Укуси меня

I

Сандерсон скалился, болтал без умолку и то и дело прикладывался к своей кружке, в которой стремительно убывало крепкое пойло, щедро сдобренное аконитом. Кайл посматривал в сторону симпатичной официанточки в предельно коротком платье, не оставляющем простора для воображения, и невзначай поигрывал мускулами, стоило ей приблизиться, как чёртов кретин. Самку завлекал. Судя по улыбочкам и смешкам последней, стратегия была что надо. Учуй Прайс, чем развлекались на досуге его псы, и истрепал бы им холку в кровь, не иначе; но Прайса здесь, в пабе на нейтральной территории, не наблюдалось, а к тому моменту, как они с Роучем и Газом вернулись бы в поселение, характерный запашок волчьей травы выветрился бы окончательно. Не каждый день им давали вольную. Соуп и вовсе провёл последние несколько лун в бесконечных заданиях и патрулях; было не до того, чтобы выбираться в город на поиски приключений, дешёвого бухла и — как знать — компании на оставшуюся ночь. А теперь вот — время нашлось. Удалось улизнуть, выпросить у строгого вожака, не терпящего нарушений его собственного устава, свободный вечер, отдых и безостановочный кутёж. В конце концов, они были цивилизованными (почти) людьми и нуждались в социализации за пределами крошечного военного поселения. Хоть в какой-нибудь, кроме… — Чуете? — хрипло спросил Сандерсон, вскинувший голову и моментально позабывший о выпивке. — Мертвечинкой потянуло. Соуп, сидящий спиной ко входу в паб, оглянулся через плечо — и напоролся, как на колючую изгородь, на нечитаемый взгляд человека… нет, существа, переступившего через порог. Холодом продрало до самой селезёнки, его волк оскалился, взбрыкнул было, и Соуп не без труда осадил его раньше, чем вылезшие клыки выдали бы его с потрохами. Это была инстинктивная, древняя как мир реакция его зверя, почуявшего чужака; угрозу; вампира. Многовековая привычка видеть в кровопийцах врагов, въевшаяся каждому оборотню в подкорку. Но здесь и сейчас, в славном настоящем, топор войны был зарыт, и подобную несдержанность могли истрактовать как оскорбление. Как нарушение перемирия. Как вызов на бой. Загадочный упырь — весь, с ног до головы, укрытый одеждой, точно бронёй, на спрятанном под вуалью лице одни внимательные ледяные глаза — посверлил его взглядом ещё пару мгновений и отвернулся, не предприняв ни единой попытки атаковать или заговорить с ним. Прошёл мимо, к дальнему столику, топнущему во мраке плохо освещённого угла. Уселся на стул — и замер, неподвижный, с пугающе ровной спиной. — Интересно, что здесь забыл этот? — ухмыльнулся Роуч, вновь припав к бухлу. — Ищет, к кому бы присосаться? Соуп вцепился в свою кружку, отчего-то сглотнув: короткое столкновение взглядов словно бы вышибло из него напрочь весь воздух. Усмехнулся слабо: — А что, ты собираешься предложить ему себя? — Пошёл ты! — старина Роуч едва не облился от полноты чувств. — Я не из трупоёбов, в отличие от некоторых! — Это было один раз! — возмутился Соуп. — Злопамятный мудак! И охнул: ему вдруг пребольно наступили на ногу. — Говорите потише, — прошипел Газ, едва шевеля уголком рта. — Не хватало ещё, чтобы вы, два поддатых идиота, перешли дорогу Призраку. Соуп ошалело моргнул. Роуч пьяно икнул. Воцарившуюся за столиком тишину можно было резать ножом. Наконец Сандерсон отмер. — П-призраку? — жалким голосом повторил он. — Тому самому? Типа… тому самому? — Присмотрись к нему, болван, — взбесился Газ; он всегда вспыхивал, когда кто-то из парней тупил. — Много ты знаешь вампиров, скрывающих лицо? О Призраке ходили легенды. Считалось, что он был из тех, древних, первородных, каких уже и не осталось почти что на земле: вампиров, обращённых тогда, когда мир только зарождался. За ним вообще тянулся впечатляющий шлейф самых разнообразных историй, больных, нездоровых и попросту стрёмных, если начистоту. Говорили, однажды он в одиночку выкосил целый отряд охотников на нечисть, повадившихся истреблять расы нелюдей. Голыми руками, когтями, клыками. Измучил их, извёл долгой погоней, а потом — иссушил до последней капли, оставив обескровленную груду тел под стенами возведённой людьми крепости. Утверждали, что там, под слоями одежд, балахонов, капюшонов, вуалей, масок, которые Призрак не снимал никогда и ни перед кем, прячутся самые уродливые и жуткие признаки могущества, какие только способна нести в себе внешность вампира: пергаментно-тонкая серая кожа, лишённая волос; чёрные ручейки вен, дарующие власть и безумие. Чем они отчётливее и гуще, тем сильнее — и опаснее — тот, кого наградили этим проклятым даром. Тем больше чужой крови он выпил; и тем отчаяннее и неутолимее его жажда. Про Призрака шептались, что на нём живого места нет: одна чернильная вязь. Кожа убийцы; кожа чудовища. Попробуй оскорби такого, и будешь молить о быстрой смерти. Его и свои-то, должно быть, избегали. Соуп до сих пор считал все эти выдумки про Призрака детскими страшилками, из тех, какими матери пугают несмышлёных щенков, чтобы не шастали по лесу с наступлением темноты. А сейчас, нет-нет да возвращаясь глазами к неподвижной фигуре в чёрном, точно его влекло к ней незримой и непреодолимой силой, впервые задумался о том, что, возможно… — Да не-е-е, — с сомнением протянул Роуч, тоже уставившись на упыря. — Быть не может. Но взгляд у него сделался настороженным и опасливым. Сандерсон готов был уверовать. Великий Свет. — Бред это всё, — буркнул Соуп, скрестив руки на груди. — Просто случайный кровосос с масштабными комплексами. С чего бы легендарному Призраку таскаться по захудалым пабам? — А