Уровень угрозы: NR

Лето 2011 года. Лос Анджелес. Полдень плавил город. Воздух был горячим и вялым, как молоко, закипающее на плите, и Ванда чувствовала, как её собственная кожа липнет к внутренней стороне футболки. Дверь аптеки скрипнула за спиной, когда она вышла обратно на улицу, держа в руках маленький целлофановый пакет: флакон аптечного спирта, упаковка стерильной ваты, два лейкопластыря, какой-то раздражающе весёлый с мультиками — и один обычный, телесного цвета. Она прищурилась, на мгновение заслоняясь от солнца, и повела взглядом в сторону ближайшего бордюра, где — как всегда с независимым, упрямым выражением лица — сидела Наталья Романова. Коленка у неё была разодрана до крови, и кровь уже почти засохла, собираясь в ржавую корку вокруг гравия, въевшегося в кожу. — Еще не умерла? — спросила она, чуть запыхавшись, и опустилась рядом на корточки.  Наташа сидела на бетонном бордюре у автомата с газировкой, держа ногу вытянутой перед собой, и лениво катала в зубах жвачку. Рыжие волосы, спутанные и влажные от пота, прилипали к щеке. Коленка была разодрана в кровь, тонкая струйка сползала по голени, оставляя липкий след. Пыль уже впиталась в края раны, и всё выглядело ужасно. — Не дождётесь, — отозвалась она с кривой ухмылкой. — У меня контракт на жизнь до сентября. Каникулы же. Ванда шумно выдохнула и достала из пакета спирт и вату. — Ты хоть понимаешь, насколько это выглядит плохо? Это не просто ссадина. Это… это… мясо, Таша. — Благодарю за визуальный комментарий, — фыркнула Наташа. — Сразу легче стало. Ванда смеётся. Тихо, почти устало. Но потом её взгляд задерживается на коже Наташи, на пыли, на следах прежних ссадин, на бледном синяке под ребром. — Я серьёзно, — пробормотала Ванда. — Ты могла удариться головой. Ты могла сломать что-то. Как ты вообще умудрилась упасть на ровном месте? — Секретная техника ниндзя. Сложный манёвр «поворот в никуда и лобовое с гравием». Не пробуй повторить. Ванда закатила глаза, но села ближе, вытянув из пакета ватный диск. Она открыла флакон спирта, и Наташа инстинктивно вздрогнула. — Это что, кислота?! — скривилась Наташа, зажмурившись.  — Спирт, — сухо отозвалась Ванда, с трудом скрывая улыбку. — И, между прочим, ты заслужила. Я же сказала: «не гони». Что ты сделала? — Погнала. — Именно. Наташа скосила на неё глаза и почти беззлобно буркнула: — Мама Ванда, спасибо за лекцию. Где бы я была без твоего мудрого руководства? — Лежала бы в реанимации, наверное, — пробормотала Ванда, аккуратно приклеивая пластырь. Он был розовый, с пингвинами. — Ты серьёзно? — Это был последний, — фыркнула Ванда. — Остальные были с котятами. — Чёрт, ну теперь мне точно никто не поверит, что я крутая. — Ты и не крутая.  Наташа с улыбкой откинулась назад и упёрлась ладонями в горячий от солнца асфальт. Сверху — голубое небо, снизу — пыльный город, сбоку — Ванда, такая раздражённая и такая близкая, что от этого почему-то подрагивают пальцы. Она отвернулась, чтобы скрыть это. Ванда замолчала, вытирая руки салфеткой. Наташа вдруг повернулась к ней и наклонилась ближе, чуть прищурившись: — Если я вдруг уеду на Северный полюс? Ты поедешь меня искать? — Что? — вспыхнула Ванда, резко подняв голову. — С ума сошла? — Просто представь, — Наташа пожала плечами. — Я исчезаю. Никому ничего не говорю. И живу там с пингвинами. — Пингвины на Южном, гений. — Тем более, — кивнула Наташа. — Значит, ты даже не найдёшь меня. Ванда вздохнула, но в уголках губ уже скрывалась улыбка. — Это самый глупый сценарий исчезновения, который я слышала. — Но ты бы искала? Ванда медлила, глядя на неё так, будто хотела что-то сказать, да не могла подобрать слов. Ветер тронул пряди её волос. Наташа сидела вся в пыли, с пластырем с пингвинами на коленке, и смотрела слишком прямо. — Конечно, — тихо сказала Ванда.

