По кромке темного леса

Последний вибрирующий звук медленно истаивает в уютной тишине. Ванцзи снимает пальцы со струн угольно-черного циня и берется за кисть бестрепетной рукой, склоняясь над листом бумаги. Образцово-изящные значки новой мелодии ложатся ровно, приятные взгляду. Нет, конечно же Ванцзи знает и пятилинейный нотный стан со всеми ключами, принятый в европейских странах, и цифровую нотопись, так популярную теперь в Китае, но все равно предпочитает записывать ноты в привычной технике. Исключительно чернилами. Исключительно кистью. Исключительно вэньцзи-пу. — Снова добавляешь мне работы, — слышится от двери знакомый чуть насмешливый голос, и Ванцзи вскидывается. — Сюнчжан, ты вернулся, — проблеск улыбки привычно едва заметен, но мужчина, стоящий у входа в цзинши, умеет ее поймать. — Как поживает Шанхай? Лань Сичэнь, прислонившийся к дверной перегородке, смеется чудным мягким смехом и неосознанно ерошит свою короткую прическу, до этого уложенную волосок к волоску. — Не меняй тему! Мне опять придется переводить твои прекрасные произведения в цифровой формат, — и он кивает на низкий стол с аккуратными стопками исписанных листов. — Это не обязательно, — возражает Ванцзи и поднимается, одновременно расправляя рукава белоснежного ханьфу. — Кому нужно, тот прочитает мои записи без проблем, — мужчине достается почтительный поклон. — Хуань… Лань Сичэнь шагает к нему и как всегда перехватывает его предплечья, не давая склониться ниже. — Брат, ну сколько раз тебе говорить — со мной можно отбросить подобные церемонии, я уже давно привык к другому. — Глава Лань, неужто твои подчиненные не кланяются тебе? — чуть насмешливо уточняет Ванцзи, послушно распрямляясь. — Теперь все иначе. И поклоны нынче иные, — с улыбкой говорит Лань Сичэнь, с едва слышным стоном распуская узел галстука и расстегивая кремовый пиджак и пару пуговиц на голубой сорочке. Контрастный жилет цвета молочного шоколада остается нетронутым, и образ главы Лань из нарочито строгого превращается в изысканно-небрежный. — Люди стали проще в общении, в налаживании социальных контактов, даже в любви. — Я бы предпочел оставаться прежним, поскольку мне все еще не очень близки новые веяния, но… — Ванцзи качает головой, — время диктует свои условия. Однако все это пустое, — он машет ладонью. — Я очень рад, что ты приехал, сюнчжан. Ты давно не появлялся в Облачных Глубинах, даже в Нанкин не приезжал, и я соскучился по тебе. Раньше мы нечасто расставались так надолго. — Увы, бизнес сжирает львиную долю моего времени, иногда его даже не остается на сон, — умильно жалуется Лань Сичэнь. — Но волевым решением и директорским произволом я выбил себе три дня выходных и намерен провести их с тобой, дядей и Сычжуем, если получится. Ванцзи вскидывает на него глаза. — Дядя ушел в затвор некоторое время назад, сказал, что хочет забыть о нахлынувшей современности, — его губы трогает кривоватая усмешка. — Ему не нравится, что нынешние технологии проникли и сюда, в Глубины, но он не может ничего поделать — все родичи уже развращены электричеством, интернетом и ай-пи-телефонией. Так что дядя заявил, что лет сто выходить не будет. Думаю, его хватит месяца на четыре — как раз тогда обещали закончить показ всех сезонов его любимой детективной дорамы, после чего дядя явно закроется еще на пару недель, чтобы посмотреть все серии сразу… Лань Сичэнь хохочет, смеется до слез, совсем позабыв о куче правил клана — не шуметь, не смеяться, пресекать сплетни — и еще паре десятков. Ванцзи только улыбается, ожидая, пока брат вдоволь навеселится, после чего продолжает: — А А-Юань с Цзинъи уехали в Пекин на конференцию по распространению аудиовизуальной продукции и вернутся не раньше, чем в будущую субботу, так что с ним ты тоже не свидишься. И я удивлен, что об этом ты не осведомлен, сюнчжан, потому что их командировку подписывал именно ты. — Значит, остаешься только ты, — чуть всхлипнув, говорит Лань Сичэнь, вытирая глаза тыльной стороной ладони и нисколько не смущаясь своей забывчивости. — И ты полностью в моей власти, Ванцзи. И да, я вспомнил про командировку Сычжуя. — Лгать запрещено, — иронично замечает Ванцзи. Длинные теплые пальцы брата, унизанные модными в этом сезоне лаконичными кольцами, ласково проходятся по его щеке, и Ванцзи прикрывает глаза, снова улыбнувшись одним уголком губ. — Между прочим, я привез тебе кое-что интересное, — произносит Лань Сичэнь вкрадчиво. — Но сначала мы выпьем чаю. Распорядишься? — Сделаю сам, — Ванцзи склоняет голову. — А ты присядь и отдохни, сюнчжан, твой путь был долог. Лань Сичэнь легкомысленно отмахивается: — Ой да всего-то час на самолете до Нанкина и час на авто до Глубин, при нынешних скоростях вообще пустяки, не переживай. Ванцзи медлит с ответом: — Да, все никак не привыкну, что ты теперь летаешь не на мече и ездишь не на лошади… Тогда просто отдохни от забот, сюнчжан, — он снова склоняется, вызвав забавное ворчание брата, и покидает цзинши.