мне почём знать? — огрызнулся насупившийся Газ. — В любом случае, парни, давайте обойдёмся без глуп… эй, ты куда? Соуп поднялся на ноги, покачнулся: дал о себе знать эффект аконита, единственного, что в силах было пронять перевёртышей. Рукой махнул: — Подойду и спрошу прямо, правда ли он хренов Призрак, пока ты рассказываешь Роучу сказки. Не то чтобы он был уверен в этой затее, спонтанно пришедшей ему на ум; но жуткие слухи ходили о многих, и обыкновенно они оказывались… сильно преувеличенными. Мрачный вампир, с ног до головы закованный в чёрные одежды, вполне мог внушать ужас впечатлительным дамочкам или придурку Сандерсону, который по синьке собственного волка испугался бы. Но не ему. Джон МакТавиш сроду никого не боялся и не собирался начинать сейчас. Он сделал шаг. И ещё. И ещё один. Парни за его спиной замерли, притихли, наверняка с жадным интересом следя за тем, как Соуп подбирается к одинокой фигуре за дальним столиком. Сердце у него — вопреки высказыванию про бесстрашие — колотилось как бешеное, зверь внутри поскуливал и рычал, готовясь к возможной обороне. Расстояние до цели неумолимо сокращалось. И наконец… — Эй, приятель, — сказал кто-то другой его губами, резиновыми и непослушными, — я присяду? Вампир поднял голову. Их глаза — синие против глубоких карих, с красноватым отливом и жуткой, ненормальной, неправдоподобной усталостью в глубине зрачков — встретились, и Соуп рефлекторно вздрогнул. Взгляд у кровососа был пустой. Равнодушный. Мёртвый. Целое бесконечное мгновение, в течение которого в висках у Джона МакТавиша судорожно и громко частил его обезумевший пульс — пульс, которого не наблюдалось и не прослеживалось в существе перед ним, — упырь не шевелился. Потребовалась целая вечность для того, чтобы он расщедрился на крошечный кивок. И ноги у Соупа — будто по волшебству, по заказу, по приказу — подогнулись. Он тяжело опустился на стул, сухо сглотнув, открыл рот, тщетно силясь найти слова. Вампир опередил его. — Что тебе нужно, молодой волк? — осведомился тот, и его голос оказался низким и хриплым, вкрадчивым, гипнотизирующим. Вампиры славились своими голосами, своим даром убеждения, умением уговаривать и обольщать; Соуп знал это, но его всё равно глупо и отчаянно промурашило с ног до головы. Всколыхнулась запоздалая, очень неуместная теперь паника, и, как это всегда бывало в подобных ситуациях, язык Джона МакТавиша сработал быстрее мозга. — Ходят слухи, что Призрак — это ты, — ляпнул он, кривовато оскалившись. — А я, типа, большой фанат. Пауза. Ещё один маленький кивок — невербальное поощрение к продолжению. И Соуп продолжил, невесть почему робея: — Хотел узнать… ну… правда ли всё то, что о тебе болтают. Упырь прищурился. У него были светлые ресницы, и на контрасте с тёмной, будто бы вымазанной углём кожей, виднеющейся в крошечных вырезах в ткани, и наливающейся краснотой радужкой это выглядело… выглядело… Жутко. Да, жутко. Ведь именно это и было первым, что взбрело в его голову. В пустую и порочную голову Джона МакТавиша. В чужих глазах вспыхнуло веселье, он запоздало вспомнил о том, с какой лёгкостью они, эти полуночные твари, были способны читать мысли, и отчаянно понадеялся на то, что его собственные интереса для существа напротив не представляли. — Ты пьян, — сдержанно констатировал кровосос. Теперь он казался позабавленным. Соуп пожал плечами: — Немного. — Глуп. — Возможно. — И очень, очень самонадеян. Соуп сглотнул. Волосы у него на затылке встали дыбом, в подреберье взвыл обеспокоенный волк: вампир не повышал голоса, не двигался и не пытался наброситься на него, но было в этом размеренном ровном тоне что-то звенящее, как напряжённая струна. Как угроза, как предупреждение, как секунда до броска. — И что теперь, — пробормотал Соуп, усилием воли загнав в самые глубины своего подсознания и волка, и необъяснимый детский страх, — убьёшь меня за дерзость? — Эй, Соуп, — шепнул Газ у него за спиной, — вернись за стол, чёрт побери. На мгновение гипнотический взгляд вампира, острый, как тысяча игл, переключился на Кайла. А потом… — Если бы я хотел убить тебя, — чуть слышно прошелестел тот, — ты бы уже был мёртв. Соуп замер и судорожно облизнул пересохшие губы. Глаза вампира, подёрнутые кровавой дымкой, остановились на них — и сразу же поднялись к его переносице. Сердце глухо и больно бухнуло у Соупа в самом горле. — Понял, — выдавил он через спазм. — Очень мило с твоей стороны оставить меня в живых. Я польщён. Большая честь. Да что я несу-то. Вампир — Призрак — откинулся назад, вновь превратившись в неподвижную статую, и утомлённо прикрыл глаза. Веки у него тоже были затемнены или, может, выжжены, выплавлены изнутри чудовищной силой, доступной лишь настоящим монстрам. — Ступай, — велел он со спокойствием мертвеца. — Тебя ждут. И Соуп пошёл, испытывая почти облегчение от возможности сбежать. Когда он вернулся к своему столу, Роуч и Газ пялились на него так, будто промеж глаз у него вырос огромный рог. — Ты нормальный вообще? — прошипел Газ, с силой стиснув его плечо, едва Соуп упал на стул. — А если бы он решил, что ты его провоцируешь? — Это он? — влез взволнованно раскрасневшийся Роуч. Соуп глубоко вдохнул и схватил свою кружку, одним большим глотком прикончив её содержимое. Оглянулся украдкой — и застыл, прирос к стулу: жуткий вампир смотрел на него в упор, не моргая и не отводя убийственно тяжёлого взгляда. Словно исследовал; словно запоминал. Соупа передёрнуло. — Не знаю, — не своим голосом сказал он, отворачиваясь, — но думаю, что да. Роуч побледнел, как полотно.