***

Лето 2025 года. Нью-Йорк. Ванда неспешно вошла в офис — помещение с большими окнами, через которые на выцветшие стены падали серые полосы утреннего света. В воздухе висел лёгкий запах холодного пластика, старого кофе и едва уловимый аромат её любимых духов, смешивавшийся с тревогой, которая не отпускала с утра. Кабинет был практически пуст: на одном из длинных столов стоял её ноутбук, окружённый разбросанными бумагами и пустыми чашками из-под чая, а по углам — стеллажи с архивными делами, покрытые тонким слоем пыли. Всё как всегда — стерильно, буднично и безжалостно. Она села на скрипучее кресло, легонько поправила рукав блузки и медленно открыла ноутбук. Ванда начала медленно просматривать электронные папки, наводя курсор на множество файлов и каталогов. Её пальцы дрожали едва заметно, но она старалась удержать лицо спокойным. Через несколько минут она наконец нашла нужную директорию — архив текущих операций, в котором фигурировали имена всех сотрудников отдела. Среди них горела строка с именем Пьетро. Она кликнула по ней, и экран загрузил перечень заданий, одно из которых — та самая зачистка, что вызвала у брата такую нервозность.  Ванда глубоко вдохнула, пытаясь убедить себя, что всё это — лишь часть её работы. Формальная проверка, аналитика, стандартная процедура. Но голос в голове настаивал — причина здесь гораздо глубже. Её мысли возвращались к утру: после получения приказа брат вел себя странно. Его нервозность была ощутимой, как будто он пытался спрятать что-то важное, что могло разрушить все планы. Ванда поймала его несколько раз, когда тот судорожно озирался, будто боялся, что кто-то наблюдает. Его привычная уверенность превратилась в слабую тень — а это было чуждо для Пьетро. Она кликнула мышью, и на экране разбросались десятки фотографий — неровные, зернистые, снятые наспех. Изображения были размытыми, зачастую неудачными: кто-то случайно дергал камеру, кто-то снимал с угла, кто-то — в спешке. Но на всех этих снимках — одно и то же лицо. Лицо, к которому она привыкла относиться иначе — и теперь оно казалось ей олицетворением всего, что она пыталась скрыть и понять. Её никогда особенно не трогало, кто уйдёт из этой игры навсегда, и кто нажмёт на курок. Для неё это всегда была просто очередная миссия — холодная, безэмоциональная, рутинная. Ванда отвернулась от экрана, чувствуя, как холодный ком в горле растёт с каждой минутой. Её руки сжались в кулаки, но вместо паники наступило странное, ледяное спокойствие. Решимость, которая нарастала с каждым вздохом. Она подошла к принтеру — старый и слегка покосившийся, но исправно работающий. Медленно положила в лоток бумагу, затем нажала кнопку печати. Ванда понимала: теперь это не просто очередная зачистка. Закрыть глаза и притвориться, что это просто работа, — больше не получится.

***

Ванда открыла шкаф, затем низкий ящик у окна, потом полезла в кладовку, почти на ощупь выдвигая старые коробки, смахивая с них пыль ладонью. Всё, что могло хранить хоть кусочек прошлого, она вытащила наружу. Альбомы, пакеты с пленочными снимками, отдельные пожелтевшие конверты с надписями, выцветшими от времени. На стол легли все воспоминания сразу. Она села на корточки прямо посреди этого хаоса, разложив вокруг себя альбомы веером, словно круг обороны. Каждую страницу она перелистывала быстро, нервно — взглянув, и сразу к следующей. Только лица, жесты, ракурсы. Только подтверждение. Только сравнение. Только… — Есть, — прошептала она, когда остановилась. Фотография была старая, чуть помятая по краям. Наташа смотрела в камеру, прищурившись, с той самой выраженной, дерзкой ухмылкой. Улыбка, которую невозможно было спутать. А на её коленях сидела сама Ванда — с непослушными тёмными волосами и глупо-счастливым выражением лица. Она тянулась губами к щеке Наташи, целуя её, пока та даже не пыталась скрыть, насколько довольна происходящим. Ванда вытащила снимок из альбома. Несколько секунд просто держала его в пальцах, чувствуя, как острые края врезаются в кожу. Затем продолжила. Теперь уже не просто искала — она выдёргивала каждый кадр, на котором была Наташа. Фотографии с вечерних улиц, поездок, скамейки в парке, общего пледа, запотевшего окна, глупых танцев на чьей-то кухне. Собирая их все, Ванда вдруг поняла, что дрожит.

