Нарви и Вали и их фетиши

Комната тонула в полумраке, освещенная лишь тусклым абажуром, отбрасывающим угрюмые тени на стены. Воздух был густым и спертым, пахло табаком, дорогим виски и чем-то металлическим — властью. Нарви полулежал в глубоком кожаном кресле, закинув ногу на колено. В его расслабленной позе читалась абсолютная, привычная власть. Между пальцев он лениво держал сигарету, пепел на которой нарастал тяжелой, серой цилиндрической массой. Вали сидел на полу, у его ног, прислонившись боком к креслу. Его поза была неестественно покорной, позой вассала или преданного пса. Он не смотрел на Нарви, его взгляд был устремлен в пол где-то вдалеке, но все его тело было напряжено в ожидании. Молчание прервал тихий, спокойный голос Нарви. —Рука. Это не было просьбой. Даже не приказом. Это была констатация факта, следующего шага в давно установленном ритуале. Вали медленно, почти церемонно, повернулся к нему и поднял левую руку. Ладонь была раскрыта вверх, пальцы слегка согнуты, образуя идеальную чашу. Он не дрожал. В этом была какая-то отвратительная, гипнотическая стабильность. Нарви наклонился вперед. Его движения были медленными, точными, как у хирурга или палача. Он пристально смотрел не на руку Вали, а на тлеющий кончик своей сигареты. Серый пепел вот-вот должен был упасть. Он не торопился. Он наслаждался этим моментом абсолютного контроля над другим живым существом, над его болью, его унижением, которое тот добровольно принимал как высшую форму близости. — Держи, — его голос был ласковым ядом. Кончик сигареты легким движением его пальцев коснулся кожи в центре ладони Вали. Раздалось тихое, противное шипение, и в воздухе повис сладковато-горький запах горелой плоти. Вали зажмурился, его веки задрожали, но рука не отдернулась. Он лишь глубже вжался плечом в кресло, стиснув зубы. По его скуле скатилась слеза, которую он даже не пытался скрыть. Нарви наблюдал за этим несколько секунд, за тем, как пепел смешивается с красной, обожженной кожей, и удовлетворенно откинулся назад. Он затянулся, выдохнул струйку дыма прямо в лицо Вали. — Спасибо, дорогой, — произнес он с ледяной нежностью. — Удобно. Вали молча кивнул, все так же держа перед собой тлеющую, обожженную ладонь, готовую принять следующую порцию пепла. Он был больше чем пепельницей. Он был вещью. Собственностью. И в его покорности была своя, извращенная, но безграничная глубина. —Сними штаны и встань. хочу потушить сигарету об твой пах. Слова повисли в воздухе, тяжелые и густые, как сам дым. Они прозвучали не как вспышка садизма, а как следующая, неизбежная ступенька вниз. Логичное продолжение. Вали замер. Дрожь, которую он так сдерживал, наконец пробежала по его спине. Он медленно поднял на Нарви взгляд — впервые за этот вечер. В его глазах было не столько ужас, сколько глубокая, животная покорность, смешанная с отчаянием. Это был взгляд существа, зашедшего так далеко, что пути назад уже не существовало. Нарви не сводил с него холодного, оценивающего взгляда. Он потягивал виски, его палец лениво стучал по стеклу бокала. Он давал Вали время. Давал ему прочувствовать всю тяжесть этих слов, осознать их последствия. — Нарви... — имя сорвалось с губ Вали хриплым шепотом, больше похожим на стон. — Я не повторяю, — голос Нарви был тихим, но в нем зазвенела сталь. Он показал кончик сигареты, тлеющий ярко-красным угольком. — Штаны. Снять. Встать. Вали закрыл глаза на секунду, словно собираясь с силами. Потом его руки, все еще дрожа, потянулись к пряжке ремня. Металлическая застежка со зловещим щелчком расстегнулась. Шипение молнии прозвучало оглушительно громко в тишине комнаты. Он сдвинул темные джинсы с бедер, позволяя им грудой упасть на пол вокруг его лодыжек. Он стоял теперь в трусах, бледный и уязвимый в тусклом свете, его тело напряглось в ожидании. — Все, — приказал Нарви, делая небольшой глоток. Вали, стиснув зубы, крючками пальцев зацепил ткань и стянул ее вниз. Он стоял теперь полностью обнаженным, его руки беспомощно висели по швам. Стыд и жар разлились по его коже румянцем, но он не отводил взгляда. Он смотрел на Нарви, ища в его глазах хоть каплю пощады, но находил лишь ледяной, сосредоточенный интерес. Нарви наклонился, поставив бокал. Он поднялся с кресла, и его тень накрыла Вали целиком. Он был выше, шире в плечах. Его доминирование было теперь не просто психологическим, а физически осязаемым. Он подошел вплотную. Запах