Деревня

— Лето в деревне начиналось всегда одинаково: с запаха свежескошенной травы, с комариных укусов на лодыжках и с долгих, медленных вечеров, когда солнце не хотело прятаться за горизонт. Хосок сидел на крыльце, поджав под себя ноги, и смотрел, как бабушка складывает бельё. Воздух был тяжёлый, пахнущий мёдом и нагретой землёй. — Персик, иди поешь, — позвала бабушка. Он вздохнул. Она всегда так его звала — Персик. Говорила, что он пахнет, как фрукт, что вырос на закатном солнце. В деревне все знали, что он омега. С самого детства от него пахло сладко — летом сильнее всего. А теперь, в шестнадцать, этот запах стал почти удушающим. Его тело менялось, желания просыпались, но Хосок старательно игнорировал их. — Сейчас, бабуль. Он задержался ещё на минуту, вглядываясь в дорогу, которая вела к старой автобусной остановке. Он не ждал никого. Просто любил тишину. В деревне всё было одинаково: тихо, знакомо, безопасно. И он не хотел, чтобы что-то менялось. — Чонгук вышел из автобуса с раздражением. Пыльная дорога, жара, и этот липкий запах деревни — смесь куриного помёта, сена и чего-то сладкого. Он морщился и тащил за собой тяжёлую сумку. Ему сказали, что дом на окраине, где раньше жила его мать, теперь живёт его бабушка. И — брат. Родной. Он даже не знал о его существовании до вчерашнего дня. Папаша наконец-то раскрыл «маленькую семейную тайну». Мол, после развода мать уехала в деревню, родила ещё одного, но никому ничего не сказала. И вот теперь, спустя девятнадцать лет, Чонгук решил: раз уж его вышвырнули из университета, а отец в бешенстве, он может скрыться от мира в этой глуши. — Деревня, чёрт побери, — пробормотал он и огляделся. Дом был старым, но ухоженным. Окрашенные ставни, цветы на подоконниках, открытая калитка. Он переступил через порог, и в тот момент на крыльце появился кто-то. Рыжеволосый мальчишка. В шортах, в старой майке, с веснушками на лице. Он пах… персиками. Сладко, приторно, до головокружения. Чонгук замер. — Ты кто? — спросил мальчишка с холодной отстранённостью. — Я… Чонгук. Твой брат. Хосок нахмурился. — У меня нет брата. — Есть. Теперь есть. Хосок ничего не ответил. Он просто развернулся и ушёл вглубь дома. Чонгук остался стоять на месте, ошеломлённый. — Бабушка встретила Чонгука спокойно. Она накормила, устроила в комнате матери, велела не шуметь ночью. — А Хосок? — спросил он. — Он не любит новых людей. Особенно альф. Ты для него чужой. Не дави. Не давить? Чонгуку было сложно. В Хосоке было что-то притягательное. Этот мальчишка с рыжими волосами и запахом персиков... Он не был похож на других омег. Он был резким, тихим, колючим. Чонгук пытался подойти. Разговорить. Показаться нормальным. Но Хосок отстранялся. Он уходил, как только альфа входил в комнату. Отвечал односложно. Глаза его не выражали ничего, кроме скуки или раздражения. — Я тебе не нужен, — однажды бросил он. — Я просто хочу узнать тебя. — Зачем? Мы не семья. Мы — ошибка. Слова ударили. Но Чонгука не оттолкнули. Напротив — зацепили. Он привык, что омеги смотрят на него снизу вверх, хотят понравиться. А этот смотрел как на пустое место. И от этого Чонгук хотел добиться его внимания ещё больше. — Однажды он принёс Хосоку книгу. Сказал, что, возможно, ему будет интересно. Омега молча взял её — и больше не появился до следующего утра. Когда Чонгук проснулся, книга лежала у его двери. На обложке — царапина. — Понравилось? — спросил он за завтраком. — Нет. Герой тупой. — А ты? — Я — не герой. И не твой младший брат. — Лето в деревне текло медленно. Чонгук работал с бабушкой в огороде, помогал с починкой сарая, таскал воду из колодца. Всё время чувствовал взгляд. Тонкий, тяжёлый. И когда поворачивался — никого не было. Хосок будто избегал, но и следил. Противоречиво. Словно в нём боролись инстинкты и разум. Или, может быть, чувства, которые он не хотел признавать. Чонгук думал о нём слишком часто. Его раздражала отстранённость омеги, но в то же время завораживала. Он хотел растопить лёд, но не знал как. А когда пытался — получал нож острых слов. И всё же он не сдавался. — — Ты же альфа, да? — однажды спросил Хосок. — Да. — А я омега. — Я знаю. — Но это ничего не значит. Не думай, что ты можешь мною управлять. — Я и не пытаюсь. Хосок прищурился. — Все альфы пытаются. Рано или поздно. Он ушёл, оставив за собой запах — персиковый, с едкой ноткой недоверия. — Вечером Чонгук нашёл его на чердаке. Тот лежал на старом матрасе, смотрел в потолок. — Ты следишь за мной, — сказал Хосок. — Я просто... — Тебе скучно. Ты привык, что омеги ведутся. Прости, я не из них. — Ты интересный. — Я не хочу быть интересным. Я хочу, чтобы ты уехал. — Почему? — Потому что с твоим появлением всё стало сложнее. Я жил тихо. Меня не трогали. А теперь — ты. Со своими глазами. С этим... запахом. — Запахом? — Слива. Он раздражает. Как и ты. Чонгук не выдержал. — А ты раздражаешь меня. Но почему-то я хочу снова с тобой говорить. Хосок отвернулся. — Это проблема. Твоя. Не моя. — И всё же на следующий день они снова оказались рядом. На огороде. На дороге к колодцу. На крыльце в вечерней тишине. Молчали. Но молчание уже не было холодным. Хосок всё ещё не хотел подпускать. Но Чонгук чувствовал: трещина появилась. А значит — будет больше.