***

Наташа спустилась по узкой лестнице, ведущей в «Подвал» — место, которое по иронии давно вышло за рамки подпольного. Это был тщательно скрываемый от широкой публики клуб для тех, кто мог себе позволить забыть о законе. Политики, военные, контрабандисты, люди с досье потолще книг, здесь чувствовали себя как дома. Всё выглядело как опасная игра в приличия — бармены в смокингах, девочки в платьях от кутюр, а за дверями комнат в глубине творилось то, о чём не говорят вслух. Наташа медленно опустила капюшон, позволив тени соскользнуть с лица. В полумраке клуба её глаза тут же начали сканировать помещение. Один взгляд — быстрый, оценивающий. Пара знакомых лиц — паранормально дорогих наручников и старых долгов, но ни одного настолько близкого, чтобы вызывать тревогу. Хороший знак. Пока что. Она прошла вглубь зала, не торопясь, будто не скрывалась, будто не пряталась годами, будто всё было в порядке. Заняла своё место — столик в углу, под старым вентилятором, который гудел, как чужой голос за стенкой: слабо, неразборчиво и почти угрожающе. Свет туда не дотягивался — лампы были устало-жёлтые, лениво мигающие, и именно в этом углу казалось темнее, чем должно быть. На столе уже стоял бокал. Узкий, гладкий, прозрачный — в нём янтарный виски дрожал, как застывшее пламя. Безо льда. Кто-то знал, что она придёт. И Аделина не заставила себя ждать — она никогда не заставляла. Её появление, как всегда, было не выходом, а представлением. В зале раздался её смех — тягучий, звучный, с той самой вызывающей интонацией, от которой даже у самых уравновешенных возникало желание обернуться. Она появилась в проходе, как солнце, разрывающее полумрак. На высоких каблуках, с походкой уверенной актрисы на своём вечном бенефисе, Аделина вошла в зал — так, как будто всё внимание уже принадлежало ей. И в этом не было преувеличения. Где бы она ни шла, взгляды тянулись за ней, будто магнит. И особенно — здесь, в Рио, среди своих: смуглая кожа с золотистым отливом, длинные чёрные волосы, уложенные, но будто бы небрежно, пухлые губы, мерцавшие блеском, и щенячьи, до нелепого тёплые, карие глаза. Такая красота в Бразилии считалась не просто выдающейся — почти опасной. Той, которая входит в кровь. На ней было короткое бархатное платье, словно наброшенное с намерением что-то недосказать: глубокий вырез на спине, завязки, сползающие с плеч, и оттенок чёрного, который казался бархатисто-фиолетовым в свете ламп. Всё, что она делала — поворот головы, полушаг, взгляд через плечо — казалось рассчитанным и безупречным. Но в этом не было фальши. Это было естественно, как дыхание. Она двигалась с грацией хищницы, давно знающей, кто в комнате главный. Даже охранники у стены — мужчины с лицами, высеченными из камня, — едва заметно отвели взгляд, будто признавая её власть. — Милая, — выдохнула она с мягкой восторженностью, раскинув руки и направляясь к столику Наташи. — Живая. А я уже собиралась заказывать гроб. Наташа не встала. Только подняла глаза и медленно сделала глоток. — Ты со всеми гостями так вежлива, или я особенная? Аделина уселась напротив, закинув ногу на ногу. Её духи были резкими, глубокими, пахли ночью и вином. Она склонилась чуть ближе и прошептала с той самой дразнящей, игривой угрозой, за которую её здесь уважали: — Только с теми, кто в розыске. Наташа чуть усмехнулась, но во взгляде осталась та же холодная бдительность. Ни одна мышца не дрогнула. Здесь, в «Подвале», шутки часто стреляли в спину. — Думаешь, я пришла сюда умирать? — Надеюсь, нет. Это испортит мне вечер, — пожала плечами Аделина и потянулась за бокалом у официанта, который появился и исчез в одно движение. Они сидели в тишине пару секунд, вслушиваясь в далёкий джаз и пульс города, спрятанного этажом выше. — Ты знаешь, что они уже отправили за тобой людей? — тихо сказала Аделина, склонившись чуть ближе через стол. Её голос был мягким, почти ленивым, как у человека, который