Где трусы?

Фёдор поселился у Андрея внезапно. Настолько внезапно, что сам Андрей поначалу не понял, что это произошло. — Андрюх, сам понимаешь, переезд, квартиру новую ищу, — сказал тогда Букер, закинув свой рюкзак в угол и скинув кроссовки с таким звуком, будто гильзы падали на бетон. Прошла неделя. Потом другая. Квартир Фёдор не искал, зато находил поводы остаться: да тут вайфай быстрее, да у тебя уютно, да не хочу к маме, да у тебя чай с бергамотом, а я вообще люблю, чтоб с бергамотом. И, что самое интересное - Андрей не выгонял. Не потому, что не мог, а потому что, видимо, не хотел. Или, что страшнее - не осознавал, как сильно нуждается в чужом дыхании в этой хрущёвке, где стены были тоньше совести у районного депутата. *** Андрей Пирокинезис был человек тонкий, как струна на акустике, давно потерявшей настройку. Всё чувствовал, всё проживал до последнего дыхания и из-за этого, как сам говорил, “ебёт себе мозги сутками, как проклятый”. Жил будто в ожидании чего-то. Грусть у него была не просто в глазах, она была в голосе чайника, когда тот закипал по утрам, в лёгкой пыли на подоконнике, в пачке сигарет, забытой на балконе. А теперь в квартире был Фёдор. Суетливый, громкий, с какой-то своей бурной энергией, которую невозможно было игнорировать. Он не просто жил, он существовал с размахом. Его носки появлялись в самых непредсказуемых местах: на колонках, под гитарой, на подоконнике. Как грибы после дождя. Казалось, что если Фёдора посадить в пустую комнату, через час там будет кипеть жизнь, звучать музыка, валяться футболки, и кто-нибудь обязательно будет петь в душевой. — Ты б, сука, хоть убрал за собой, — сказал как-то Пиро, собирая с пола три пары трусов, два носка и одну обёртку от “Марса”, засунутую почему-то в чехол от микрофона. Федя пожал плечами и усмехнулся, как будто говорил: ну, ты же меня сам терпишь. И правда, терпел. По вечерам они сидели на кухне. Сигаретный дым висел в воздухе, как туман над Лиговским. Андрей пил чай, чёрный, крепкий, как полковник. Фёдор - колу, ледяную, будто только из-под снега. Они говорили про рэп, про смерть, про женщин, которых любили. Про все. — А ты чё, реально всех любишь? — спрашивал Букер, чуть хриплым голосом, откинувшись на стул. — Я всех люблю, но по-разному. Одних - как идею. Других - как катастрофу. Третьих - как сигарету в дождь. Знаю, что плохо, но тянусь. Фёдор молчал. Потом сказал: — А меня? Сказал и не посмотрел, будто бросил гранату и ждал, рванёт или нет. Андрей выдохнул, как будто выпустил не воздух, а тоску. Потом рассмеялся, тихо, но с горечью: — Тебя как проблему. Без тебя плохо, а с тобой хуже, но хуй там я тебя отпущу. Шли недели. Быт стал привычкой. Букер всё так же не искал квартиру, а Пирокинезис всё так же не требовал. Андрей даже начал писать стихи в ритме их совместных утр. Там были кофе из крапивы, разбитая кружка, в которой теперь держали зубочистки, забытые на подоконнике фразы и ночные монологи, где оба были пьяны но не от алкоголя, а от взаимного присутствия. Однажды утром, Андрей проснулся от того, что Фёдор спал, положив голову ему на грудь. Спал, как ребёнок, спокойно, слабо посапывая. У Андрея в этот момент было ощущение, что весь мир сдвинулся: как будто хаос обернулся чем-то необходимым. Будто этот непрошеный гость, этот шумный, бессистемный, вечно хихикающий Фёдор вдруг стал центром всей квартиры. — Ты в курсе, что ты теперь как кошка? — пробормотал Пиро в его волосы. — Потому что пушистый? — сонно буркнул Букер. — Потому что живёшь, где захотел, и никто тебя не прогонит. Иногда, когда Андрей писал музыку, Фёдор просто молчал рядом. Лежал на ковре, дышал, смотрел в потолок. И Андрей понимал - этого достаточно. Просто быть, не объяснять, не лезть, не нарушать гармонию, которая, как оказалось, может родиться даже из грязных носков и ночных ссор. Фёдор однажды сказал: — Ты знаешь, я ведь мог уйти. Нашёл бы я свою съёмную. Но, блядь… не хочу. Андрей только кивнул. Он