Не всем же мальчишками беспечными на небеса возноситься

Днём было тепло — последние деньки перед тем, как навалится летняя духота, придёт жара, а вместе с ней и бесконечные ливни. Пока было сухо — дождь ещё не заставил преждевременно облететь лепестки с цветущих вишен. Деревьев в окрестностях деревни было много, хоть и не таких старых, как на горе Тайцан. Но они стояли такие же белые, как там, словно обсыпанные снегом. А всего через пару месяцев — Фэн Синь надеялся — можно будет собрать ягод. Хоть какая-то радость посреди всего этого. Он уже перестал злиться. Нет, правда! Гнев ушёл удивительно быстро. Намного быстрее, чем Фэн Синь предполагал. Всего пара недель, а хотелось разве что выть от тоски и беспросветности. Паршивец ушёл — и после первых дней, когда Фэн Синь не мог рта раскрыть без того, чтобы не обругать предателя на чём свет стоит, пришлось сжать зубы и признать, что со всеми свалившимися заботами на гнев не остается ни сил, ни времени. Гнева не было, только странный вопрос: «Почему?». Почему тогда, при обороне города, они могли стоять плечом к плечу, а теперь, всего спустя полгода после поражения, после бегства и… и всего, что на них свалилось, у паршивца вдруг появились другие дела. Он оставил их одних — так же как они покинули свои войска под столицей. Зачем? Пусть армия и разбегалась весь последний месяц безнадежной войны, но всё ещё оставались те, кто был способен держать оборону. И несмотря на это, в неразберихе после падения Небесной Пагоды они ушли впятером из всё ещё не взятой столицы. Для Фэн Синя это было естественно — на уровне привычки — следовать за своим господином. Для остальных, как оказалось потом, — нет. Му Цин был против. Это стало очевидно не сразу — тот не умел объяснять причины своего недовольства, копил их в себе, пока наконец не взрывался. Тогда ядом заливало всех вокруг — и не было никакого спасения. Подлая порода низших сословий! И каждый раз в такие моменты казалось, что для этого безумца нет ничего святого. А неконтролируемый поток грязи — всего лишь следствие испорченной натуры. А потом всплывали подробности. В предыдущий раз, когда это произошло на военном совете, Фэн Синь прямо там хотел придушить паршивца, вздумавшего кричать (Позабыв своё место!), что армия Сяньлэ должна капитулировать немедленно — и тогда есть шанс защитить горожан. Исходно это показалось всего лишь глупым самоуправством выскочки — дорвавшегося до этого собрания только благодаря благосклонности Се Ляня. Фэн Синь сам бы никогда не посмел рта открыть перед почтенными генералами — он своё место знал. Радовало только то, что Се Ляня не было на совете — и он эту глупость несусветную не услышит. Но после совета Фэн Синь надеялся, что всё закончилось. Зря. Потом стало хуже. Только чудом можно объяснить тот факт, что не вернувшегося к отбою в общий шатер Му Цина Фэн Синь пошёл искать в правильном месте. В Безмрачном лесу редко гасили огни — больные поветрием ликом боялись оставаться в темноте наедине со своими жуткими лицами. Фэн Синь собирался наорать на Му Цина, как только найдет, — но слова застряли в горле. Тот не корпел, как обычно, над варевом в котле или другими мелкими глупостями в лазарете для безнадежно больных. Когда Фэн Синь подошёл, Му Цину крутила руки за спиной императорская гвардия, его арестовывали — причем не просто за нарушение субординации (О, это бы Фэн Синь понял и оценил, первым бы помогать кинулся!), а как предателя родины, изменника и дезертира. Нет, в такое Фэн Синь касательно Му Цина, может, и поверил бы, но при других обстоятельствах. Кабы они не проводили все время бок о бок — кроме тех отобранных у сна часов, которые Му Цин просиживал в лазарете в Безмрачном лесу или крутился в полевом госпитале — что за странная блажь, в самом деле! Подлый характер, вестимо унаследованный от предков, было не исправить. Но на крупную подлость, действительно вредную для общего дела, у Му Цина бы не хватило сил. И, вооружённый этой уверенностью, Фэн Синь вмешался. Загородил спиной, потребовал позвать наследного принца, прежде чем позволит увести под арест. Гвардейцы пригрозили оружием, но он не отступил. Так они и стояли у потухающего костра — блики играли на не до конца вытащенных из ножен мечах. А Му Цин — всё еще на коленях и со связанными руками — следил, как выкипает его варево на огне, будто бы происходящее вовсе его не касалось. Он так и не проронил ни слова в своё оправдание. Се Лянь — осунувшийся и едва ли спавший последние несколько дней — явился из императорского дворца спустя пару часов. Ему хватило единственного слабого движения головой, чтобы гвардейцы оставили их втроём. Стоило разрубить верёвки, как Му Цин кинулся к котелку, выплеснул жидкость, залил свежей воды, засыпал какого-то порошка и для верности потряс. Се Лянь устало опустился у костра напротив них, чтобы выслушать всю историю от Фэн Синя. Потому что паршивец, из-за которого все произошло, рта даже не открыл! Наследный принц и так был меж трёх огней: помощь с засухой в Юнъане, ведение войны и конфликт с отцом. Его хватило только на вымученную улыбку. И тогда Фэн Синь наорал на Му Цина… А теперь паршивец их оставил. Фэн Синь, если честно, и не думал, что будет жалеть об этом. Нет, не так. Он знал, как много делал Му Цин — сейчас все это приходилось делать ему. Не совсем в этом было дело. Премудростью Фэн Синь овладел, но так же хорошо у него не получалось. В доме стало