II

Следующая их встреча состоялась только через год. За это время всё, что произошло в пабе в тот злополучный вечер — пьяный угар; его, Соупа, нелепая выходка; ледяное безразличие, которым его встретил неразговорчивый вампир, — успело подзабыться, смазаться, истаять из памяти. Остаться локальной байкой, с которой ржали до колик парни и хмурился не одобряющий его поступок Прайс. Перейти в разряд выдумок. Соуп и сам, как ему казалось, забыл о том дне, о красном мареве в глазах напротив, о Призраке. Год выдался нелёгкий: охотники, совместными усилиями вытесненные на самый край территорий нелюдей, то и дело нападали на приграничные районы, вверенные его стае, и порой между отражением их атак не находилось времени даже на короткий неглубокий сон. Удивительное дело: а ведь когда-то оборотни считали, что нет никого хуже и опаснее вампиров. Но потом пришли люди, и оказалось, что хуже и опаснее — есть. Даже без клыков, когтей и древней и страшной жажды. У людей не было ни внутреннего зверя, ни силы и ловкости, ни умения очаровывать и сбивать противника с толку шёлковым голосом. Зато они умели изобретать, и фантазия их поистине не знала границ. Фантазия — и жестокость. Взрывоопасная смесь, помноженная на оружие, способное ранить даже тех, кто восстанавливался быстрее любого человека. Ранить так глубоко и так сильно, что никакая регенерация с этим не справится. Соуп знал об этом не понаслышке: в конце концов, его лицо и тело теперь покрывали шрамы, оставленные людьми. Ни один из парней, с которыми он тысячу раз сходился в шутливом бою, что в человеческой, что в звериной форме, не сумел оставить на нём подобных отметин — а эти, недолговечные, слабые, озлобленные, смогли. Один из самых крупных рубцов — из тех, какие не спрячешь от лишних глаз — рассёк ему правую бровь, лёг поперёк века, практически дополз до колючей щеки. Соуп тогда чудом успел зажмуриться, и глаз удалось сохранить, но шрам всё равно выделялся на фоне смуглой кожи бугристым розовым клеймом. Нелепо и жутковато сочетался с росчерком в форме креста у его левого виска: волосы в этом месте больше не росли, и приходилось сбривать их по бокам, оставляя отросшую копну от макушки до затылка. Газ говорил, что ему так даже больше идёт, но Соуп всё равно ощущал себя кем-то другим, чужим и незнакомым. С другой стороны, на брутальную внешность плохиша исправно велись девчонки. Да и мальчишки тоже — он был, знаете ли, широких взглядов. Шире экватора. Второсортный паб, возможно, не являлся лучшим на земле местом для поисков компании на вечер, но выпивка здесь была недорогой и забористой, а публика — довольно лояльной ко всякого рода причудам. Вроде той, что привела сюда его. Вот в чём штука: Роуч был не так уж и не прав, называя его трупоёбом. Но мир не стоял на месте, да? — и таких как Соуп в нём становилось всё больше. В конце концов, в жизни нужно попробовать всё… …даже если это «всё» включает в себя поцелуй со смертью. Когда яйца ломит в преддверии гона, в острой и противоречивой жажде хорошего боя и отменной случки, ничто не вставляет так, как заигрывания с судьбой, побег и погоня, удовольствие и боль. Как постель, разделённая с врагом. Как укус. Во всяком случае, по версии Джона МакТавиша. Он заскочил сюда на закате, паб был переполнен, не протолкнуться: в городе отмечали очередной праздник. Соупу пришлось отстоять целую очередь, чтобы обзавестись стаканом горчащего от аконита виски; а когда он отошёл от барной стойки и огляделся, то наткнулся — точно когтями вспороло брюшину — на одинокую фигуру в дальнем углу. Укутанную в чёрные одежды, неподвижную, как статуя, если только статуи бывали такими чудовищно мрачными. И как-то… вспомнилось вдруг — разом и всё. Свистящий шёпот Газа; напряжённый прищур Роуча; пьяная бравада, всколыхнувшаяся в нём и увядшая, едва вампир поднял на него глаза. То, что о Призраке рассказывали. То, каким этот возможно-вовсе-и-не-Призрак был на самом деле. А спустя мгновение сердце его совершило бешеный кульбит — упырь, на которого он пялился, уставился на него в ответ. Только теперь Соуп обратил внимание на то, что на этот раз перед кровососом возвышался высокий бокал с насыщенно-красной жидкостью — может, вино, а может, и кровяной коктейль. Любопытно, и как он его пил, если вся нижняя половина его лица была по-прежнему надёжно укрыта за чёрной тканью? Силой мысли, что ли? Соуп хихикнул. Наверное, нервное. Не иначе. Он ведь не собирался считать этого жуткого готического упыря, совершенно не похожего на смешливых и страстных дамочек-кровопийц, с которыми ему пару-тройку раз обламывалось, забавным. Думать о нём в принципе. Подходить к нему. Вовсе нет. …так как тогда получилось, что он всё-таки подошёл? Ответа на этот животрепещущий вопрос у Соупа не было. Это просто… произошло. Будто дёрнуло, потянуло, повлекло — чем-то много более сильным, чем он сам. Паникующее сознание, лихорадочно выстреливающее обрывками фраз и образов, уцепилось за безмолвный силуэт в девяти, семи, пяти шагах от него. Несмотря на то, что паб был забит до отказа, вокруг его столика образовалась поистине мёртвая зона, тихая и пустая, как этот спокойный взгляд. Три шага. Два. Один. В бедро больно врезался уголок стола, стакан шумно звякнул, соприкоснувшись со столешницей. — Давно не виделись, приятель, — кривовато усмехнулся Соуп. Упырь прищурился. Оглядел его всего, с ног до головы; Соуп поёжился: холодом продрало до самых костей. Он и не рассчитывал на то, что стрёмное и загадочное существо вспомнит его: с чего бы вдруг? Может, было бы даже лучше, если бы кровосос вытолкал его взашей, обозлившись на нарушение его благословенного одиночества. Однако… — Ты изменился, молодой волк, — глухо и тихо произнёс вампир. …тот всё же узнал его. Соуп кашлянул. Потёр шрам на виске, покалывающий и ноющий, будто внимательный взгляд ходячего мертвеца был способен заставить его вновь кровоточить. Оскалился, зачем-то обнажив клыки: — К лучшему, я надеюсь. Все говорят, что я заматерел, а я в толк не возьму: это что, от словосочетания «твою мать»? — …но остался всё таким же болтливым и наглым, — продолжил