Чернь городских дворов

Перрон встретил пассажиров разгоряченным от песка воздухом. Высокий молодой человек нехотя соскользнул вниз с железных ступенек на каменный пол. Следом полетел зеленый потрепанный саквояж. Молодому человеку не было и 25. На вид и того меньше. Кудрявый шатен. В его волосах уже застряло несколько песчинок. – Эй, Дазай! Береги себя там! Типо будь осторожнее! – выкрикнул машинист с невзрачным лицом. У него была привычка носить огромные лимонные очки на половину лица. Они с ним уже в некотором роде были знакомы, несколько вечеров подряд заглушая чужие боли пузатыми бутылками коньяка. Дазай коротко улыбнулся уголками рта и помахал аккуратно забинтованной рукой. Он даже не запомнил имени машиниста, и тем более не слушал его бесконечных баек об устройстве лимонок. Дазай улыбался и махал санитарному поезду, пока он размашисто набирал скорость, несясь по разгоряченным от знойного полудня. Это должна была быть простая практика в клинически белых кабинетах под надзором в меру строгих врачей. Но у него в жизни ничего никогда не было просто. Осаму закинул сумку на плечо и коротко зашагал вперед, где за струящимся воздухом пустыни растилались приземистые домики. Город не был шумным, не был большим, но и маленьким не был тоже. Обычная провинция. Городского типа. Магазинчики с продуктами, парк, бульвары и белье на веревочках, протянутых между балконами наперебой с флажками. Здесь было что посмотреть, но незачем было оставаться приезжим. Обычно туда заезжали на обзорные экскурсии. Раньше в центре был разноцветный базар и отделанный мрамором фонтан желаний, куда бросали монеты. Дети из приюта часто закатывали холщовые штаны и ползали потом, собирая в ладони медяки. Еще у города были свои легенды и особенности архитектуры. И то, и другое, вероятно, придумали гиды. У местных тоже были свои истории, но каждый раз разные. Кажется, на них влияла даже погода. Дазай закинул тяжелый баул в железные двери. Потом зашел сам. Он коротко оглядел будку. Она совсем не изменилась с тех пор, как он был здесь в последний раз, все такое же тусклое и тихое пространство на границе двух совершенно разных миров. Одна камера охраны с пастью для документов, жужжащий кондиционер под низким облупленным потолком. Он гонял жаркий воздух. Дазай все силился вспомнить, когда он действительно охлаждал дозорный пункт, но так и не смог. По-военному ровно выпрямился перед кабинкой, машинально поправляя тугой ремень и металлическую бляшку. Ремень был скорее номинально, камуфляж висел на Дазае как старые мешки. Студент полез в карман за бумажками, наклонил кудрявую голову вниз, чтобы охранник лучше расслышал его представление, но не успел. – Карантин Голос из-за запотевшего стекла звучал подозрительно знакомо. – Танизаки? – Дазай?! Надо же, приехал – рыжий паренек высунулся из-за двери, натягивая тряпичную грязноватую маску повыше на лицо. Его глаза в свете тусклой лампы засветились особенно вымученно и устало. – Да уж, вырос, возмужал. В большом городе. У нас все по-старому, только вот… Ай, точно, как же так… Осаму, я тебя без постановления никак не пропущу, ты уж прости, карантин.. На столе задребезжал телефон. – Ало? Сестричка, погоди, нет, да… Стой, говорю, погоди, сестренка, тут Дазай приехал. Да, наш. В камуфляже. Ага. Постановление? Ну погоди, сестренка… Погоди-погоди. Дазай достал бумаги. Перебивать сестру охранника было бесполезно, и за годы отсутствия Осаму в городе вряд ли что-то существенно поменялось. Наконец, Танизаки положил трубку. – Что ж ты сразу не сказал, что в больницу приехал? – Хотел посмотреть, сколько это займёт у простых смертных – Дазай ухмыльнулся, подставляя руку к подбородку – Ну ты так-то молодец, сразу отказал, карантин, как отрезал – Хах. Ну… Фукудзаву сам знаешь... А вообще – он оглянулся и вдруг понизил голос – Будь как-то поосторожнее там, на «передовой» самой… У нас тут дефицит… На турникете зажглась зеленая точка. Дазай крутанул теплый поручень, прежде чем бросить через плечо: – Ты же знаешь, что смерть для меня желанна! – Знаю, но… Врачей у нас как-то тоже дефи… Ало? Сестренка… Дальше студент не слушал. Он открыл вторую железную дверь и ступил на потресканный асфальт города детства.