Деревня

— Прошло два месяца. Лето сменилось ранней осенью, и воздух стал легче. Деревня будто выдохнула. И вместе с ней выдохнули они — Чонгук и Хосок. Их отношения стали... тёплыми. Спокойными. Без резких слов и колючих взглядов. Хосок улыбался чаще, Чонгук — говорил тише. Они вместе собирали яблоки, носили дрова, сидели по вечерам под навесом и пили тёплое молоко с мёдом. Они не касались темы поцелуя. Не вспоминали о бегстве. О ручье. Но что-то между ними медленно росло. Не пульс желания — пока нет. А что-то другое: привязанность. Интерес. Уют. Чонгук больше не пытался доказать, что не опасен. Ему больше не нужно было. Хосок теперь сам подходил, сам спрашивал, сам садился ближе, чем нужно. И когда он засыпал рядом в кресле, опираясь на его плечо, Чонгук держал дыхание, чтобы не спугнуть это хрупкое «теперь». — Но одно Чонгук не сказал. Он чувствовал, что приближается гон. В городе у него были подавители. Регулярные, надёжные. Здесь — он тянул время. Старался сдерживать. Уговаривал тело. До поры — помогало. Но организм не слушал. Он проснулся ночью — в жару, в поту, с зубами, стиснутыми так, что свело челюсть. Запах омеги, витавший в доме, мешал думать. Его альфа-инстинкты бились внутри, требуя выпустить их наружу. Он закрылся в комнате. Закрыл дверь. Закрыл окна. Лёг на пол, сжимая простыню, впитывавшую персиковый аромат. Шептал: — Только не сейчас. Пожалуйста, не сейчас. Но тело не слушалось. — Хосок проснулся рано. Бабушка уехала к подруге, как всегда — оставив их вдвоём. В доме было тихо. Странно тихо. Ни скрипа половиц, ни глухого звука шагов. Он подошёл к двери Чонгука и постучал. — Эй, ты в порядке? Молчание. Он нахмурился. — Я вхожу. Он приоткрыл дверь. И в ту же секунду его захлестнул волной запах — терпкий, горький, сладкий, безумный. Альфа. Настоящий. В гоне. — Ч-чонгук?.. — выдохнул он, шагая назад. Но было поздно. Чонгук сидел в углу, лоб к стене, спина дрожит. Голый до пояса. Глаза — зверя. И когда он услышал голос Хосока, то сорвался с места. — ВЫЙДИ! — прохрипел он. Но тело уже двигалось само. — Я... — Хосок не знал, что сказать. — Я не знал... — Беги! Но он не убежал. Он стоял. Смотрел. Понимал. Пугался. И не мог отвести глаз. И тогда Чонгук бросился на него. — Это не было жестоко. Это было инстинктивно. Он не ударил. Он прижал. Поймал. Зарычал, ткнувшись носом в шею омеги, в этот приторно-сладкий аромат персиков, который теперь бил в голову, как вино. — Прости… — выдохнул он, держась из последних сил. — Я не хотел… Но губы уже коснулись кожи. Пальцы вцепились в талию. Тело горело. Хосок замер. И вдруг… расслабился. Он не оттолкнул. Не закричал. Он просто наклонился ближе. Лоб к лбу. Руки к груди. И прошептал: — Я не боюсь тебя. — Ты должен... — Но я не боюсь. И тогда Чонгук поцеловал его. — Поцелуй был как взрыв. Они оба горели. Всё было резко, голодно, бессмысленно, и в то же время — правильно. Они не говорили. Только касались. Только дышали. Тело к телу. Жар к жару. На секунду Хосок подумал, что теряет контроль. Но он не сопротивлялся. Он чувствовал то же. И, может, чувствовал давно. — Они оказались на полу, в сваленной постели, среди простыней, мокрых от пота. Чонгук держал его крепко, но не грубо. Его руки дрожали. Он шептал: — Скажи, если скажешь "нет" — я остановлюсь. Даже сейчас. — Я не хочу "нет". Я хочу тебя. И в эту ночь деревня замерла. Ни одного звука снаружи. Только дыхание. Только тихие стоны. Только сердца — два сердца, что стучали в одном ритме. — Утром они проснулись рядом. В тишине. Чонгук первым открыл глаза. Увидел лицо Хосока. Тихое. Уставшее. Красивое. — Прости, — прошептал он. — Я не хотел, чтобы это произошло так. Хосок зевнул и улыбнулся. — Зато ты теперь не такой злой. После этого гона. Он усмехнулся. Потянулся. Уткнулся лбом в плечо альфы. — Нам придётся поговорить об этом, да? — Обязательно. — Но не сейчас. Сейчас я просто хочу полежать. — С тобой? — С тобой. И деревня просыпалась, пока два сердца лежали рядом — ближе, чем позволено, крепче, чем положено.