Тянущее бессмертие

Так и прошло две с половиной тысячи лет. В одиночестве. В молчаливом, вязком, вечном одиночестве, где годы переставали быть цифрами, а время теряло форму. Он, Станислав Валерьевич Жанов, родился задолго до того, как человечество придумало календарь, до того, как люди дали этим землям имя. Сначала он просто жил. Потом сбежав из родной обители, нашел его, нашел смысл своей жизни. Но в один миг потерял, и продолжал жить без смысла, просто жить без возможности своей смерти. С тех пор, как умер Лиан, он больше ничего не искал. Он просто существовал. Он уже не писал дат, не считал время. Все значимые числа закончились в 1934 году. Тогда он впервые взял в руки лезвие не ради работы, не ради искусства, а ради боли. Он хотел чувствовать. Хоть что-то. Хоть на мгновение. С тех пор его тело стало полотном, на котором остались не только картины, но и боль. Руки — до локтей — покрывались мелкими, хаотичными, почти каллиграфическими шрамами. К счастью, это были следы не своей попытки забыться в боли, а следы попытки найти новый смысл жизни. Белоснежная кожа не прятала их, наоборот — подчёркивала. Шрамы. Они были частью его жизни, такой же постоянной, как дыхание. Были напоминанием что когда то он был слаб, когда то не мог справиться со всем. Поначалу он думал, что может быть кем-то, ведь будь он кем то, то нашел бы дело, а потом скорее всего бы отдал себя всего этому делу, нашел бы новый смысл жизни. Он писал стихи на старославянском, потом на латыни, потом на русском, немецком, английском, французском. Но каждое стихотворение, каждая поэма, каждая книга, каждая строчка вела его обратно к одному образу. Одно лицо. Один силуэт. Один взгляд. Один характер. Он Лиан. Он лепил скульптуры — грубые, шершавые, лепил из глины, из мрамора, из дерева. Пытался изобразить героев мифов, философов, воинов, королей. Но каждый раз под его руками рождался он. Лиан. Лицо, которое невозможно было забыть, руки, что он так часто держал, плечи, на которых когда-то засыпал. Даже если он лепил абстрактно — всё равно черты всплывали. В изгибах губ, в линии подбородка, в асимметрии глаз. Когда то он рисовал. Холсты стояли штабелями в пыльных комнатах, на чердаках, в мастерских, в заброшенных квартирах. В каждом портрете — он. В каждом мазке — он. Даже если лицо было закрыто, взгляд отвернут, — Станислав знал. Это снова Лиан. Иногда он рисовал его спящим. Иногда мёртвым. Часто — смеющимся, таким, каким он его помнил. Писал прозу. Новеллы, повести, очерки. Прятал их под разными именами, сдавал в издательства, которые потом исчезали. Главные герои были разными: бедняками и аристократами, солдатами и студентами, священниками и преступниками. Но суть оставалась. где то, может даже не в главном лице, может какая то тень, напоминала его. Лиана. Он пытался уйти в науку. Изучал анатомию, медицину, архитектуру, ботанику. Искал хоть где-то след, где нет его образа. Но даже в чертежах, даже в таблицах, даже в вырезках человеческих костей он находил то, что напоминало ему. Один раз он сделал точную 3D-модель человеческой головы. Без намерения, без желания. И когда взглянул на результат — застыл. Это был он. Лиан. Смерть — не его привилегия. Но боль — осталась. Она стала утешением. В 1934 году он впервые ощутил это: в мире, где чувства тускнеют, боль — единственная искра, пробегающая по телу. Тогда он впервые порезал себя сознательно. Тонкой линией, аккуратной, почти изящной. Потом — ещё. И ещё. Порой — каждый день. Потом — пореже. Но ни разу не пожалел. Бедра стали следующим холстом. Он наносил длинные, тонкие, почти художественные линии. Как будто рисовал на себе. Как будто пытался вырезать память. Но она не уходила. Шрамы не выцветали. Они были будто вписаны в плоть навсегда. Люди, что были рядом с ним, не задерживались. Он пытался быть среди них. Работал учителем, архивариусом, реставратором. Иногда просто жил на обочине мира. Но никто не мог заполнить пустоту. Потому что всё было не тем. Не теми руками. Не тем голосом. Не тем смехом. Он хранил дневники. Сотни. В одних — рисунки, в других — слова. Были и те, где он разговаривал с ним. С Лианом. Писал, как будто тот ещё рядом, как будто читает. Как будто может ответить. Он спрашивал: «Ты помнишь? Ты придёшь? Ты вообще был?» Иногда казалось, что сходит с ума. Что всё это — вымысел. Но затем — открывал очередную тетрадь, и там, между строк, снова было то лицо. Снова был он. Его жизнь была длинной. И наполненной. И при этом пугающе пустой. Потому что всё в ней вело к одному моменту. К одному существу. К Лиану. Иногда он мечтал, что Лиан вернётся. В другом теле, в другой жизни. Что однажды он увидит его и сразу узнает. Даже если изменится голос, цвет глаз, походка. Он узнает. Потому что сердце всё это время было повернуто только в одну сторону. К нему. В его последнем рассказе, незаконченном, человек встречал тень из прошлого. Без объяснений, без причин. Просто встречал — и всё вокруг обретало смысл. Все вокруг заливалось красками. Так он и жил. Станислав Жанов. С возрастом в две с половиной тысячи лет. С руками, усыпанными шрамами, с глазами, полными воспоминаний, с белой кожей, как мрамор, и с сердцем, в котором горело только одно имя. Его имя. Лиан.