Не сдавайся

      Говорят, что нет ничего легче и изящнее балета, в котором люди парят, словно имеют крылья. Как только люди покупают билеты на очередной спектакль с именитыми артистами, они наблюдают за историей, которая разворачивается на сцене. В ней неважно, сколько сил вкладывают люди, стоящие на кончиках пальцев, улыбающиеся так, чтобы с самых верхних этажей балконов Мариинского театра можно было увидеть улыбки. Именно к таким артистам и стремился Ким Чонин.       В выпускном балетном классе академии русского балета имени Вагановой он был единственным азиатом. В основном выпускники, а их было немного, всего десять человек вместе с Чонином, были русскими, и он видел, как на спектаклях девочки дрались за роли примы, корифеек, а сам считал, что ему и в кордебалете хорошо. Пока его не поставили на роль Ромео в балете «Ромео и Джульетта».       — Мы уверены, что ты справишься, Чонин, — проговорила хореограф, сухая и строгая Ольга Евгеньевна. Она подбадривала юношу практически с самого детства, когда он только появился на её классах, и теперь глядя на более возмужавшую версию того потерянного ребёнка с красным носом, ощущала гордость. На выпускном спектакле этот самый мальчик будет премьером! Балетные промоутеры отберут его с ногами и руками в любой театр серого Петербурга, и пускай будут много гримировать, лишь бы скрыть азиатские черты, он будет первым корейцем-премьером в России, в Петербургском театре!       Конечно, Чонин всегда старался: мама, всю жизнь прожившая в Корее и лишь после замужества переехавшая в Россию, вместе с кровью передала ему стремление быть лучшим и схватывать всё на лету. Многие с завистью смотрели на него: идеальные балетные параметры, превосходная выворотность, строгое соблюдение диет и рекомендаций. Он был идеальным учеником в академии, по коридорам которых шастает сквозняк, а девушки строят козни соперницам. Создавалось порой впечатление, что любого мужчину спокойно примут в труппу, а если девушка провалится на выпускном спектакле, так ей только учить детей в студиях балета и растяжки, где на выходе в вазочке лежат леденцы и печенья. Чонин боялся такого будущего и всячески старался, чтобы его приняли в театр.       И не в абы какой — в Мариинский! Старое здание, больше похожее на большой торт с куполом, покрытый зелёной глазурью, являлось его любимым. Его не восхищала новая сцена Мариинского, вся такая искристая, с ониксовыми стенами в холле, которые освещали не только весь театр, но и всю улицу вокруг тёплым жёлтым светом, когда начинало темнеть. Ему не нравился Александрийский театр, который походил на Большой в Москве — был там однажды, не был впечатлён. Ему не понравился Михайловский театр, потому что он стоял как-то в стороне от всеобщего почитания. А Эрмитажный театр оставил смешанные впечатления, и честно, он бы к нему тоже присмотрелся. Но всё же главной и недостижимой мечтой являлся Мариинский.       А за него начиналась грызня ещё с Нового года, когда отец открыл бутылку шампанского и впервые налил сыну, говоря, что его будущее будет восхитительным — восемнадцатилетний Чонин поверил в это и стал работать ещё усерднее. Именно поэтому на выпускном спектакле его заметили, не сказали ни о каких шероховатостях, лишь говорили, что его партию встречали с восторгом и рукоплесканиями, а восхищённые зрители протянули ему и его напарнице — очаровательной Алёне, которая всё же выбила партию примы, — тянули алые розы. В тот момент Чонин понял, что им быть знаменитыми вместе с Алёной, которая заслуженно получала похвалу кордебалета, и когда все покидали гримёрку, Чонин заметил её.       Она была кореянкой, как и он — сразу почувствовал родную кровь, сразу понял, что она, но она прошла мимо, так и не подняв головы, так и не сказав никому ни слова поздравления. Редко соединяли кордебалет Мариинского и выпускников Вагановки в их отчётном спектакле, но это был один из таких случаев. Она была тиха, красива, губы поблёскивали от несмытого грима, а глаза — потухшие, уставшие, не поднялись даже тогда, когда она прошла мимо Чонина, что до сих пор держал бутафорскую шпагу, не зная, куда её деть.       — Карина! — раскатисто пробасил кто-то из кордебалета, и та девушка, невесомая, словно нимфа, наконец-то остановилась и развернулась к человеку, который посмел потревожить её покой. — Завтра репетиция кордебалета к «Сильфиде» в одиннадцать, не опаздывай, хорошо?       — Хорошо, — отозвалась девушка, слегка пожимая узкими плечами. И её голос звонким ручейком приник к сознанию Чонина, который выпустил шпагу и уронил её на каменный пол. Звон отозвался у всех в ушах, кто-то из корифеек что-то зарычал и поднял шпагу, а потом сказал, что за порчу имущества театра им всыплют всем вдвойне. Но та самая Карина так и не повернулась на лязгающий звук. — Балетмейстер у нас тот же, Коль?       — Конечно, всё ведёт Бэкхён, ты же знаешь, он не упустит ни одного спектакля, где ты танцуешь, — поддел балерину явно друг, а та вся скукожилась, будто бы не хотела вовсе находиться здесь. — Ладно тебе! Все же знают, что вы друзья…       — Лучше бы они этого не знали.       Весь оставшийся разговор был тайной, потому что Чонин направился в гримёрку смывать грим. Алёна уже переоделась из лёгкого платья в свою повседневную одежду и с кем-то разговаривала по громкой связи. В углу были свалены букеты ненужной грудой — потом они с Чонином разделят их напополам. На вешалках висели уже невостребованные платья, чьи-то оставленные пуанты лежали вывернутыми рогаликами, и Ким сел на стул напротив зеркала, взяв пачку салфеток.       — Ну что, как ощущения после спектакля? — спросила напарница.       — Обычные, — пожал плечами Чонин и сжал в руке салфетку. — Интересно, после академии куда мы попадём?       — Мне уже предложили Михайловский, — подмигнула Алёна и нанесла на сухие потрескавшиеся губы бальзам с ароматом яблока. — К корифейкам подошли, тоже предложили. А у тебя?       — Никто не подходил, — Чонин стёр грим и почувствовал себя очень плохо. Алёна прикоснулась к нему мягкими пальцами и виновато улыбнулась.       — Ничего, они ещё узнают о тебе, Чонин, — вдохновляюще проговорила девушка. — Узнают и пожалеют, что не рассмотрели талант!       Дверь в гримёрку открылась. Алёна думала, что это за ней заглянули подруги, но на пороге стоял мужчина лет сорока и смотрел прямо на премьера, который уныло сидел перед зеркалом и стирал грим, ни на что не обращая внимания. Он размышлял о том, почему именно ему не повезло, а к девочкам, солирующим на втором плане, подошли. Может, он плохо старается?       — Вы Ким Чонин? — парень вздрогнул и обернулся на того самого человека, что замер в дверях. Алёна, решив не мешаться, быстро выскочила в коридор. — Меня зовут Олег Алексеевич, и я пришёл вам предложить заключить контракт с Мариинским театром до окончания обучения в Вагановке. Что вы на это скажете?       — Я согласен, — и Чонин наконец-то почувствовал, что добился в этой жизни чего-то большего, чем есть на самом деле.