думаешь, я тоже посмеюсь. И это забавно, конечно, что ты утер ему нос своими колкостями. Но иногда важно положиться на кого-то, — она мотает головой, возможно, не зная, как изложиться, — в плане, ты можешь это сделать. Приходи завтра на ужин, Вик будет очень рад, и мама тоже… И я тоже, — Сменкина видит, как ему становится неловко, видит, как он невзначай трёт края своей одежды, — если уж и побил кого-то в переулках, мог бы похвастаться этим, — она смеётся. Возможно, это всё, что сейчас в её силах. Или наоборот — это лишнее беспокойство и глупые предположения. При любом раскладе, за Филиппа сложно не беспокоиться. Он не делится особо событиями жизни, не рассказывает о семье, оставляя краткие «нужно поторопиться» или «сорян, меня ждут», «кое-кто сегодня не в духе», и никогда не зовёт к себе в гости. Хотя это вовсе не в стиле Черных — того Черных, у которого рот не затыкается при удачной стычке с Муромовым, у которого из молчания — минута размышлений, которые он порой говорит вслух. Любой из их компании был в комнате друга лишь раза три за всю долгую дружбу, и в каждый из этих разов дома не было ни единой души, кроме самого Филиппа. И до Сменкиной это, возможно, не сразу дошло.

***

— Думал встречу другого приятеля, которого оставил у этой улицы, — Муромов протягивает ладонь и гладит кота. — А я не думала, что встречу тут двух приятелей сразу, — Сменкина поправляет свисающую сумку, доставая из неё кошачий корм, — если тебя, конечно, можно таковым назвать. — Как знать, Кира, — он ловит руками корм, который девушка подкидывает. Открывая упаковку, он выдавливает еду коту. — Любишь котов? Или может тебе нравятся вечерние прогулки на темной улочке? Не боишься? — После репетитора домой иду, — Илья поглаживает кота, который с радостью ест, — не думал, что ты любишь колкости в сторону бедных трудяжек-учеников, — он легко посмеивается. — О, нет, что ты! Люблю припомнить должки за бедных неучей-борцов, — девушка подходит ближе, так же опускаясь к асфальту, чтобы лучше видеть кота. Иля с большим удовольствием доедает корм, облизывая свои лапки. Никто из присутствующих не нарушает тишину, пока мимо не проезжает ещё одна машина. — Мне нужно домой, — Илья встаёт с места, убирая руки в карманы, — уроки ещё делать. — Заучка ни минуты не может без домашки? — дразнит Сменкина, проходя ближе к однокласснику, — не дури с Филом лишний раз, он сегодня великодушно упомянул твою щедрость, не говоря плохих слов, — она уходит с этими словами, оставляя Муромова с мяуканьем кота. — О, конечно, великодушный и злой Черных оказывается ещё и щедро материл меня ранее, Иля! — парень выдыхает, оставляя кота одного.

