Ненавижу,но ближе всех

Утро начиналось с запаха грушевого печенья и детского смеха. Феликс сидел за кухонным столом, лениво помешивая чай, пока их сын, трёхлетний альфа по имени Рив, бегал по комнате с плюшевым тигрёнком и периодически кричал: — Папа, смотри, я тигр! Р-р-р! — Тигры не бегают по паркету в носках, — отозвался Хёнджин, заходя в кухню с полотенцем на шее и мокрыми волосами. — Но ты определённо самый грозный из всех. Рив с победным рёвом налетел на отца, и Хёнджин легко подхватил его на руки. Сын сразу прижался к нему, понюхал шею и довольно сказал: — Мой альфа-папа пахнет шампунем и морем. — А ты пахнешь печеньем и шалостью, — засмеялся Хёнджин и поцеловал его в макушку. Феликс наблюдал за ними, поглаживая живот. Он округлился совсем немного — всего пятнадцатая неделя, но малыш внутри уже реагировал на голос Рива и особенно — на прикосновения Хёнджина. — Кто сегодня будет рассказывать сказку перед дневным сном? — спросил он с лёгкой улыбкой. — Я! — Рив вытянул руку. — Я расскажу, как мы с тигром пошли спасать планету! — Главное — без взрывов, — буркнул Хёнджин, подходя к Феликсу и опускаясь перед ним на колени. Его ладони легко легли на округлый живот. — Доброе утро, малыш, — прошептал он. — Папа тут. Я тебя слышу. Феликс посмотрел на него с нежностью, которую словами уже давно не передавали. Это был их мир. Их семья. И если 4 года назад он боялся даже прикоснуться к этой идее, то теперь он жил в ней. — Ты счастлив? — тихо спросил он. Хёнджин поднял взгляд. — Это даже не счастье, Ликс. Это — дом. Рив в этот момент вдруг положил руку на живот и прошептал: — Привет, братик… или сестричка. Не бойся, я тебя защищу. Я уже большой. И Феликс почувствовал, как под его ладонью малыш внутри пошевелился. Как будто ответил. Это должно было быть обычное утро. Феликс сидел в кресле у окна, кутаясь в мягкий плед и читая книгу, которую начал уже раз десять — и ни разу не дочитал. Рив мирно рисовал на полу, язык высунут, лоб в краске, пальцы в маркерах. — Что ты рисуешь, малыш? — спросил Феликс, поглаживая живот. — Наш дом. Только не просто дом, а космический! — Рив гордо ткнул в рисунок. — Это ты, папа, в ракете. А это я, держу тебя за руку, потому что ты иногда падаешь. — Я… падаю? — Ну, не по-настоящему. Просто ты иногда устаёшь. Феликс хотел было ответить, но вдруг ощутил лёгкую тянущую боль внизу живота. Не сильную — скорее как судорога. Он сжал подлокотник и сделал глубокий вдох. Рив сразу поднял голову. — Папа? — Всё хорошо, — выдавил он. — Просто… малыш пинается сильно. Он не хотел паниковать. Это же бывает, да? Тем более — второй ребёнок. Но боль вернулась через несколько минут. Невыраженная, но неприятная. Он дотянулся до телефона. > 🕑 11:42 Феликс: — Хён, можешь прийти домой пораньше? Просто… мне немного тяжело. Ответ пришёл через тридцать секунд. > Хёнджин: — Уже еду. Не вставай. — Дыши глубоко. — Через 7 минут буду. Феликс сжал губы. Он не хотел, чтобы Хёнджин волновался. Но уже через десять минут в коридоре раздался быстрый топот. — Где болит? — Хёнджин сразу опустился на колени перед ним. Его ладони — горячие, крепкие — скользнули к животу, зрачки расширены. — Часто? — Не очень, — прошептал Феликс. — Пару раз. — Мы едем в больницу. Просто проверить. --- Кабинет был стерильным и тихим. Врач — пожилая бета-женщина с добрыми руками — улыбнулась: — Ничего страшного, просто небольшое напряжение матки. Это нормально, особенно у омег с тонким гормональным фоном. — Это опасно? — тихо спросил Хёнджин. — Нет, но нужно больше отдыхать. И никаких подъёмов Рива на руки. Даже если он настаивает. Феликс облегчённо выдохнул. Хёнджин