уже знает ответ, но всё равно задаёт вопрос — ради игры. Наташа не сразу отреагировала. Она сделала глоток виски, не морщась, и только потом усмехнулась краем губ: — Я думала, они сделали это ещё четыре года назад. Просто послали слишком вежливых людей. Аделина фыркнула, глаза её блеснули под светом тусклой лампы. — Что бы ты делала без меня, красавица? — протянула она, откидываясь на спинку кресла и закидывая ногу на ногу. — С твоим характером ты давно должна была закончить в мешке у речки. Или, что хуже, с неправильной стороны прицела. — Может, и закончила бы, — Наташа наклонилась вперёд, не отводя взгляда. — Но не до того, как увела бы с собой половину их ресурсов. — Конечно, — Аделина улыбнулась, лениво, как кошка, которой лень напоминать, кто здесь главный. — Всё тебе сходит с рук только по одной причине, детка. И это не твой профессионализм. Наташа подняла бровь, не спеша. — Да? И что же? Аделина наклонилась ближе, почти касаясь губами её уха: — Ты слишком красива, чтобы тебя убивать. Даже я бы дважды подумала. Наташа тихо усмехнулась, откинулась назад. — Тогда надеюсь, ты остаёшься на моей стороне… хотя бы ещё на одну ночь. Аделина взглянула на неё с тихим, почти ласковым интересом. Взяла бокал, сделала медленный глоток и, чуть склонив голову набок, сказала с игривой ленцой: — Не будь ты женщиной, Наташа… Наташа не ответила. Улыбнулась краешком губ, но глаза её в этот момент уже не принадлежали Аделине. Они были устремлены в центр зала. Там стояла девушка — слишком красивая, чтобы быть незаметной, и слишком нервная, чтобы остаться нераспознанной. Девушка, которую Наташа не видела двенадцать лет. Девушка, которая должна была быть где угодно, только не здесь, в “Подвале”, среди полутонов, сигаретного дыма и теней, что за деньги вырезают чужие жизни. На ней было тёмное, облегающее платье. Оно подчёркивало изгибы её фигуры, чуть слишком откровенное, чуть слишком блестящее, как будто ей самой оно казалось чужим. И всё же — она выглядела в нём великолепно. Смоляные волосы, заправленные за уши, мягкий румянец на скулах, губы с влажным блеском. Она была красивой по-настоящему — в том, как держала подбородок, как опускала глаза, когда понимала, что на неё смотрят. И именно в этом — в этом неестественном напряжении — Наташа увидела главное: девушка чувствовала себя в этом платье не своей. Как будто вырвалась из роли, которую кто-то прописал за неё. Она стояла, будто потерявшись — глазами шарила по лицам, будто искала, нет, вычисляла. Что-то искала. Или кого-то. — Ты подготовила документы? — резко, без эмоций, бросила Наташа, не отрываясь от наблюдения. Голос её звучал ниже обычного — напряжённый, как натянутая струна. Аделина и глазом не моргнула. Она медленно подалась вперёд, достала из-под стола чёрную кожаную папку и положила на стол. — Всё как ты просила. Даты, имена, маршруты, паспорт. Даже подпись нужного человека, — с лёгкой усмешкой добавила она. — Спасибо, — Наташа уже брала папку, сжимая её крепко, как трофей. Она поднялась. Вся её осанка изменилась: плечи расправлены, взгляд острый, тело — на грани бега. Она действовала быстро. Уверенно. Почти хищно. — Сделаешь для меня ещё одно одолжение? — Для тебя? Всегда, — ответила она без колебаний, и в этой фразе была привычная преданность и что-то ещё — обещание. Наташа кивнула в сторону Ванды: — Видишь девушку в центре? В красном. Слишком красивая, чтобы быть здесь. Секунда паузы. — Отвлеки её. Заговори. Сфлиртуй. У тебя это хорошо получается. Мне нужно всего несколько минут. Аделина обернулась. Посмотрела. Долго, внимательно. И улыбнулась. Аделина кивнула, улыбка стала шире, словно вызов. — С удовольствием. Она плавно встала, будто выходила на сцену, и уже знала, как разыграть эту партию. Наташа тем временем направилась к черному выходу, её стул чуть качнулся, а на полу остались едва заметные следы от каблуков — лёгкий, но отчётливый знак начала игры.