упырь, проигнорировав его реплику. — Что тебе нужно на этот раз? В бархате его интонаций прорезалась сталь: недвусмысленный, чёткий и прозрачный намёк. Безошибочно угадывающееся ты действуешь мне на нервы; и моё терпение не безгранично; и никто тебя сюда не приглашал. И ведь стоило бы прислушаться. Кивнуть, попятиться, вернуться на безопасную территорию — Соуп пришёл сюда с вполне конкретной целью, которой явно не соответствовало это… существо. От фигуры в чёрном тянуло чуждой, противоположной его сути силой, и мертвенным холодом могил, и ледяным раздражением, набирающим обороты. Всего этого — даже по отдельности — должно было хватить для того, чтобы его волк принял решение отступить. Тем не менее, вопреки всем доводам рассудка… — Знаешь, я думаю, что мы не с того начали в прошлый раз, — хрипло сказал Соуп, облизнув губы. И, решившись, протянул упырю ладонь. — Джон МакТавиш. Свои называют Соуп. Но можно и понежнее. Идиотина, какое ещё «понежнее»? Сходная мысль промелькнула и угасла в бликующих красным глазах. А в следующее мгновение вампир медленно поднялся на ноги — и Соупу стоило усилий не отпрянуть. Видит Свет, он был одним из самых сильных и крупных самцов в стае, почти три фута в холке в личине зверя. А в своём антропоморфном, человеческом виде вдруг оказался ниже пришельца на добрую ладонь, пусть и шире в плечах. Любопытно, кто из них одержал бы верх в честном поединке? Он — или эта мощная фигура в чёрном? Кто из них кого уложил бы на лопатки?.. Ох, чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт, зря он об этом подумал. Особенно в опасной близости от того, кто с лёгкостью мог заглянуть к нему в башку. Напротив разверзлась бездна, дыхнуло прохладой склепа. Волк встревоженно взвыл, и отголоски этого воя, предупреждающего и недружелюбного, продрались через его горло. Но вампир даже не вздрогнул и, как ни странно, не атаковал, хотя на какую-то секунду Соуп решил, что это неизбежно. Лишь выпростал из-под тёмных слоёв одеяний руку. Широкую ладонь в кожаной перчатке. — Саймон Райли, — прошелестел упырь, этим своим волнующе низким голосом, прошедшимся по оголённым нервам Соупа то ли пёрышком, то ли росчерком когтей. И сжал его невесть почему ослабевшую кисть до хруста костей. — Избавь меня от собачьих кличек. Соуп открыл было рот, но кровосос — Саймон; удивительно мягкое имя для порождения тьмы — опередил его, тяжеловесно присовокупив: — И от нелепых вопросов про Призрака. Теперь он угрожал переломать ему все пальцы, и что-то подсказывало Соупу, что, вздумай он раззявить пасть, вероятность заполучить увечье увеличилась бы на много, много десятков процентов. Но он же был чёртовым Джоном МакТавишем. Не пасующим перед трудностями (по его собственному выражению) и лишённым какого бы то ни было инстинкта самосохранения (по мнению Прайса). А потому, когда пауза опасно затянулась, Соуп демонстративно потянул носом воздух и осклабился: — Воняешь дохлятиной. Ляпнул — и застыл, взбудораженный, часто дышащий. Готовый увернуться от атаки. Готовый зарычать. Чужие глаза опасно сузились, сверкнула красным маревом таящаяся в них тьма. И вдруг… — Воняешь мокрой псиной, — ответил Саймон Райли, убирая руку, и приглашающе кивнул ему на пустующий стул. Соуп расхохотался.

III

Вообще-то вампиры ему не особенно нравились — не больше любой другой расы, которую Соуп оценивал примерно на уровне «можно перепихнуться». Не только потому, что его отходили бы розгами по хребту ещё щенком, вздумай Джонни болтать о своей порочной тяге к упырям; не потому даже, что его с детства учили, что вампир — цель, добыча, враг; было в них самих по себе что-то такое, от чего кровь стыла в жилах. Взгляды эти, кроваво-красные, полные вечной жажды, которую оборотни не разделяли и не понимали; тёмные змейки вен на пепельной коже; их стремительная, пугающая ловкость, гибкая текучесть их движений, смертоносная хватка их клыков. Ничто из этого не было вещью, которая может привлечь. Ничто из этого не было вещью, которая подлежала бы обсуждению. Однако безмолвный и мрачный Саймон Райли, с ног до головы закованный в безликие шмотки, был… Другим. Этот высокий, молчаливый, бесстрастный Саймон Райли, весь — движение не издающих ни звука складок одежд, вычерненная кожа вокруг глаз, непрозрачная вуаль, укрывающая его лицо от переносицы до подбородка. Воплощённое безразличие. Воплощённая инакость. Что было в нём такого, что подцепило Джона МакТавиша под самые рёбра рыболовным крючком? Какая сила, свойственная не всем вампирам, но только одному конкретному — этому, — заставила Соупа подойти, наплевав на доводы рассудка, и вынудила остаться, избрав его компанию вместо всех своих прежних планов? Или дело было в проклятом виски с аконитом, который он в тот вечер хлестал без остановки, меля языком под спокойным внимательным взглядом? Нет. Нет, Соуп хорошо знал, в чём именно оно было. Это началось — или продолжилось, или закончилось, чёрт его разберёт, — когда Саймон, очевидно, смирившийся с его навязчивой компанией, приподнял тремя пальцами свою вуаль, чтобы сделать глоток. Соупу, наверное, полагалось отвернуться, а Соуп — уставился, вылупился, залип. Откровенно и неприлично. Слухи — или сказки о Призраке — не лгали, по крайней мере, частично: твёрдую линию челюсти, скулы и горло его сегодняшнего компаньона покрывали чёрные сетки пустых сосудов, ручейки проклятых вен. Соуп никогда прежде не видел вампира с настолько отчётливым рисунком тьмы; если он добрался до лица, значит, и всё тело… Его передёрнуло. Ужаса и отвращения в этой рефлекторной реакции, впрочем, не наблюдалось, был только… …какой-то больной и жадный азарт. Желание увидеть. Жажда потрогать. Джон МакТавиш сходил с ума. Саймон сделал глоток. Бескровные губы опалило красным, в уголке неулыбчивого строгого рта, жёсткого на вид и наверняка на ощупь, осталась смазанная кровавая клякса. Он небрежно смахнул её подушечками пальцев, растёр по испещрённому чернильными изгибами подбородку; Соуп неуютно заёрзал на стуле. Дерьмо, ему срочно нужно было остудиться. И ничто не подходило для этого лучше, чем хладнокровный