грязно и темно — пропало ощущение обжитости и уюта. Удивительно, что до ухода этого паршивца они вообще-то были. Теперь уже Фэн Синь стряпал, растирал травы для лекарственной настойки, стирал. Грязная работа, привычная для таких, как Му Цин, вся свалилась на него. Что ж, теперь может порадоваться, скотина, — Фэн Синь перемазан той же грязью. Наверное, глупо было сопротивляться так долго — прими он эту горькую правду раньше, паршивец бы, может быть, остался здесь, и ноша была бы хоть немного легче. Ладно, теперь уже Фэн Синь был готов признаться себе: ему было стыдно за то, что он сделал прямо перед уходом Му Цина. Продрав в то утро глаза засветло и вспомнив, что еды нет, а уходить на заработки нужно прямо сейчас, он обозлился. И, чтобы сорвать собственную злость, оборвал развешанные под карнизом дома пучки жухлой травы с ярко-желтыми цветами, издевательски прошипев, что если у кого-то есть время заниматься такими глупостями, лучше было бы тратить его на зарабатывание денег. Му Цин подобрал всё с земли молча, сунул в свой заплечный мешок и продолжил стирку. Фэн Синь же отправился в город и вернулся только к обеду следующего дня. Тогда-то Се Лянь и сказал, что Му Цин ушёл. «Как, ушёл? Из-за меня?» — поражённо спросил тогда Фэн Синь. Се Лянь же только поджал губы и передал бумаги. Злой, усталый и голодный Фэн Синь — варкой обеда никто не занимался — даже смотреть не стал, что там. Просто порвал в клочки и завалился спать. Впрочем, уже на следующий день ему пришлось со всем тщанием склеивать те листы обратно. Там были и рецепты лекарств, и ещё всякие мелочи — оказавшиеся такими нужными… Сегодня вечером на ужин была только похлёбка от государыни Минь — Фэн Синь давился слезами, глотая варево. Но вместе с тем не мог не признать, что это было сноснее, чем первые попытки. И благодарить за это нужно было опять-таки Му Цина. Тот, однажды отравившись, в следующий раз государыню от печи грубо отогнал. «Не умеете — не беритесь», — сказал. И Фэн Синь уже собрался было наорать, когда осознал внезапно, что этот паршивец не просто занялся готовкой сам, но и не скупился на пояснения. Государыня, однако, такого не стерпела и в первый раз удалилась к себе в комнату — в последующие же прислушалась и хоть что-то из сказанного запомнила. Теперь её обеды, по крайней мере, не угрожали жизни. Сейчас Фэн Синь был готов признать, что они с Се Лянем были безмозглыми болванами, когда думали, что прокормятся одним тасканием тяжестей. Когда не осталось ничего за душой, оставалось только окунуться в грязь по самые ноздри. Брезговать стезёй неприкасаемых было поздно — к тому же это позволяло жить на отшибе и не опасаться лишнего интереса к собственной скрытности. Теперь они разбивали камни на груди, кривлялись на потеху публике и не терзались глупыми мыслями об уместности такого заработка. Остался бы Му Цин, если бы они своего гонора лишились пораньше — или для него те, кто оставил столицу в огне, не стоили того, чтобы продолжать их защищать? Пусть всё так и было, но тогда зачем было этому паршивцу целых полгода оставаться с ними, пережидать зиму и… За что они вообще сражались? Сначала, казалось, что за одно и то же. Когда единодушно согласились спуститься вниз с небес, когда научились жить среди крови и боли, когда погрязли в непрерывных спорах о том, что же делать — в какой именно момент из слуги и телохранителя наследного принца они стали тем, чем стали? Могли ли к этому привести нищета и постоянная угроза? Шутка ли, всю зиму приходилось не останавливаться на одном месте дольше, чем на два-три дня! Может быть, все высокие материи ничего не стоили, а слова о необходимости помогать семье были лишь предлогом? В самом деле, ни Фэн Синь, ни наследный принц никогда не видели мать Му Цина, и тот редко говорил что-то о ней. Может, он просто сбежал, потому что одному выжить для него было бы проще? Чтобы не горбатиться за четверых, неспособных сделать хоть что-то сносно. Чтобы не принимать на себя роль неприкасаемого… Сейчас, при свете лучины Фэн Синь ломал глаза над штопкой порванных нижних штанов Се Ляня. Рядом стояла мисочка с точно отмеренной дозой тех самых желтых цветов — их нужно было заварить с утра пораньше для его величества императора. От усталости хотелось взвыть . Непривычным к тонкой работе пальцам было больно от перенапряжения. Хотелось зареветь и бросить иглу — но делать этого нельзя, не найдёшь её потом на грязном полу. Вспомнилось вдруг Фэн Синю, что ему всего восемнадцать, а нет, со вчерашнего вечера уже девятнадцать лет. Так глупо — ещё год назад они могли в такой вечер сидеть во дворце Сяньлэ за чашкой чаю, жалуясь друг другу на избыток молитв от благодарных верующих. Белые лепестки кружили за окном тогда — всю небесную столицу засыпало ими по весне. А теперь — не было больше дворца Сяньлэ на небесах и храмов Бога войны в короне из цветов на земле. Как не было генералов под рукой наследного принца — они теперь всего лишь маленькие, грязные люди,растерявшие в борьбе за выживание былую гордость. Только вишни цвели за окном точно так же. И от этого почему-то не верилось, что вся эта грязь может пристать и к Се Ляню. Если бы у Фэн Синя спросили, из чего собран венец Бога войны — он бы не задумываясь сказал, что из вишнёвого цвета. И пусть бы Му Цин, больше него смысливший и в венках, и в травах с кустарниками, поднял его на смех за такую глупость, он всё равно был уверен в своей правоте.