сжал его пальцы, не отпуская ни на секунду. — Сердцебиение в норме. Всё стабильно. Но, Феликс… — врач мягко посмотрела на него, — если вы будете прятать боль, чтобы не тревожить мужа — в следующий раз будет хуже. --- Дома, лёжа на диване, Феликс чувствовал себя идиотом. — Прости, — выдохнул он. — Я просто… не хотел, чтобы ты волновался. — Глупенький, — Хёнджин провёл пальцем по его щеке. — Я волнуюсь, потому что люблю. И потому что это — тоже мой малыш. — Ты так уверен в нас. — Потому что у нас есть всё, — Хёнджин кивнул на рисунок Рива, где трое держались за руки под огромной луной. — А ещё будет больше. Много. Сколько захочешь. Феликс прижался к нему, обнял крепко. И впервые за долгое время — разрешил себе полностью довериться. Дом среди сосен и соль на губах Они уехали на неделю. Никакой суеты, никаких звонков — только дом в лесу у моря, тихий песчаный берег и зелёные сосны вокруг. Хёнджин арендовал всё заранее — подумал обо всём. Феликс сначала сопротивлялся: «а как же работа, а вдруг что», но потом, уложив в чемодан пижамы, любимые чайные пакетики и плюшевого ежа Рива, выдохнул: — Наверное, нам правда нужно это. --- Первый день был тихим. Рив скакал по дому в шортах и резиновых сапогах, размахивая палкой, как мечом. Феликс устроился в шезлонге под пледом, а Хёнджин готовил рыбу на гриле, напевая себе под нос. — Папа! — Рив вертелся рядом. — Папа, можно пойти на пляж? Феликс посмотрел на живот. Он уже тяжеловато вставал. Но Хёнджин уже стоял рядом с ним, протягивая руку: — Я понесу тебя. И тебя. И даже Рива, если он будет ныть. — Я не ною! — обиделся сын. — Я просто сильно хочу к морю! --- Вечером они сидели у костра. Рив устроился между ними, укутавшись в толстый плед и держа обеих своих пап за руки. — У тебя есть желание? — спросил он, уставившись на звёзды. — Я хочу, чтобы братик был весёлый, как я. И не плакал. И чтобы у нас было много вечеров вот таких. Феликс сжал губы, пряча эмоции. Он не ожидал, что ребёнок способен так говорить — так… искренне. — А у тебя, папа Ликс? Феликс посмотрел на Хёнджина. — Моё желание уже исполнилось. Хёнджин просто накрыл их всех одеялом. — Моё — тоже. --- На следующий день они поехали в небольшой городок, где проходил детский праздник. Было много музыки, воздушных шаров, и, по счастливой случайности, на сцену пригласили детей для конкурса рисунков. Рив встал в очередь, зажав в руке фломастеры. Через пятнадцать минут он вернулся с рисунком: там были два папы, один с хвостиком, второй с веснушками, и оба держали малыша на руках. — Это ты? — спросила женщина, ведущая праздник. — Это я, — гордо ответил Рив. — А это мои папы. — А мама где? — У меня нет мамы. — Ой… — У меня лучше! У меня два папы. И они любят друг друга. И меня. Этого достаточно. Толпа затихла, а потом кто-то начал аплодировать. Феликс, услышав это, спрятал лицо в плечо Хёнджина. — Наш сын только что сделал камин-аут за всю семью. — Ну, кто-то должен был. И они оба смеялись, пока Рив стоял на сцене с победной улыбкой. Потому что в этот момент — мир был правильным. Феликс проснулся от того, что живот… стал совсем тяжёлым. Он перевернулся на бок, зарываясь лицом в подушку, и едва не застонал — не от боли, а от усталости. — Хён… — пробормотал он, — помоги мне перевернуться… я, кажется, стал луной… Хёнджин с сонным хриплым голосом поднялся и аккуратно помог ему: — Ты самая красивая луна на планете. — Не флиртуй, у меня ноги как варёные макароны. — Варёные макароны, но мои. --- — Сегодня начинаем обустраивать комнату малыша, — бодро сообщил Хёнджин за завтраком. — А цвет? — спросил Феликс. — Мятный. — Бежевый. — Белый. — Нет, бежевый