Не всем же мальчишками беспечными на небеса возноситься

Фэн Синь вздрогнул, отрываясь от своих грёз. За спиной, в темноте кухни завозился кто-то. В такое время это мог быть только Се Лянь. — Ваше Высочество, там в горшке остатки обеда. Просто подогрейте, — проговорил Фэн Синь, не оборачиваясь. Шебуршание продолжилось, потом затрещал огонь в печке. А спустя какое-то время рядом с Фэн Синем поставили кружку мутноватой бурды, заменявшей им чай последний месяц. Искусству делать сносный напиток из полевой травы и какой-то странной хвои Му Цин их обучить не смог, поэтому они брали чайную труху пополам с какой-то соломой на рынке. — Я видел Му Цина, — тихо сказал Се Лянь, садясь за стол рядом. Другого места для трапезы попросту не было. Да и лучина была единственным светом во всем доме. Фэн Синь глянул на темное лицо принца, слабо подсвеченное неверным огоньком. Там застыла боль пополам с ужасом и отчаянием. — Что.? Ты же ходил в место для медитации? — Да, был. — Се Лянь помедлил, будто бы вспоминая, как нужно правильно говорить. Или подбирать слова — от его былого красноречия не осталось ни следа. — И как? Насколько удалось восполнить потерю? Се Лянь мотнул головой — то ли отрицая, то ли отказываясь это обсуждать. Он не положил себе похлёбки, только жадно глотал слегка подогретый чай. Фэн Синь воткнул иглу в работу и потёр пальцами глаза. Под веками нещадно жгло. С Се Лянем явно что-то приключилось, но он отказывался говорить. Это было тревожно — где-то после первого месяца войны принц начал замыкаться в себе. От былого желания немедленно поделиться всеми своими мыслями с окружающими не осталось и следа. Иногда Се Лянь спорил с кем-то до хрипоты, уйдя подальше в лес — а рядом ни одной живой души не было. Задавать вопросы об этих странностях Фэн Синь пробовал, конечно. Но принц отмалчивался — примерно как вот сейчас. Кричать, махать руками и так далее было совершенно бесполезно. Приходилось сдерживаться. — Кровь… Кровь… столько крови. Откуда? Демоны? — Се Лянь глотнул чайной бурды и снова уставился в стол. Шевелил губами и будто бы вздрагивал. Звучало как безумие, но Фэн Синь гнал такие предположения. Если с ума сойдёт наследный принц, то что будет с ними со всеми? — Ваше Высочество! — Фэн Синь протянул руку в попытке выказать поддержку, но не успел ухватить рукав. Се Лянь отпрянул в испуге. — Они прогнали! Прогнали! Ладно бы меня, я… — он проглотил что-то горькое и обидное, — но девочке помощь была нужна. Небожители? Это — небожители?! — и зашёлся кашлем. Чай попал не в то горло. — Да как же так! — Из всего этого потока бреда Фэн Синь уловил только, что Се Ляня от источника природной ян прогнали. Остальное — мелочи и странности. — Разве может кто-то мешать совершенствующимся честно разделить блага источника?! И зачем он небожителям? Раз вознеслись — к чему по таким местам шляться? — это звучало странно. Зачем и кому могло понадобиться мешать совершенствоваться изгнанному с небес принцу. Неужели небесные чиновники настолько потеряли разум, что считают необходимым пресечь любые попытки Се Ляня вознестись повторно? Они дураки — разумеется, он вознесётся. Ещё есть много других источников, да и копить силы можно будет и другими способами. Стоит только скопить немного денег ему в дорогу, а уж Фэн Синь с заботой об императорской чете справится… — Так они ещё и не возносились. Это со Средних небес. Они копят на вознесение — а на это могут уйти годы… — принц усмехнулся, угрюмо и зло, непривычно для себя. Только тут Фэн Синь вспомнил, что можно быть небожителем и при этом не пройти через вознесение (тугодумом и дураком обозвал бы его паршивец, если бы был здесь). Справедливости ради, ни себя, ни паршивца он никогда небожителем не именовал, и самостоятельное вознесение его не интересовало — разве только как возможность сэкономить духовные силы Се Ляню. — Да кем они себя мнят?! — выкрикнул Фэн Синь в возмущении, но принц его не особо слушал. — Их было тридцать три. В пещере залечивала раны девушка, и я отказался их пускать. — принц закрыл лицо руками и чуть ли не взвыл — задушенно вдохнул сквозь стиснутые зубы. Потом долго ничего связного нельзя было разобрать. Се Лянь как-то совсем уж плаксиво причитал в собственные ладони о том, что «не захотели слушать», потом «обвинили», что-то очень быстрое и бессвязное, а затем почти со вскриком — «они сами посмотрят!»