Сырники

      Сону проснулся рано, ещё до того, как первые лучи солнца пробились сквозь тонкие шторы кухни. В голове, словно по будильнику, крутилась одна мысль — сырники.          Ким не просто любил их, он их обожал. Не за калории, не за сладость, а за память. Эти сырники были не просто завтраком, они были связью с летом, запахом детства и воскресеньями в квартире бабушки, где часы тикали как-то тише, а жизнь текла мягче.         Когда Сону было двенадцать, его бабушка — энергичная женщина с острым языком и огромной любовью к внуку — впервые угостила его этим блюдом.          Бабушка Ким попробовала их много лет назад в крошечном кафе в Киеве, пристала к повару с расспросами, и тот, смущённый-раздраженный её напором, выписал рецепт на клочке бумажной салфетки. С тех пор каждое лето, когда Сону оставался у неё, по воскресеньям она вытаскивала из холодильника творог и начинала «магию, Сону, она существует.          Ким сидел на табуретке, болтал ногами и наблюдал, как она ловко месила тесто, обваливала шарики в муке, шлёпала их на горячую сковороду и переворачивала, словно дирижируя целым оркестром.         Теперь всё это делал он. Почти что ритуально.         Сону открыл холодильник, вынул банку свежего творога — мягкого, с чуть заметной кислинкой. Поставил её на стол, достал яйца, ложку, немного сахара и щепотку соли. Всё — как бабушка учила. В миске ингредиенты сливались в пастообразную нежность.          Сону осторожно месил массу, вспоминая её руки: с кольцом с изумрудом на безымянном пальце, с мукой под ногтями, с неторопливыми, уверенными движениями.         На сковородке зашипело масло, заполняя кухню тёплым, обволакивающим ароматом. Сону лепил сырники — аккуратные, одинаковые, плотные, но мягкие на ощупь. Обваливал в муке и перекладывал на горячую поверхность, где те тут же начинали подрумяниваться.         В этот момент тишину нарушили мягкие шаги. Кто-то приближался. Сону не обернулся — прекрасно знал, кто это.         Чонвон подошёл сзади молча. Ладони легли на талию Сону, а затем осторожно обняли. Он склонился и поцеловал Кима в висок. Тихо, сдержанно, но со своей особенно родной теплотой, что у Сону внутри что-то дрогнуло.         — Доброе утро, — прошептал Чонвон, не размыкая объятий.         Сону чуть улыбнулся и наклонил голову к его щеке. Ким так и не ответил — не хотел разрывать утреннюю тишину. Пусть всё будет как есть: ароматный воздух, шипение сковороды, обнимавшие его руки и жар тела сзади. Всё было на своих местах. Всё было правильно.         Сону перевернул один из сырников — идеальная корочка, золотистая, как и лето в бабушкиной квартире.         Чонвон тихо улыбнулся, уткнувшись носом в шею, и вдохнул запах — терпкий, тёплый, растворённый в воздухе шоколад с каплей манго. Затем, не спеша, отстранился, скользнув ладонью по боку Сону — мягко, как извинение за прерванное прикосновение. Он прошёл к раковине, налил в стакан холодной воды и, чуть откинув голову, начал пить.         Сону, не желая, но не в силах удержаться, бросил взгляд через плечо.          Чонвон пил жадно, как всегда после сна, закрыв глаза, с чуть подрагивающим кадыком. Вода стекала по уголку губ, капнула на тонкую линию ключицы. Сону отвёл взгляд, тяжело сглотнул.  

Чонвон просто пьет воду.