***

Дома пахнет ванилью и немного алкоголем. Парень очень тихо разувается, снимает куртку и идёт на кухню. Дома тихо, везде выключен свет, а на столе стоит тарелка с нарезкой фруктов. Конечно, Фил закидывает себе в рот пару долек манго и мандаринов. Он осторожно открывает холодильник и забирает оттуда молочный коктейль — уж такое ему должны простить. Филипп предельно осторожно проходит комнату родителей, ощущает спокойствие от того, что оказался в своей берлоге и облегчённо падает на кровать. Тяжесть потихоньку сходит с плеч. Сменив одежду и собрав рюкзак на завтра, Черных считает все свои чаевые. Он решает спрятать половину в подоконник, а половину кладёт в рюкзак. Дома очень тихо и тепло: никто не докучает, коты за окном не кричат, и даже живот не урчит. Черных осматривает свои руки и ноги, видя, как покраснения немного сошли на менее яркие оттенки. Конечно, после насыщенного дня уже нет сил делать что-то, помимо глубокого сна, разумеется, но школьник с удовольствием открывает соцсети. Читает сообщения в чатике с друзьями, смотрит сообщения в группе класса и даже постит фотку с работы на страничку, приписав: «Стримов пока не будет, оттягиваюсь с запахом кофе». Так легко, будто бы отменяет стримы не из-за болящего тела и глючащей мышки. Будто не из-за отсутствия возможности вообще включить компьютер лишний раз. И что забавно, первый лайк прилетает с аккаунта рыжей бестии. — Хох, Муромов, а ты, оказывается, мой фанат, — шепчет для себя парень, будто позволяя себе ещё больше расслабиться. Фил делает скрин и кидает его в группу с друзьями: «чек, ябеда теперь мой фанат». [Арт]: клянусь, каждый твой подписчик это его аккаунты, он просто забыл, что с основы сидит [Кира]: ещё одно сообщение и я удалю эту группу или запрещу всем писать до утра [Фил]: беззвучка ху Филипп невольно посмеивается, открывая свой плейлист с музыкой. Ему явно не хватает попсы или чего-то качающего, а ещё — погулять с друзьями и заработать побольше денег. Так он думает до тех пор, пока не слышит в коридоре скрип двери. Черных замирает, потому что слышит, что шагов нет. Он убирает телефон в сторону, присев на кровати, прислушиваясь к тишине. Оксана открывает дверь с особой осторожностью: боится или, может, переживает. Она видит свет из окна, освещающий комнату, и своего сына на кровати. Женщина мнётся, просто замерев у двери, не зная, ступить через порог или развернуться. Она почти засыпала, когда муж уже храпел под боком из-за алкоголя, но почему-то подумала о пустующей комнате в доме и не смогла сомкнуть глаз. Или из-за головной боли, или из-за чувства вины, стоящего где-то в горле, как ком. Ей было тяжело заставить себя написать Филиппу. Нет, даже не так — она и не могла этого сделать. Оксана считала это подлым, низменным, будто почти понимая, какой матерью она выглядит в глазах своего ребёнка. Может, совесть ей о чём-то шептала, когда пьяная ночь начиналась с храпа, а ветер за окном не стихал? — Я дома, — шепчет Черных своей маме, нервно царапая себе пятку ногтями. Он слышит, как она выдыхает, видит, как она решительнее делает шаг, но будто что-то осознавая, замирает вновь. Что же крылось в голове этой женщины? Была это пьяность или болящее материнское сердце? — Спокойной ночи, Филя, — начинает слышно, потихоньку сводя голос на нет. Её слова съедаются этой комнатой, в которой никогда не бывает тепло без одеяла. Она так ласково это произносит, так аккуратно сносит с губ в пространство, с такой дрожью в своём шёпоте, что школьник не может разжать губ для ответа. У него просто нет воли, чтобы сделать это. В его висках всплывает злоба — тяжёлая, ноющая, как болящие руки от рук её мужа. Эта тишина давит на горло, сужает пространство. Он видит её — освещённую тусклым светом, стоящую прямо здесь, боящуюся даже просто начать диалог, что решительно скорее прощается. Знает ли она какими следами покрылась кожа сына? Хочет ли она знать это? Оксана не видит глаз сына, не может развидеть голубых пуговок, которые всегда смотрели на неё. Она принимает молчание и торопливо уходит обратно за дверь. В ней нет силы сделать большее — она знает, что не может. Заходить за порог было вообще ошибкой, тупым лучом надежды, напускным чувством — просто порывом. Таким, с которым обычно не могут спать оставшуюся ночь, но Оксана, напротив же засыпает, причём крепко и спокойно. Черных остаётся в этой тишине. Он прижимает колени к груди, забывая про музыку, про всё смешное и доброе. Ему хочется встать с кровати и пойти за мамой: обнять её, заплакать и пожаловаться на плохого дядьку. Жаль только, что плохой дядька оказался на ступень выше, чем плачущий ребёнок. Филипп не видел в глазах мамы сожалений — они были полны сомнений, но никак не правды, которая была на поверхности. И ведь это обижало его. Не могло не обижать, какой дурак будет спокоен, зная, что его мама — первый предатель? Фил всю жизнь думал, что первым ножом в спину будет какой-нибудь малознакомый «друг» или тот же Илья со своими колкостями, а может, двойка по геометрии без причины или же съеденный в секрете от него торт — но никак не мамино равнодушие, с которым она приходила домой, с которым она ела оладья, целовала Серёжу и спала с ним в одной кровати. «Черных…» — так его называют, и именно так его раздражает больше всего. Он раздражён, заваливается на бок, так и засыпает.