… Принц поднял голову и уставился на пламя лучины. Замер, не шевелясь. Фэн Синь мучительно не знал, что можно сделать. Решил было, что стоит приободрить, положив руку на плечо, и уже потянулся было, когда Се Лянь заговорил снова, не отрывая глаз от лучинки: — Я не узнал, представляешь? Сразу не узнал! Был готов с палкой у входа стоять, драться с ними... — принц сглотнул. — А потом… потом Му Цин просто сказал мне уходить. Се Лянь закрыл глаза и больше не проронил ни звука. Чуть погодя повозился под столом, словно пытаясь выпутать ноги из чего-то мешающего, и ушёл спать, не попрощавшись. Фэн Синь уже плюнул на штопку. Сейчас было не до неё! Он замер, как до того Се Лянь, глядя на огонёк. И просидел так, пока комната не погрузилась во тьму. Что за нелепость, в самом деле, одним совершенствующимся прогонять других? Разве запасов духовной энергии не хватит на всех? Впрочем, странно было бы ожидать чего-то от трусов, не решившихся протянуть руку помощи в беде. Правилами отговаривались, мерзавцы! Куда интереснее был вопрос про девчонку. При чём здесь она, и в чём можно было обвинить Се Ляня, не дававшего прервать чужую медитацию? Фэн Синь помнил, что одним из самых ответственных и почётных заданий для младших учеников в монастыре было как раз караулить своего мастера во время медитации. Се Ляню редко доверяли такое — у них хватало совести не требовать от наследного принца заниматься такой глупостью, а вот Му Цин регулярно отлынивал от прямых обязанностей под таким предлогом. Фэн Синь ему, конечно, высказывал за лень, но тот разражался длиннющей тирадой о том, как вредит сознанию, совершенствованию и прочему внеплановый выход из медитации. Фэн Синь относился скептически, но Се Лянь потом подтвердил эти оправдания. Впрочем, судя по усталому лицу паршивца после исполнения обязанностей сторожа — не шибко приятной альтернативой подметанию оно было. Но к чёрту все эти подробности! Чихать на увечную девицу, откуда бы она ни взялась и с какого рожна бы ни пострадала. Что на этой треклятой горе забыл Му Цин? Он же в столицу собирался?! Маршрут окольный получается... Да и зачем так долго тащиться — до горы той ходу неделя, а паршивца уже с три как нет? Се Лянь туда-обратно за десять дней обернулся. Му Цин же сам торопился домой… А потом у Фэн Синя будто пелена с глаз упала — и всё стало понятно. Даже жуткое состояние Се Ляня. Особенно то, что он сам без конца паршивца поминал в рассказе своём! Никакая мать Му Цина дома не ждала. Кто её вообще видел-то! Может, и не было никогда. И вырос этот негодяй в подворотне, вместе с бродячими котами. Иначе от чего он отказывался принца и Фэн Синя с матерью знакомить? В другие свои дела зазорным посвящать не смущался, когда колотили его или подлянки устраивали — тут уж помощь Его Высочества никогда не отклонял. А когда тот предлагал проводить до города, да с матерью его позволить увидеться, так всегда щетинился и отнекивался. Будто бы и не про него это всё — подачки принимать, благосклонностью принца (излишней!) в своих интересах пользоваться… Словом, не за чем Му Цину было возвращаться в разоренную столицу Сяньлэ. Да там же на порядок опаснее, чем в любой деревне. Всякая собака ведь опознает — и паршивец, и Фэн Синь часто светились рядом с наследным принцем. А Му Цина к тому же половина местных трущоб знает — эк он тогда парнишку опознал, который шествие попортил: авторитетно заявил, что тот на беспризорника не похож. Хотя на взгляд Фэн Синя тот выглядел как типичный нищий беспризорник, но это был тогда единственный аспект знания, в котором он был склонен суждениям Му Цина доверять больше, чем своим. В лицо ему так и заявил, что вышедшему из грязи он в классификации этой самой грязи доверяет. И они сразу же подрались, разумеется. Короче, на улицах столицы любой узнавший Му Циново лицо мог его сдать юнъаньским патрулям как солдата вражеской армии. Естественно, мерзавец поступил проще. Хорошо, небось, на Средних небесах? Чаёк попивает, мерзавец, да вниз, в мир смертных, косточки вишнёвые сплёвывает (да, они вдвоем однажды так развлекались — казалось, что в прошлой жизни). Забот — никаких, работы, похоже, — тоже никакой! И в ус не дует, знай по местам для медитации шляется. Это ж не тарелки драить да кашу пресную стряпать, и не деньги в поте лица своего зарабатывать. Но лоботрясу мало того! Он ещё смеет с честными совершенствующимися по-свински обходиться. Ладно бы небесных чиновников шпынял — те-то заслужили. Уж против того, чтоб им гадость учинить — в суп наплевать, например — Фэн Синь ничего не имел. Житие в грязи заставляет поступиться порядочностью, что делать. После учиненного ими беспредела, Фэн Синь бы плевание в суп за благое деяние почёл. Но эта змея подколодная! Неблагодарный — как с наследным принцем на небеса подниматься и генералом дворца значиться — так пожалуйста. А низвергли того с небес, так не прошло и года, как переметнулся к тем, кто палец о палец не ударил, чтобы помочь в беде. Лживая, лицемерная мразь… И после всего этого как смеет Его Высочеству в глаза смотреть! Говорить с ним! Прогонять его! Кем он себя мнит? Где последние крохи уважения, благодарности? Если их нет, то хотя бы сочувствия? Ведь хватало же у него когда-то сил собранную на Тайцан вишню (даром, что его за это другие ученики били!) беспризорникам раздавать… Или это показуха была перед принцем, чтобы в доверие втереться, чтобы приблизиться… А потом? Потом вот так: бросить и ударить исподтишка?! Фэн Синь кипел от злости в кромешной тьме, и думать забыв о штопке, немытой посуде и подсчете расходов за прошедшие три дня. Ушедший было гнев на Му Цина вспыхнул с новой силой.

Ты теперь дезертир,

Вне закона, знай — правды не найти,

Ты теперь просто цель

Для таких же смертью меченых парней.