Деревня

— С тех пор прошло больше недели. Гон отступил, но оставил после себя не только запах пота и соли в простынях. Он оставил… новое. Что-то, от чего уже нельзя было отмахнуться. Что-то, от чего оба сгорали внутри. Они начали встречаться. Не называли это словами. Не говорили «мы вместе». Но стали тянуться друг к другу осознанно. Касаться чаще. Смотреть дольше. Ложиться ближе. Обнимать дольше, чем положено. Это было тихо. Это было секретом. Тайна — как первая трещина на стекле. — — Ты уверен, что хочешь этого? — снова и снова спрашивал Чонгук. Хосок качал головой: — Нет. Я не уверен. Но я всё равно не могу без тебя. Они прятались от бабушки. Прятались от деревни. Целовались за сараем, держались за руки в лесу, спали в одной кровати, только когда знали, что никто не услышит. Они были осторожны. И — счастливы. Хосок стал мягче. Он улыбался чаще, касался свободнее, заглядывал в глаза, будто искал там ответы. А Чонгук стал спокойнее. Как будто нашёл, к чему принадлежит. Его тело тянулось к Хосоку, его сердце било рядом, ровно, впервые за долгое время. — Лето входило в свою жаркую, липкую фазу. Солнце будто расплавляло всё. В полдень никто не выходил — только насекомые гудели в высокой траве. В один из таких дней бабушка уехала на день в город. И они остались одни. Дом — весь их. Тени на стенах медленные. Вода в колодце тёплая. И веранда, где всё случилось. — Хосок сидел у него на коленях. На коленях у своего альфы. Он был в коротких шортах, растянутой майке, и пот стекал по его спине, по ключицам, по груди. Его запах, всегда сладкий, теперь был густым, зрелым, почти возбуждающим. Чонгук держал его за бёдра, пальцы вжимались в кожу. Они целовались. Жадно. Шумно. По-взрослому. С влажным звуком губ, с дыханием, рвущимся из горла, с шепотом: — Хочу тебя. — Не здесь… — Здесь. Сейчас. Мне всё равно. Хосок выгнулся. Его волосы прилипли ко лбу, глаза затуманились. Он чуть приоткрыл рот, когда Чонгук начал целовать его шею, языком провёл по коже, оставляя мокрые, горячие следы. — Ты с ума сошёл, — прошептал он, но не остановился. Он обвил его шею руками, прижался ближе. А альфа застонал в губы, прижимая его к себе. Их тела уже двигались в едином ритме, сквозь одежду, сквозь пот, сквозь осторожность, которую они отбросили далеко за пределами этой веранды. — Когда вдалеке залаяла собака, они отпрянули. Чонгук вжал лоб в плечо Хосока. — Нам нельзя… — Я знаю… — Хосок сглотнул. — Но я никогда не чувствовал себя таким… настоящим. — Я сойду с ума, если кто-то узнает. — Никто не узнает. Они ещё долго сидели, не отрываясь друг от друга. Потом — ушли в дом. Хосок застеснялся. А Чонгук только улыбался. — Тебе нравится быть на мне, да? — Заткнись, альфа. — Значит да. И снова поцелуи. Уже в тени, под прохладой стен, на старом матрасе. Их любовь была жаркой, запретной, и такой нужной. — На следующий день бабушка ничего не заметила. Или — сделала вид. А может, заметила всё. Она только наливала им мятный чай и говорила: — В этом доме много любви. Даже если не вся она — правильная. Они переглянулись. А потом, уже в сумерках, Чонгук прошептал: — Я не знаю, что будет дальше. Но я точно хочу, чтобы ты был рядом. — Я и не собирался уходить. И деревня, как всегда, молчала. И не сдала их. Как будто понимала, что в её пределах можно всё. Даже невозможное.