с мятным, — вмешался Рив, жуя блин. — И чтобы звёзды на потолке. Он задумчиво посмотрел на Феликса. — Но… когда малыш родится, ты же всё равно будешь спать со мной иногда, да? — Конечно, — Феликс сразу притянул сына к себе. — Ты навсегда мой первый. — А ты не будешь любить меня меньше? Феликс замер. — Эй, — прошептал он, прижавшись лбом к его лбу. — Ты — тот, кто сделал меня папой. Ты — мой космос. А малыш просто будет ещё одной звездой в нём. Но солнце — ты. Рив фыркнул, прижимаясь к его груди. — Можно тогда я выберу имя? Хёнджин встал с чашкой в руках. — В пределах разумного. — Тогда… Люмин. — Почему Люмин? — Потому что он будет светиться. Как ты, папа Лис. Феликс заплакал. Немного. По-тихому. А потом сказал, что да. И что лучше имени не придумать. --- Вечером, когда они вешали гирлянды и клеили светящиеся звёзды на потолок, Феликс замер, вцепившись в стену. — Ай… — Всё хорошо? — Хёнджин сразу оказался рядом. — Схватка. Но ложная. Как в прошлый раз. — Уверен? Феликс глотнул воздух и кивнул. — Пока да. Хёнджин провёл ладонью по его спине. — Я просто… хочу, чтобы ты знал. Я всегда рядом. Что бы ни случилось. — Я знаю, — прошептал Феликс. — Потому что это — наше гнездо. И в нём уже четыре сердца. --- Ночью, лёжа в полутьме, Рив уснул между ними, уткнувшись в пузо Феликса. — Он разговаривает с братом, — шепнул тот. — Я слышал. Обещал ему не бояться. И делиться игрушками. — А если роды начнутся внезапно? Хёнджин вздохнул и поцеловал его в висок: — Тогда мы всё равно успеем. Я уже месяц не отхожу от тебя дальше, чем на 10 метров. — Стал моей тенью? — Нет. — Тогда кем? — Твоей судьбой. Утро началось с шоколадных блинов и апельсинового сока. Рив сидел в пижаме, рисуя на салфетке что-то очень важное. Феликс смотрел на него с нежностью, иногда морщась от легких спазмов. Это были не настоящие схватки. Пока. Но уже всё шло к этому. — Хён, ты уверен, что сегодня не стоит ехать в больницу заранее? — спросил он, поглаживая живот. — Пока нет регулярности, нет смысла. Но сумки собраны. Я не отъезжаю. И врач в курсе. — Ты слишком спокоен. — Потому что кто-то должен быть. Феликс улыбнулся и кивнул. Он знал, что может на него положиться. --- Весь день прошёл будто в тумане. Они гуляли с Ривом в парке, держась за руки. Покормили уток. Феликс тяжело дышал, но не жаловался — наоборот, впитывал в себя каждую секунду. Он смотрел, как Рив смеётся, как Хёнджин держит его за плечо, и думал только об одном: это счастье. Даже если завтра будет больно. Даже если страшно. Это — счастье. --- — Мы можем не ложиться спать, — сказал он вечером, лёжа рядом. — Просто быть вместе. — Если не поспишь, сил не будет. А они понадобятся. — Мне страшно, — шепнул он. — Мне тоже. — Но ты держишься. — Потому что ты — моя семья. А семью нельзя подводить. --- Рив забрался к ним в кровать ночью. Он был немного растерян — дети чувствуют перемены, даже если не понимают их. — Если завтра вы уедете, — прошептал он, — можно, я буду ждать здесь? Хёнджин притянул его к себе: — Мы тебе позвоним. И ты приедешь первым. — Я буду хорошим старшим братом. — Ты уже им стал. --- Когда часы показали 3:47, Феликс проснулся от чёткого, острого толчка внутри. Он сжал простынь. — Хён… — Ммм? — Пора. Феликс стоял, вцепившись в дверной косяк, тяжело дыша. Схватки уже были регулярными. Тело знало — пора. — Всё, всё… — Хёнджин осторожно поддерживал его под локоть, крепко и уверенно. — Я рядом. — Хён… больно. — Знаю. Потерпи чуть-чуть, солнышко. Всё скоро закончится. Начнётся. Из спальни выбежал Рив в пижаме с котятами. — Он уже идёт?! — Угу… — Феликс выдавил слабую улыбку. — Братик твой