вампир, верно? Опомнись, кусок кретина. Он же прокусит тебе сонную артерию, если рискнёшь приблизиться. К несчастью, это было скорее аргументом «за». — Что такое? — осведомился Саймон, уставившись на него в упор, и Соуп почувствовал, что невольно краснеет. Грёбаная горячая кровь оборотней, грёбаный приближающийся гон, грёбаное… — Ничего, — солгал он и вытер вспотевшие ладони о собственные колени. …создание напротив — привлекательное какой-то хищной, потусторонней, практически отталкивающей красотой. На грани с уродством. Саймон насмешливо прищурился. Белые ресницы, контрастные среди чёрно-красных оттенков его лица, недвусмысленно намекали на то, что и волосы у него должны были быть того же оттенка. Светловолосый вампир; удивительно. Соуп за всю жизнь видел всего парочку таких. Ему внезапно захотелось, чтобы на Саймоне Райли не было ни вуали, ни капюшона, ни скрадывающего очертания тела балахона. Чтобы можно было изучить его, исследовать, выяснить, как далеко пробралась ему под кожу эта голодная тьма, насколько он ледяной под пальцами, быстро ли согревается, если атаковать этот могильный холод своим жаром, своим нетерпением, своим… Скрипнули ножки стула. Саймон Райли поднялся на ноги, гибкий и текучий, точно живая ртуть. С такого ракурса он казался ещё выше, чем был на самом деле. — Пойдём, — приказал он отрывисто. — К-куда? — Соуп даже запнулся, споткнулся на первой букве. Глаза Саймона сверкнули мрачным весельем и чем-то много, много более древним, чем оно. — Мы здесь с одной целью, молодой волк, — негромко отозвался он. — Не так ли? Соуп подавился вдохом: — Я не… Что он — «не»? Не пришёл сюда в поисках приятной компании на остаток ночи? Не подкатил к самой стрёмной твари в этом пабе, похоже, окончательно лишившись рассудка? Не пялился? Не думал о том, как оно может быть — с кем-то настолько могущественным и жутким, пугающим и влекущим? На его загривок легла обтянутая перчаткой ладонь, Соуп судорожно дёрнулся и застыл. Это было уязвимое, чувствительное, очень особенное для любого оборотня местечко; мог ли Саймон… твою ж мать …не знать об этом забавном факте? Судя по тому, как его пальцы сжались у Соупа на холке — хватко и больно, требовательно, так-как-надо, настолько, что его волк податливо заскулил в подреберье, уступая хозяину без боя, — шансы были невелики. — Разве не этого ты добивался? — ровно поинтересовался Райли. — Ты подошёл ко мне, нарушил моё одиночество, вторгся на мою территорию… а теперь сидишь здесь, болтаешь о всякой ерунде и атакуешь меня мыслеобразами. О, твой разум грязное, грязное место. И страха в нём нет. Соуп закашлялся, побагровел и ничего не ответил. — Я даю тебе выбор, Джонни, — прошелестел Саймон, и у него глупо ёкнуло сердце: никто не называл его этой ласковой формой, и он не ожидал, что первым, кто до этого додумается, окажется чёртов кровосос. — Остаться здесь, опустошая местные запасы алкоголя, или последовать за мной. Однако… Теперь его рука ласкала пошедшую мурашками кожу, медленно, но неумолимо поднимаясь выше, туда, где начинались волосы. Отросшие в достаточной степени для того, чтобы в них можно было вцепиться, направляя и притягивая. Он мог бы завалить его, этого упыря. Подмять под себя — и подставить горло под клыки. Натянуть — и позволить ему забрать контроль, повести, разрешить ему сорваться с цепи. Ох, Тьма. — Однако? — слабым голосом переспросил Соуп. И готов был поклясться — там, под плотной вуалью, усмехнулась голодная тьма, которой вторил его обезумевший, раздраконенный волк. А затем Саймон Райли склонился к нему, задел всколыхнувшимися одеждами, почти тронул — через ткань — губами заалевшее ухо. Зверь Соупа оскалился, ощерил зубастую пасть; сам же он, к своему стыду, ощутил лишь жар, и волнение, и пульсацию. Первобытные и честные; наверняка очевидные для существа в шаге от него. — Будь готов к последствиям, — вкрадчиво шепнули ему в висок: тот, который перечеркнул шрам. — Любого своего решения. Раньше, чем какая-либо его часть — человеческая или волчья — успела бы победить, Саймон выпрямился и отстранился. Соуп понял, что остался в одиночестве, лишь несколько полных сумбура и метаний минут спустя. А когда опомнился, очнулся, вскочил и рванулся к выходу из паба, проталкиваясь через толпу посетителей, Саймон Райли уже исчез. Растворился в ночи, как её детище и её часть.

IV

Соуп костерил себя на чём свет стоит за медлительность ещё несколько дней после. Удивительно: он ведь и не планировал ничего — с этим. Максимум на уровне теории, без выхода на практику, грозящую ему вполне реальной кровопотерей. А теперь, видимо… …собирался. И дался же ему этот проклятый упырь! То есть и не ему вовсе, а его озлобленному, раздражённому, агрессивному в преддверии вот-вот наступившего бы гона зверю. Судя по всему, волк Джона МакТавиша решил, что будет здорово запечатлеться на мрачном мужике, похожем на ночной кошмар в значительно большей степени, чем на мокрый сон. Настолько, что никто другой этого безмозглого волка-самоубийцу уже не устраивал, и тот денно и нощно третировал Соупа ворчанием и нытьём. Хотелось попробовать. Хотелось отыскать Саймона Райли, достать из-под земли, припереть к стенке, потребовать объяснений, вцепиться зубами в глотку, подставить собственную под чужие. Хотелось — чтобы на грани, больно-сладко, холодно-жарко, остро-ласково. Чтобы рука на загривке, как тогда, в пабе, и налившиеся краснотой глаза напротив, и шмотки эти уродские, изорванные его когтями. Интересно, Райли вообще был из тех вампиров, которые не гнушались оборотнической кровью? Не каждый кровосос был на неё согласен. Те клыкастые девчонки, которых Соупу удалось развести на задорный трах с парой-тройкой укусов, говорили, что это как с алкоголем: горько на вкус, обжигает глотку, но сразу даёт в голову. Повышенное содержание железа в ней делало её и энергетиком, и отравой — в зависимости от дозировки, — а контролировать размер порции умели и хотели не все. Да или нет, Саймон? Соуп гадал. Соуп строил предположения. Соуп воображал. Пожалуй, он думал об этом слишком, слишком много: настолько, что сделался