        Сковородка вновь потребовала внимания. Сырники были готовы — мягкие внутри, с золотистой, румяной корочкой снаружи.          Сону аккуратно выложил их на керамическую тарелку, добавил щедрую ложку густого йогурта, положил себе немного персикового джема — тот самый, что напоминал о Чонвоне, его омежьем запахе: лёгком, сладком, как летний персик с лёгкой ноткой эстрагона, зелёной и пряной.          На тарелку Чонвона он положил ложку шоколадной пасты, той самой, в запахе которой был он сам — обволакивающий шоколад и спелый манго, тёплый и ласковый.         Сону расставил всё привычно красиво: чашки, тарелки, салфетки. Всё было идеально. Он любил такие завтраки — не просто еду, а настроение, привычку жить красиво.         Сел рядом, чуть коснувшись бедром Чонвона, наклонился и пробормотал, словно между делом, но с улыбкой:         — Если бы я знал, что ты так пьёшь воду, я бы всегда просыпался раньше.         Чонвон фыркнул, не обернувшись, и налил себе чай — зелёный, без сахара. Подвинул кружку Сону, тот уже по привычке плеснул себе крепкий чёрный кофе, горький, как и должен быть напиток в это утро.         Они сидели рядом, почти вплотную, под утренним светом, и разговаривали — не спеша, между глотками. Чонвон рассказывал, что хотел бы прогуляться до лавки со свежей выпечкой, купить того самого хлеба с орехами и, может быть, посмотреть фильм, если к вечеру не будет слишком жарко. Сону кивал, слушал, жевал сырники, наслаждаясь каждым словом и каждым вкусом.         Было что-то особенное в этом утре. Ничего не происходило — но всё было.         Чонвон взял вилку, разрезал сырник пополам, макнул в шоколадную пасту и медленно поднёс к губам. Первый кусочек растворился на языке, Ян невольно зажмурился от удовольствия, издав глухое, довольное мычание-мурлыканье, как выражался Сону.          Плечи Чонвона тут же расслабились, он чуть откинулся на спинку стула, прижимая ладонь к животу, словно хотел сохранить вкус внутри себя подольше.         — Храни бог твою чудесную бабушку, — выдохнул Чонвон с искренним трепетом, — и того повара, который поделился рецептом.         Он поднял взгляд на Сону, прищурился и добавил:         — А за то, что ты готовишь их каждое воскресенье — тебе, наверное, надо памятник ставить. Или хотя бы массаж. Полный.         Сону рассмеялся, откусив кусочек своего сырника, не слишком успешно скрывая удовольствие. Сладость персикового джема идеально сочеталась с лёгкой кислинкой творога. Тепло, уют, вкус и Чонвон рядом — всё было на своих местах.         Чонвон ел медленно, с уважением и почти религиозным вниманием к каждому кусочку. Он действительно обожал сырники — это была не просто еда, это было что-то между привычкой и признанием в их любви.          С тех пор как они съехались, каждое воскресенье начиналось с того, что Сону вставал первым и шел на кухню, даже если накануне они засыпали под утро. Ким говорил, что не может не готовить. Что бабушка бы снилась с укоризненным взглядом, если бы он забыл.         Чонвон доедал последний сырник особенно неторопливо. Разрезал его пополам, обмакнул край в шоколадную пасту, поднёс ко рту, задержал на секунду, словно наслаждаясь ароматом, а затем аккуратно откусил. На губах осталась шоколадная крошка, которую он лениво стёр пальцем и облизал.          Взгляд скользнул по лицу Сону — не в лоб, не внаглую, а из-под ресниц, словно невзначай. Но взгляд этот повторялся снова и снова: лёгкий, мягкий, внимательный.         Сону заметил. Конечно, заметил.         Он сделал вид, что сосредоточен на кофе, но губы чуть дрогнули в уголке — так, чтобы Чонвон уловил это движение и тоже чуть улыбнулся, откинувшись назад.         На кухне витали запахи — сливочного масла, джема, шоколада и чего-то невидимого, едва ощутимого, но родного: аромата друг друга.          Персик и эстрагон. Шоколад и манго. Всё в этом утре было выстроено, как по нотам, но не по сценарию. Тепло, уютно, медленно. Как последний сырник на тёплой сковороде.         