его одеколона, табака и власти заставил Вали задышать чаще. — Не двигайся, — прошептал Нарви прямо у его уха. Его свободная рука грубо легла на бедро Вали, прижимая его к стене, чтобы зафиксировать. — Прими это. Он поднес сигарету. Вали зажмурился, его все тело стало струной, готовой лопнуть. Он чувствовал жар тлеющего конца всего в сантиметре от самой нежной кожи. Нарви задержался на мгновение, растягивая момент, наслаждаясь абсолютной властью над чужой болью и страхом. И затем, с безжалостной, точной аккуратностью, он прижал раскаленный кончик сигареты к коже в самом чувствительном месте, там, где бедро переходит в пах. Раздалось тот же самое, тихое, ужасающее шипение. Но на этот раз Вали не сдержал сдавленного крика, который застрял у него в горце. Его тело дернулось, но сильная рука Нарви жестко удерживала его на месте. Запах горелой плоти стал резче, отвратительнее. Нарви не убирал сигарету еще пару секунд, вживляя боль глубоко в кожу, в нервы, в память. Наконец, он убрал ее, оставив на креде Вали маленький, идеально круглый черный ожог с багровыми краями. Он отступил на шаг, холодно оглядывая свою работу. Вали стоял, согнувшись, дрожа всем телом, с мокрым от слез лицом, пытаясь не смотреть на новую, тлеющую боль между ног. Нарви снова сел в кресло, затянулся оставшейся сигаретой и выдохнул дым. — Теперь можно одеваться, — произнес он спокойно, как будто только что обсудил погоду. — И принеси мне еще виски. Воздух застыл, густой и тяжёлый, пахший болью и пеплом. Вали стоял, не в силах пошевелиться, прижавшись спиной к холодной стене. Дрожь, мелкая и неконтролируемая, сотрясала его бёдра. Рука инстинктивно потянулась к обожжённому месту, но застыла в сантиметре от него — прикоснуться было невозможно, это вызвало бы новую волну боли. Нарви наблюдал за ним с кресла, с тем же спокойным, аналитическим интересом, с каким рассматривал бы интересное насекомое, приколотое булавкой. Он сделал последнюю затяжку и аккуратно, не торопясь, потушил огарок о пепельницу на столике. Скрип фарфора прозвучал оглушительно громко. — Ты слышал меня, Вали, — его голос не повысился ни на градус. В нём не было ни гнева, ни раздражения. Только констатация. — Виски. Эти два слова сработали как щелчок бича. Тело Вали дёрнулось, вырываясь из ступора. Он, почти падая, натянул трусы, и резкая боль от прикосновения ткани заставила его сдержать стон. Джинсы поднял с пола дрожащими руками, с трудом попадая ногами в штанины. Вся его концентрация была на том, чтобы не упасть, не расплакаться, не выдать всю ту агонию, что пылала у него между ног. Он не смотрел на Нарви. Он не мог. Его взгляд был прикован к полу, к узору на паркете, куда он пытался сбежать сознанием. Нарви следил за каждым его движением, за каждой гримасой боли, которую Вали пытался скрыть. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. Это было лучше, чем любая месть, любая грубая сила. Эта абсолютная, добровольная капитуляция. Вали, наконец, застегнув штаны, покорно побрёл к бару в углу комнаты. Его походка была неестественной, скованной. Он налил в бокал янтарную жидкость, лёд в стакане звенел, выдав тряску его рук. Он вернулся и протянул бокал Нарви. Рука всё ещё дрожала. Нарви медленно, намеренно затягивая момент, взял бокал. Его пальцы на мгновение коснулись пальцев Вали — кожа была холодной и влажной. — Садись, — сказал Нарви, кивнув на пол у своих ног. Вали безропотно опустился на колени. Поза была унизительной, но теперь ещё и физически болезненной. Он сидел, сгорбившись, обхватив себя руками, стараясь не переносить вес на свежую рану. Нарви отпил виски, потягивал его, глядя поверх головы Вали в пустоту. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием парня у его ног. — Больно? — наконец, спросил Нарви, не глядя на него. Вали кивнул, не в силах вымолвить слова. Нарви протянул руку и положил ладонь на его затылок. Жест мог бы показаться нежным, если бы не контекст. Это было заявление о праве собственности. Как хозяин кладёт руку на загривок своей собаки. — Хорошо, — тихо произнёс Нарви. Его пальцы слегка сжали волосы Вали. — Запомни эту боль. Она моя. Как и ты. Он отпустил его, откинулся на спинку кресла и снова поднёс бокал к губам. — А теперь сиди смирно. Не мешай мне думать. Вали закрыл глаза, смиряясь с темнотой и с болью, которая была теперь единственным, что связывало его с этим человеком. Связывало намертво.