вспыльчивым и рассеянным. На вторые сутки бесплодных размышлений о сущем Соуп сдался и выпросил у Прайса несколько дней отдыха; ему всё равно они полагались — оборотень в гон был опасен даже для своих, — но с разрешением на вылазки на нейтральную территорию пришлось повозиться. — Завёл себе кого? — спросил Прайс, обычно не имевший обыкновения лезть в личную жизнь своих волков. — Скорее меня, — буркнул Соуп кисло, — завели. Прайс тактично сделал вид, что не понял, что он имеет в виду, и выдал ему пропуск. Однако Саймон Райли, который, как поделился с Соупом словоохотливый владелец паба, был в нём частым гостем, не обнаружился там ни в первую, ни во вторую ночь напряжённого ожидания. Мог ли его оскорбить тот пусть невольный, но всё же отказ? Был ли он занят? Нашёл ли он кого-то другого, более сговорчивого? На третью ночь у Джона МакТавиша сдали нервы. Начавшийся гон выкручивал и выламывал изнутри похотью и жаждой, если бы не глупая фиксация его волка, Соуп уже завалил бы первого, кто готов был прыгнуть к нему в койку, поимел бы и повязал, как сучку, не разбирая пола. А тут — только на стену лез, потихоньку обдирая видавший виды матрас в маленькой комнатке над пабом. И надирался, глуша требования отказывающегося отпускать так и не пойманную им добычу зверя бухлом. Райли — Призрак или нет — всё не появлялся, и Соуп решился на отчаянный шаг. Говорили, вампиры — из тех, первородных, которых, как считалось, и не было больше на свете — способны услышать голос крови на любом расстоянии, где бы они ни находились. Это был древний ритуал, приглашение, предложение себя: вспороть себе ладонь, пролить несколько капель на землю, закрыть глаза и позвать. Принимая последствия. Ровно как и сказал ему Саймон. Глупости. Детские сказочки. Байки для любителей жутких историй. Но, сидя на продавленном матрасе и впиваясь когтями в собственную руку, Соуп отчаянно, до дрожи, до щенячьего скулежа хотел в них верить. Почему бы, в конце концов, и нет? — попробовать стоило. Однако Саймон не пришёл. Соуп прождал его, капая кровью на пол, несколько долгих минут, за которые царапины успели затянуться новой розоватой кожей. А потом, устав надеяться, с трудом встал на ноги, поправил в штанах твёрдый, пульсирующий член. Волк разочарованно бесновался внутри, грыз ему рёбра, требуя что-то предпринять, но что он мог-то? Соуп поплёлся в уборную, умылся ледяной водой, не облегчившей бушующий в нём жар ни на грамм. Полюбовался своим раскрасневшимся отражением — напряжённой мордой с горящими глазами, сделавшимися чудовищно яркими, и царапающими нижнюю губу клыками. Оскалился. Поскрёб щетинистую щёку. Сплюнул густую вязкую слюну. Вернулся в комнату. И замер, напоровшись взглядом на тёмную фигуру у распахнутого окна. Непроглядная чернильная ночь, а на её фоне — кровавыми сгустками — два алых огонька. Знакомый запах не свершившейся смерти. Знакомый холодок вдоль хребта. — Ты звал меня, Джонни, — мягко заметил Саймон Райли. И вдруг бросился к нему стремительной тенью, атакуя.

V

Соуп едва успел заслониться, закрыться руками от удара, метящего ему в лицо; волк внутри взрыкнул, рванулся, пошёл в контратаку; и они сцепились, как два зверя, сплелись в ожесточённой схватке. На короткие мгновения осталась только она — эта эйфория боя, пьянящая и волнующая, как секс. А потом Соупа вмяли в стену, пришпилили к ней, оторвали от пола, удерживая за горло. Он трепыхнулся, и в шею предупреждающе вонзились когти, а губы почти тронуло прикосновением чёрной ткани. — Тиш-ше, — прошелестел Саймон, приподнявший его с такой лёгкостью, словно Соуп решительно ничего не весил. Сверкнул алым прищуром глаз: — В самом деле, волчонок? Призывать вампира вот так? — Сработало… же, — просипел Соуп, накрыв подрагивающими пальцами его твёрдое запястье. Только чтобы рвануть — на себя, ближе, ещё. Так, что глаза эти мёртвые изумлённо расширились, прежде чем Саймон выдохнул в его подбородок: — Ты либо ошеломительно смел… либо фантастически глуп. — Предпочитаю… считать себя… храбрецом, — Соуп запрокинул голову, ухмыльнулся шало, прерывисто вздохнул: под ногами вновь оказалась твёрдая земля, грубоватая хватка сменилась беглой лаской; ускользающее сознание запоздало отметило, что на этот раз перчаток на Саймоне не было. Голой кожей — к голой коже. Холодом к жару. — Чего ты хочешь? — тихо спросил Райли, выглаживая его трепещущий кадык ледяными мазками пальцев. Словно бы примеряясь, оценивая территорию, выбирая место для укуса. — Скажи это, Джонни. Попроси меня. Соуп дёрнул его за руку с такой силой, что тот покачнулся, обрушился на него всем своим весом, благословенной тяжестью, жёсткостью и прохладой. Но не отстранился, вернув себе контроль; напротив — вжался, ещё и ещё, твёрдым бедром к пульсирующему члену. Приник. Надавил. Почти до дискомфорта, почти до хрипа, почти до разрядки. Исчезнувшая с шеи ладонь легла на его поясницу. Подталкивая, поощряя и направляя. Соуп — или его волк, или они оба, в унисон — глухо заскулил, дёрнул бёдрами, потёрся, неуклюже, по-собачьи, выпрашивая случку. Вцепился пальцами в чужое предплечье, плотное и неподатливое, как дерево. Саймон Райли издал беззвучный смешок, выстудил его скулу вкрадчивым: — Какой нетерпеливый щенок. — Укуси меня, — выдохнул Соуп сквозь зубы, вдавливая его в себя. — Тебе ведь тоже… этого… хочется. Пауза. Заминка. Напряжённые мышцы, столкнувшиеся с его собственными. Губы, коснувшиеся горла сквозь вуаль. Слишком мягко, слишком бегло, слишком… недостаточно. — Ты играешь с огнём, — хрипло заметил Саймон, так и не обнаживший клыки. Соуп пьяно оскалился: — Может, я хочу обжечься. Чуть слышно зашуршали одежды — Райли попятился. Дышать сразу же стало легче, и Соуп испытал иррациональное и пронзительное ощущение потери. Потянулся за ним было; но замер, стоило мертвенно-бледным пальцам взяться за чёрную ткань. Балахон, капюшон и вуаль Саймона Райли сливались с царящей в комнате тьмой, размывая очертания его тела. Однако, когда он коротким и плавным движением стянул капюшон с головы, волосы под ним в самом деле оказались светлыми. Волосы, и брови, и