торопится на свет. — Я оденусь! Я поеду с вами! Хёнджин кивнул: — Только быстро. --- Через десять минут они уже ехали. Машина мчалась по почти пустому городу, за окном начинался новый день. Солнце едва касалось горизонта, окрашивая небо в пастельно-золотые тона. Феликс сидел на заднем сидении, сжимая руку Хёнджина, а Рив держал мягкую игрушку, которую сам выбрал для братика — плюшевого зайца в мятной пижаме. — Папа, а он уже слышит нас? — спросил Рив. Феликс чуть улыбнулся: — Думаю, да. Готовься, скоро он будет кричать громче, чем ты. — Невозможно. Я чемпион. Хёнджин почти рассмеялся, но увидел, как губы Феликса дрогнули от боли. Он сразу сосредоточился. — Дыши. Вдох. Выдох. — Я дышу! — Ты не дышишь — ты кусаешь губу. Дыши вместе со мной. Один… два… три… Феликс закрыл глаза и последовал ритму. Он чувствовал — всё внутри сжимается и отпускает. Волнами. С каждым разом — всё сильнее. --- У входа в больницу их уже ждали. Омегу тут же посадили в инвалидное кресло — вопреки его попытке встать самому. Хёнджин шагал рядом, сжимая его руку, как якорь. Рив остался с Чаном и Минхо в холле. — Ты позвонишь мне? — шепнул он. — Конечно. Ты первый, кто увидит братика. Он вцепился в Феликса, целуя его в щёку, и отпустил только тогда, когда врачи начали катить кресло дальше. — Папа Ликс… я тебя жду. — Я вернусь к тебе… с ним. --- Хёнджин надел стерильную одежду, маску. Его пульс бился быстрее, чем когда-либо. А потом дверь в родильную открылась. — Папа, заходите. Он спрашивает только вас. И Хёнджин шагнул в белый, яркий, наполненный криками и светом мир. Туда, где должен был родиться их свет. криками и светом мир. Туда, где должен был родиться их свет. Всё было как в тумане. Феликс дышал, цеплялся пальцами за край простыни, сжимал руку Хёнджина так сильно, что тот перестал чувствовать ладонь. Но не отпустил. — Ты справляешься. Ты потрясающий, слышишь? Осталось чуть-чуть. — Он... он идёт, Хён… я чувствую… — Я знаю. Я здесь. Я с тобой. Боль была накрывающей волной. Всё сжималось, всё горело. Феликс закрыл глаза. Пытался сосредоточиться только на голосе рядом. — Смотри на меня. Только на меня. Вдох… выдох. Ты не один. Я рядом. --- И вдруг... всё замерло. — Ещё немного! Потужьтесь! — Давай, Ликс, давай! Он закричал — и в этот момент закричал кто-то ещё. Чисто. Громко. Пронзительно. Крик, который рассёк всю боль, все страхи, всю усталость. Он здесь. --- — Это... — Феликс задрожал, когда тёплое, крошечное тело положили ему на грудь. — Он. — Хёнджин улыбался, глядя на сына. — Это он. Малыш был тёплый, розовый, с мятой кожей и яростно жмурящимися глазами. Его маленькие пальцы сжались в кулачки, и он снова запищал, требуя мира к себе. — Привет, Люмин… — прошептал Феликс, целуя мягкий пушок на его голове. — Привет, малыш… --- Хёнджин не знал, что сказать. Впервые за долгое время он просто стоял молча, а потом осторожно, почти с благоговением, взял малыша на руки. Тот сразу потянулся к нему, издав капризный звук. — Эй, ты что, уже командуешь? — хрипло усмехнулся он. — Маленький омежка... Феликс лежал, глядя на них, и в его глазах стояли слёзы. Но это были не слёзы боли. --- Через час Риву прислали фото — он почти сорвался с места от восторга. — У него нос как у меня! — гордо сказал он. — И он крошечный! Когда я его увижу? — Завтра, — пообещал Хёнджин в видео. — Завтра ты станешь старшим братом официально. — Уже стал, — фыркнул Рив, прижимая к себе мягкого зайца. — Но всё равно... ЖДУ. --- А в палате тем временем было тихо. Феликс спал. Люмин сопел на его груди. А Хёнджин сидел рядом, держа их за руки. Теперь нас четверо, — думал он. — И это только начало.