Всё-таки любить сырники это одно, но кормить ими любимого человека это высшая степень обожания. Чонвон в очередной раз доказал, что он один лучше любого альфы, когда помогал Сону убрать тарелки и чашки со стола. Привычно и любимо, их пальцы столкнулись в прикосновении, когда омеги взялись за одну и ту же тарелку. Сону уступил Чонвону.         Сложив посуду в раковину, Сону настраивал температуру воды. Его плечи заметно расслабились, стоило Чонвону коснуться его талии поверх широкой домашней футболки. Дыхание опалило сгиб шеи, нежное касание губ к коже заставило Сону поджать голову в плечи. Шея всегда была его самым чувствительным местом, и кто как не Чонвон знал об этом лучше всех.        Где-то в районе сердца и солнечного сплетения плясали искры от того, насколько Сону на своём месте, насколько Чонвон трепетно его касался, насколько его благодарные поцелуи заставляли Сону встать раньше и приготовить ему сырники. Насколько Чонвон стал ему родным – Сону выучил каждую его реплику: «Спасибо, любимый», «Вкуснее этих сырников только твои поцелуи», «Твои сырники – божье благословление».         Сону старался игнорировать приятное головокружение от поцелуев в шею, поднимающихся к щеке, ведущих к губам.         — Сону, — Чонвон выдохнул в шею, — я помою, — он закрывал кран. — Просто позволь, — его ладонь скользнула под футболку, оглаживая грудь и спускаясь от выпирающих рёбер к плоскому животу.         — Сейчас? — на выдохе прошептал Сону.         Он правда не был настроен на больше, чем поцелуи. Настойчивость Чонвона загоняла его в угол, но у Сону отпала всякая мысль противиться, потому что омега мягко подтолкнул его к столу.       Вода капала с пальцев Сону, он в спешке вытер их об футболку. Их губы столкнулись в чувственном поцелуе, медленном и тягучем, со вкусом американо и ванильных сырников, персикового эстрагона и мангового шоколада. Сону сел на кухонный стол и за шею притянул к себе Чонвона для глубокого горячего поцелуя.         Сону любил цепляться за детали, любил замечать в каждом жесте любовь омеги.          Он развёл бёдра шире, слегка выгибаясь в пояснице, чтобы прильнуть ближе к груди Чонвона. Пальцы подцепили кромку домашних шорт, омеги не размыкали поцелуй, в котором всё больше их природного запаха и меньше сырников. Но Чонвон всё-таки отстранился, чтобы стянуть его шорты, чтобы подтолкнуть его лечь на стол, задрать его футболку до груди и ласкать ладонью. Сону сдул с лица мешающую чёлку и неотрывно следил за тем, как Чонвон наклонился и аккуратно устроился между ног.         Чонвон провел языком по губам и пальцами раздвинул половые губы, примкнул к сочащейся киске и собрал языком смазку. Сону аж подбросило на столе. Тёплые чонвоновы ладони на его бёдрах и ласкающий промежность язык заставляли омегу робеть и внутренне метаться.        Чонвон поднялся выше, языком провел возле пульсирующего клитора и обхватил губами, посасывая и втягивая. Сону крупно вздрогнул, руками хватаясь за край стола, откинул голову назад, слабо прикладываясь о деревянную поверхность, и между стонами шептал имя Чонвона.       Сону на языке как сырник в шоколадной пасте с примесью манго, как тающий вкус утреннего уюта, как самая настоящая любовь.         Пальцы собирали сочающуюся смазку и скользили внутрь, сразу задавая резковатый темп. Чонвон всецело отдавал себя наслаждению омеги. Пальцы с хлюпающим звуком входили до упора, смазка продолжала стекать по ягодицам на стол.       Своеобразное продолжение завтрака, Чонвон вылизывал, съедал аппетитную омежью киску и довёл до сильного оргазма. До дрожащих коленей, до громкого вскрика. Тело Сону в миг натянулось как струна и расслабилось, утопая в послеоргазменной сладкой неге. Чонвон заставил его трепетать, вздрагивать и содрогаться от каждого касания.         Сону приподнялся на локтях. Взгляд по-прежнему расфокусирован.         — Иди, — хрипло прошептал Чонвон, когда Сону слез со стола, — я помою, — он оставил короткий поцелуй на его губах.         Сону поднял с пола шорты и поплелся из кухни. Чонвон вздохнул, глядя ему в след, встал возле раковины и включил воду, чтобы домыть посуду.