ресницы. Следующей соскользнула вуаль, впервые целиком открыв Соупу это восковое лицо, почти сожранное мраком. Чёрных ручейков было так много на белой коже, что её истинный оттенок угадывался лишь отдельными мазками, случайными проблесками среди сплетений чернильных змеек. Когда их взгляды встретились, даже белки кроваво-красных глаз поглотила непроглядная ночь. Она — и ужасающее в своей силе болезненное одиночество, которого Соуп не рассчитывал найти на этом бесстрастном лице. Не потому ли Призрак — пусть даже это прозвище не принадлежало Саймону Райли на самом деле — откликнулся на его зов? Мог ли он, Джонни, быть первым, кто позвал его?.. — Уверен, что готов к этому, волчонок? — спокойно спросил Саймон. — Ещё не поздно отступить. Соуп судорожно сглотнул, облизнул пересохшие губы и отлип от стены. Приблизился к нему, осторожно, крадучись, точно кот: волк притих, боясь даже поскуливать. Опустил ладони на укрытые чёрной тканью плечи, твёрдые, сколько ни сжимай и ни разминай. Повёл выше — к непримиримой линии челюсти, к острым, того и глядишь, порежешься, скулам, к вискам, уколовшись жёсткими волосками. На фоне его смуглой кожи и восковая бледность чужой, и эти чёрные прожилки вен, теперь льнущих к его пальцам, казались одинаково контрастными. Саймон замер, настороженно щурясь. Их губы соприкоснулись, чужие — сухие и холодные — приоткрылись, и Соуп поцеловал его раньше, чем успел бы запаниковать и передумать. Оцарапался острыми выступами клыков, едва не обжёгся о ледяную твердыню чужого рта. Долгое мгновение Саймон стоял неподвижно, не отталкивая его, но и не отвечая на поцелуй, — пока Соуп не поранился, пока на языке не стало горьковато-пряно от крови, пока не… — Бля-а-а… …перевернулся вверх тормашками его мир; нет, не мир вовсе — это опомнившийся Райли опрокинул его на матрас со всей своей безжалостной просчитанной силой, навалился сверху, айсберг, глыба, ледник, можно обморозить пальцы, если слишком долго держать их поверх его кожи, но Соуп всё равно нырнул за отвороты его одежды, исследуя и касаясь, везде — жёстко-холодно, неуступчиво, мёртво, а вот губы, губы эти, губы, зубы и язык — удивительно живые, жадные, напористые. Не целующие — душу вынимающие к чертям чередой жалящих мелких укусов, и беглых зализываний, и новых нетерпеливых атак. Райли оседлал его бёдра, стиснул коленями, Соуп подавился рычанием, переросшим в стон: стояло у него до боли, до ломоты в яйцах, до звона в башке, но это было ожидаемо и закономерно. На что он не рассчитывал — так это на ответную твёрдость, прижавшуюся к его собственной, когда Саймон склонился к его груди. На то, что его Призрак будет двигаться на нём, гибкий, как грёбаная змея, жилистый и мощный, ничем не уступающий ему самому. На то, что ему это так сильно… — С-сука… — прохрипел он в какой-то из крошечных промежутков между торопливыми поцелуями, кромсая вылезшими когтями чужие одежды в попытке дорваться до крепкой спины. — Просто… сдохнуть… мо-о-о-о… А потом взвыл, и всхлипнул, и заорал: измученные пульсирующие губы оставили в покое, в волосы впились пальцы, дёрнули, вынудив запрокинуть голову, выгнуть шею до хруста позвонков. В уязвимое горло погрузились клыки, это оказалось больнее, чем Соуп привык, больнее, глубже и — чувствительнее. Его подкинуло, тряхнуло на кровати, Райли удержал его на месте фиксацией этих блядских бёдер, по которым теперь блуждали трясущиеся руки Соупа, пальцы и когти, полосующие кожу под плотной тканью; впился в него, вцепился, примерился — и сглотнул. И это ощущалось как пожар, как взрыв под веками, как удушье. Как жалобный визг проигравшего в схватке зверя. Как жалобный стон человека, выпрашивающего ещё. Когда Саймон отстранился, подбородок и шея у него были залиты кровью; Соуп чувствовал её — горячую и пульсирующую, толчками покидающую его тело; Соуп отчаянно, невыразимо хотел ещё. — Давай… же, — выдавил он сквозь спазм и одним рывком разодрал на себе рубашку, обнажая разлёт ключиц, широкую грудь, напряжённый живот. И Райли покорно дал. Он не знал, как это ощущается для вампира — таинство укуса, — но хорошо понимал тех, кто подсаживался на донорство, как на дурманящие травы: с укусом приходила слабость, и обжигающая, выламывающая суставы боль, и первобытный ужас загнанного в угол существа, но ещё, ещё… — В-вот так… ох-х-х, Саймон. …ошеломительная, не поддающаяся никаким описаниям эйфория. Обманчивый прилив сил, которые на деле присваивал себе другой. Прежде Соупу казалось, что он неплохо изучил эту сторону взаимодействия с вампирами: болезненные злые укусы вперемешку с сумбурными торопливыми движениями, дискомфорт и похоть, страдание и экстаз. Но оказалось, что на самом деле у него ещё никогда не было этого. Не было — вот так; по-настоящему; с Призраком. Безжалостным и жестоким, бесцеремонным, и не думающим его щадить. Вгрызающимся в его плоть с такой силой, что ему потребовалось бы много, много часов на регенерацию. Раскачивающимся — на нём. В имитации толчков. Когда именно этот жуткий Саймон Райли — Саймон Райли с чернильными разводами вен на лице и теле; Саймон Райли со славой беспринципного убийцы; Саймон Райли, называющий его Джонни — опустился ниже? Соуп не знал. Ускользающее сознание фиксировало лишь обрывки мыслей, фактов, движений. Просто в какой-то момент одежды на нём не осталось совсем; а в другой Саймон, тоже обнажённый, прекрасный и ужасающий, весь залитый его кровью, соскользнул с его бёдер и пристроился между ними; а в следующий — росчерком боли, пульсацией в животе, гортанным рычанием — острые клыки царапнули внутреннюю сторону его бедра, выдразнили напряжённо натянувшуюся мышцу, прежде чем вцепиться в неё, прокусывая насквозь. Сильно, глубоко и больнобольнобольнобо Соуп заорал: мука была оглушительной, будто до сих пор он ничего не знал о ней на самом деле, а теперь — почувствовал, понял, постиг. Его выломало, выкрутило спазмом, ледяные пальцы пригвоздили его к матрасу, Саймон подтянулся выше, выше, ещё, к его губам, впился в них, и на этот раз в поцелуе не было ничего, кроме крови. Только она, она одна — густая, горькая и тягучая, как