и сам давно понял, что дом это не стены. Это человек, который спит на твоём диване, пьёт твой чай, орёт в три часа ночи, когда у него припадок вдохновения, и оставляет свою куртку на твоём стуле. — А я не хочу, чтоб ты уходил, — ответил он, будто между прочим. Но в этой фразе было больше, чем в тысячах куплетов. И никто не говорил “люблю”. Они вообще не называли это никак. Оно просто было. Как утро после бессонной ночи, как сигарета на балконе в два часа, как голос, знакомый до судорог, до дрожи в груди. Как жизнь, вся в разбросанных трусах, немытых чашках, пустых словах и полной, всепоглощающей тишине, в которой двое - и всё. И больше ничего не нужно. “А можно я тут ещё немного побуду?” — спрашивал Букер время от времени. “Оставайся навсегда,” — хотел ответить Андрей. Но просто наливал чай и кивал. *** Однажды Андрей достиг того самого предела, за которым даже святые бросают крест и начинают курить. Этот предел звался: везде, сука, везде трусы. Они были повсюду, как невидимый след Фёдора, как второе дыхание этой квартиры. В утреннем свете, пробивавшемся через пыльное окно, лежали трусы на диване, на полу, на гитаре, как грёбаные флажки завоевания территории. Как будто Букер каждый день молча ставил галочку: “Тут был Федя. И тут. И вот тут тоже.” — Всё. Хватит. С меня довольно, — буркнул Пирокинезис сквозь зубы в тот день, когда его нога в шестой раз за утро зацепилась за очередной обмякший кусок ткани с брендом “Calvin Klein”, который теперь казался символом угнетения. Символом Фёдора. И символом того, что Пиро не имел никакого контроля в собственной жизни. *** После душа, обмотавшись полотенцем, Андрей встал, глянул на шорты, которые сам же куда-то задевал, затем - на лежащие рядом, нагло свисающие с ручки шкафа, белые трусы Букера. И понял: это будет акт мести. Маленький, интимный протест, своего рода революция, символическая казнь Цезаря, но в виде надетых на себя трусов чужого мужика. Он натянул их, не без усилия. Они были чуть свободны - Фёдор, как ни крути, был шире в бёдрах. Да и вообще, Пиро был из той породы людей, которые носят вещи аккуратно, чтобы они не нарушали эстетику тела, тогда как Букер просто натягивал, что было под рукой, и жил. Но именно это чувство чужого, не по размеру, не по духу, не по судьбе, сделало этот момент странно сладким. Андрей чувствовал: он наконец вступил на их с Букером поле, стал частью его игры. Пусть даже и по своим правилам. Фёдор вошёл на кухню босиком, с волосами, торчащими в разные стороны, как будто всю ночь он спал, борясь с демонами. Зевнул, еосмотрел на Андрея, замер. Смотрел. Медленно, как в замедленной сцене перед выстрелом, его взгляд соскользнул с лица Пиро на… трусы. — Ты чё, охуел? — произнёс Фёдор. Но голос не был сердитым, скорее, удивлённо-восхищённым. Он произнёс это так, будто увидел статую Давида в ночнушке. — Ну а хули ты раскидываешься? — ответил Андрей, отпивая кофе. Он стоял у плиты, хмурый, в своих мягких мыслях, будто ничего особенного не происходило. Только вот тело в этих чертовых трусах, всё ещё влажное от душа, выглядело как-то вызывающе. Даже слишком. Как будто оно вопрошало: “Вот, смотри. Справишься?” Фёдор не знал, куда деть взгляд. Смеяться? Кричать? Бросаться под поезд, как Анна Каренина на кислоте Он просто пошёл к холодильнику, что-то пробормотал о том, что “ну блин, так-то неплохо сидят”, и тихо засмеялся в бутылку с кефиром. Андрей продолжал стоять, глядя в окно. Он не смотрел на Федю, но чувствовал: тот его смотрит, смотрит жадно, почти болезненно, будто хочет врезаться глазами в кожу и остаться там, как татуировка на внутренней стороне бедра. Потом они ели хлопья. Молча. Только звяканье ложек, дыхание, легкий сквозняк из приоткрытого окна. И было в этом что-то… почти семейное. Почти тёплое. Как будто это не два рэпера в ленинградской квартире с облупленными обоями, а два потерянных человека, нашедших себе тихий угол в аду, где можно посмеяться, надев чужие трусы.