***

Рио шумит где-то внизу, но здесь — на пятом этаже облупленного дома в Лапе — глухо. Только вентилятор под потолком лениво стонет, гоняя горячий воздух. Из окна тянет влажным бензином и запечённым мясом — кто-то жарит что-то прямо на улице. Пахнет испариной чужих тел, палёным пластиком, тухлой водой, что застряла в трубах. Наташа сидела на полу, босиком, прислонившись спиной к потрёпанному дивану. Волосы прилипли к шее. Рядом валялась наполовину опустошённая пластиковая коробка с макаронами. Она ковырялась в еде рассеянно, почти не жуя. Сыр расплавился в вязкую жёлтую массу, слипся с макаронами, и всё это безвкусное месиво раздражало — но ей нужно было что-то в животе, просто чтобы не завалиться. Правая рука держала пачку документов — настоящих, бумажных, с помятыми краями и следами чьих-то пальцев. Запах дешёвой бумаги и старых чернил впивался в нос, лип вместе с потом. Секция Ноль. Вот как они себя теперь называли. “Новые защитники государства” — пометка в заголовке. Наташа скривилась. Те же лица, те же руки, только вывеска сменена. Они не лучше Redline. Такие же ублюдки, только научились говорить тише и реже пачкают руки публично. Она переворачивала страницы быстро, оставляя следы сырных пальцев на полях. Имена, фотографии, должности. У некоторых — комментарии от руки, странным почерком, как будто торопились. Где-то на третьем листе — знакомое лицо. Пьетро Максимофф. Отдел зачистки. Конечно. Ему бы подошло. Быстрый, решительный, слепо преданный системе, пока она его не предала первой. Наташа задержала взгляд на фото, потом перевернула лист. Дальше — схема структуры: блоки, отделы, логистика. Ниже — координаты: временный штаб, офис, бункер. Даже обозначены уровни допуска. Папка была мощной. Бог его знает, как Аделина это достала, но Наташа отметила мысленно: благодарность займёт своё место. Потом. У неё выступил пот на лбу. Стена за спиной казалась влажной. Она отложила документы на колени, огляделась. Комната — голые стены, неработающий кондиционер, шатающийся стол, ни одной камеры. Временное укрытие. Завтра — новое. Она подняла один из листов ближе к лампе. Углы были потёрты, в одном месте отпечатались буквы от предыдущего листа. Секция Ноль собиралась серьёзно. У них были ресурсы, структура, доступ. У них были лица, которые она помнила. И была Ванда. Наташа упрямо не искала её в папке. Слишком рано. Или слишком поздно. Где-то за стеной хлопнула дверь. Гулко, как выстрел. Она замерла, положив руку на пистолет — тот лежал рядом, под пачкой свежих носков. Ничего. Просто кто-то напился и вернулся поздно. Она снова взглянула на разбросанные перед ней файлы. Вязкая усталость тянула плечи, но мозг отказывался отключиться. Бумага была тяжёлой. Не физически — вес ощущался по-другому. Каждая фамилия значила смерть. Её или чью-то ещё. Она подняла коробку с макаронами, сунула в рот очередную липкую вилку. На вкус — мыло с пластиком. Но Наташа жевала, не глядя. Она всё ещё была в Рио. Всё ещё дышала. Значит, было с чем работать.