сама жизнь и как смерть, как избавление и как груз, как рука на истерзанной шее, как его сдавленный изломанный скулёж. …как прохладная теснота чужого тела, тугие мышцы, стиснувшие его пульсирующий член, шёлковые стенки, обнявшие его собой. Соуп то ли рыкнул, то ли тявкнул, не успев проконтролировать, сдержать трансформацию; клыки разодрали в ошмётки едва успевшие регенерировать губы, когти вспороли, как масло, удивительно нежную сейчас кожу чужих бёдер, напитавшуюся кровью: красное на чёрно-белом, почти шедевр живописи. Он дёрнулся, дрогнул, пытаясь толкнуться глубже, промять своим напором сопротивление мышц, но Саймон остановил его хваткой ладони, еле слышным: — Ш-ш. Мой нетерпеливый волк. Качнулся на нём — окровавленный, мощный, воплощение могущества, внезапно подарившее ему себя. Склонился к нему вновь, укусил — там, где сжимал его горло, прямо поверх собственной руки, будто пытался пустить ему по венам свою проклятую кровь. В алых безднах отразились глаза Соупа, лихорадочно горящие синим. Рот обожгло — чужая ладонь, не отогревшаяся и не потеплевшая от контакта с его кожей, легла ему поперёк губ, размазала по ним смесь их сути, худший яд в мире, лучший афродизиак. Скользнула выше — к рваному шраму. Приласкала, неумело, будто Саймон не знал, как прикоснуться к нему, чтобы не навредить. — Пожа…луйс…та, — просипел Соуп, булькнув и захлебнувшись их общей кровью. Умоляюще изломал брови. — Позволь… ч-ч-чёрт… мне… Зверь, которым он стал, готов был рыдающе заскулить от ответного: — Хороший мальчик. Медленно-медленно — словно он растягивал удовольствие, цедил его глоток за глотком — Саймон начал двигаться на нём, сжимая его коленями, пальцами, всем собой, тугим и нежным там, внутри, жёстким и неуступчивым здесь, снаружи. Потянул за волосы, поцеловал, цапнул, вылизал, словно извиняясь; сполз на развороченную его клыками шею, примерился к ещё оставшемуся нетронутым местечку, прикусил. И издал совершенно восхитительный, чарующе-жуткий звук, когда Соуп толкнулся в него сам, грубее и резче заданного им ритма. Позволил. Позволил, о, тьма. И ещё, и ещё, и ещё — движение за движением, сбивчиво и жадно, вперемешку с укусами, с загнанным дыханием, с обжигающими вспышками боли, с этой лихорадочной кровавой вознёй. И даже когда Соуп, дурея от тесноты его тела, от подступающей слабости, от похоти и боли, выстонал: — Можно я… выпущу… узел? Даже тогда — разрешил. Не кивком, но укусом, поцелуем, хваткой пальцев, вцепившихся в его плечи до синяков. Утробным первобытным воем, вторящим его собственному, когда Соуп — выпустил. Когда толкнулся в него — весь, всей своей сутью, набравшим обороты гоном, ополоумевшим от плотской жажды волком. Толстым узлом, растянувшим эту тугую задницу до предела, до боли, до… — Т-т-твою же… — Джо…нни… …разрядки — одной на двоих. Когда Саймон — весь перепачканный в крови и сперме, теперь и не разобрать, где была чья — тяжело опустился на него всем весом, вжавшись неожиданно горячим, буквально раскалённым лбом в его собственный, похолодевший, сил у Соупа хватило только на то, чтобы прижать его к себе обеими руками. Его узел всё ещё оставался глубоко внутри, там, где великий и ужасный Призрак был шёлково-нежным, а из разодранной гортани со свистом вырывался воздух. Следы укусов медленно и неохотно затягивались, зудели и чесались, регенерируя, но в остальном… О, Тьма, за такое стоило умереть. Под его пальцами разбегались и бледнели тающие чёрные ручейки вен. Соуп не знал, как много его крови Саймон успел выпить, но её оказалось достаточно для того, чтобы его кожа вновь на время приняла свой первозданный вид, белоснежный, ослепительный, режущий глаза. Он успел ещё подумать, что ему, пожалуй, нравилось и так и так, что Призрак вовсе не был таким отталкивающим и жутким, как о нём говорили и что, вне зависимости от того, являлся ли им Саймон Райли на самом деле, Соуп уже присвоил ему это звание, это прозвище, присвоил его — себе… И сам не заметил, как отрубился. А когда пришёл в себя, в комнате уже не было никого, кроме него. Только Джон МакТавиш — и залитый кровью матрас.

VI

Ему потребовалось несколько месяцев поисков, чтобы встретиться с Саймоном Райли вновь, и, признаться, в какой-то момент Соуп даже потерял надежду отыскать его. Он мог бы понять это — вампир, столь ревностно следящий за тем, чтобы каждый доступный дюйм его кожи был надёжно закрыт тканью, едва ли жаждал пересекаться с тем, кто видел его без этих чудовищных шмоток. Понять — но не принять. Джон МакТавиш славился своим упрямством. А потому продолжал таскаться в тот паб опять и опять при каждой возможности, отмахиваясь от подкалывающих его на тему таинственной подружки парней. Глупо, но ему в самом деле было жизненно необходимо увидеть Саймона снова. Удостовериться, что всё, что произошло в той комнате, не было плодом его воспалённого воображения, буйством ополоумевшего от гона волка. Что они в самом деле… По-настоящему, взаправду. Но Саймон Райли не появлялся, и Соуп затосковал. Скучал и его волк, необъяснимо проникшийся к врагу. Скучало его тело, с которого давным-давно стёрлись какие-либо напоминания об укусах. А когда Соуп окончательно утратил веру и решил, что новой встречи не произойдёт… За дальний столик, увязший во мраке, опустилась — в аккурат напротив него — высокая фигура в чёрном. Тихо звякнул поставленный на столешницу бокал с густой алой жидкостью. Сверкнули беззлобным весельем карие глаза с красноватым отливом, потеплевшие, как только Соуп недоверчиво поднял голову и встретил чужой взгляд своим. — Кто ходит на двух ногах и истекает кровью? — спросил Призрак таким тоном, словно возвращался к прерванному пару минут назад диалогу; словно и не было этого периода затишья; словно он никуда не исчезал. Соуп отчего-то передумал цапаться с ним по этому поводу. Только моргнул озадаченно и потёр висок с крестообразным шрамом: — Даже не знаю. Половина собаки? Саймон Райли задел его коленом под столом, родив в нём волну мурашек. Приподнял свою вуаль. Сделал глоток. Облизнул губы. И ответил — с пугающей мертвенной нежностью: — Ты после моего укуса.