~ ~ ~

За столом братья по привычке молчат, перебросившись разве что парой незначительных фраз. Лань Сичэнь действительно расслабился, попивая маленькими глотками искусно заваренный чай из небольшой пиалы, а Ванцзи ловко орудует чайными инструментами и посудой. Фарфоровая гайвань грациозно взлетает над чахаем, делясь ароматной жидкостью, и та перемешивается до однородной структуры, чтобы после оказаться в пиале, преподнесенной на небольшом деревянном ухвате человеку напротив — самому дорогому на этом свете. — Когда я пью твой чай, Ванцзи, то невольно возвращаюсь на сотни лет назад, в нашу с тобой юность, — говорит Лань Сичэнь несколько отстраненно, и Ванцзи вздрагивает. — Все было так просто и понятно — вот хорошие люди, вот плохие, хороших нужно привечать, с дурными — бороться. За предательство наказывать, за преданность — поощрять, — он едва заметно скривился, словно вспомнил что-то неприятное, болезненно отозвавшееся в сердце. — Черное это черное, белое это белое… Только теперь понимаешь, сколько на самом деле полутонов. Мне пришлось стать главой клана, еще не осознав этого, что привело к многим проблемам. Ванцзи молча смотрит на него. Лань Сичэнь ставит пиалу на чабань, проведя по ее кромке указательным пальцем — в задумчивости. — Возможно, будь я мудрее, многих трудностей получилось бы избежать. — Сюнчжан был мудр даже в те свои небольшие годы, — твердо произносит Ванцзи, вновь наполняя его пиалу и придвигая обратно брату. — Но обстоятельства были выше его мудрости. Не вини себя. Лань Сичэнь тянется за пиалой, глаза его прикрыты, и длинные ресницы почти лежат на щеках. Он делает глоток, на миг замирая, и вздыхает протяжно, словно отпуская своих демонов. — Ты прав, брат, — ресницы взлетают подобно нежным бабочкам, и в глазах уже не тоска, а радость предвкушения, пока еще не вполне понятная Ванцзи. — Я же хотел показать тебе!.. Лань Сичэнь опускает руку в карман пиджака, выуживая смартфон, некоторое время тратит на ввод пары паролей и протягивает Ванцзи. На экране открыт, но не запущен видеофайл, чья-то камерная концертная запись. Ванцзи подхватывает смартфон, поднося к глазам, и включает воспроизведение. Первые такты он почти игнорирует, они похожи на многое, что он слышал и прежде, но потом Ванцзи слышит запев и до рези в глазах вглядывается в изображение. Голос вступает тихо, нежно, но уже понятно, насколько он звонкий, как капли дождя, как песнь ветра, как тонкостенный колокольчик-оберег. По сцене, освещенной множеством огней, неспешно передвигается трогательно тонкая фигура длинноногого исполнителя, маленькие ладони сжимают микрофон, лицо скрыто за полями шляпы. Ванцзи слушает, впитывая каждую ноту. Голос выдает мощное вибрато, взлетая вверх, и в нем словно теряется улыбка, тонкие пальцы перебирают остов микрофона, будто пробегаются по отверстиям на флейте. Ванцзи смотрит, распахнув глаза. Голос чистый, ясный, звенит хрустальными нотами, разбиваясь о потолок небольшого концертного зала, рассыпается каплями родниковой воды. Исполнитель вскидывает голову и смотрит в камеру, улыбаясь светло и безбрежно, и Ванцзи понимает, что летит куда-то. Темные глаза, смотрящие прямо на зрителя по ту сторону, поглощают душу. Их глубина так знакома, но и так далека, что не может быть той самой. — Нет… — шепчет Ванцзи изображению, сжимая смартфон настолько крепко, что едва не крошит его в пальцах. — Нет… Голос взмывает, летит выше, окутывает, обволакивает, обнимает. Ванцзи от волнения не понимает ни слова, но ощущает каждый звук позвоночником, впитывает в себя, погибая. Темные глаза прочно обосновались на периферии сознания, они мерцают узнаванием, трепещут, как и сам Ванцзи. Он умирает и возрождается, просто смотря в них, и тонет в их взгляде. Голос падает с высот, и Ванцзи падает вместе с ним, осознавая вдруг, что последняя музыкальная фраза ему знакома, мелодия, что родилась в миг отчаяния, приобрела новое звучание, смысл и акцент. — Вэй Ин… — шепчет Ванцзи, вглядываясь в чистое улыбающееся лицо. — Это ведь не можешь быть ты?.. Огни по ту сторону гаснут, сцена погружается во тьму и тишину. Ванцзи нервно кусает губы — он не делал так уже сотни и сотни лет. — Ты тоже узнал? Лань Сичэнь звучит негромко, и Ванцзи вдруг понимает, что видео закончилось и экран смартфона уже погас. Он отбрасывает чудо техники на стол и смотрит на него, как на врага. — Что это, сюнчжан? — наконец выдавливает он, и брат вздыхает, приступая к рассказу.