Не сдавайся

      Выпускной прошёл шумно, с балом, на котором он вальсировал с разными девочками, сытно, потому что, кажется, Чонин впервые наелся, причём чем-то не диетическим, и радостно. Мама не могла скрыть улыбки, когда хлопала ему, отец был горд, что его сын сразу же заключил выгодный контракт, не выходя из гримёрной.       Отдохнуть, конечно же, ему после учёбы не дали — сразу же пригласили на работу, связали с нужными людьми, и совсем скоро Чонин стоял перед служебным входом театра с пропуском, зная, что только шаг отделяет его от взрослой жизни. Ему восемнадцать, впереди много времени, чтобы стать знаменитым, и он твёрдо нацелился таковым стать. В тридцать пять танцоры уходят на пенсию, потому что организм изношен до неузнаваемости, все кости будто бы искривлены и нуждаются в починке, но Чонин чувствовал себя на редкость здоровым, энергичным и полным сил, и именно поэтому вошёл в служебный вход.       Старые коридоры, длинные, словно пищеводы змей, имени много окон и каменные плиты на полу, по которым явно будет сложно идти голыми ногами. Чонин носил лёгкие кроссовки, которые не тиранили стопу, быстро переоделся в раздевалке, прилегающей к одному из репетиционных залов с фортепьяно, и принялся разминаться, тренируя мышцы ног, рук и торса. Однажды, он помнил, примерно год назад ему сказали, что у него достаточно слабые мышцы рук и живота — ему не выполнить никак поддержку. Теперь он мог сказать, что любая поддержка ему доступна, даже если балерина в его руках будет извиваться червём.       Ему не нужна была музыка и ритм, чтобы в голове воспроизвести нечто подходящее. Мах. Ещё один мах. Держать голову, руки, при этом быть лёгким, как пёрышко. Он воспринимал балет как работу над своим телом, над своими привычками, и хотел, чтобы его танец всегда ценили под достоинству. Он знал, что может лучше.       Кто-то тенью пришёл в зал и принялся тоже разминаться в дальнем углу, лишь бы Чонин не видел, но он, кажется, заметил. Переставил ноги с третьей позиции в первую, повернул голову и увидел девушку. Ленты на её пуантах были немного растрёпаны, хотя по стакану не было видно, что она занималась в них долго. Бриджи плотно прилегали к ногам, а под тонкой майкой явно не имелось даже топика. Волосы, длинные, натуральные, были собраны в хвост, а не в пучок, и Чонин задумался на краткое мгновение.       Кто она?       Девушка с лёгкостью села на поперечный шпагат, надавила на бёдра, потом на поясницу, и собрала ноги, бросая взгляд на Чонина. Не любопытствующий, нет. Усталый. Настолько усталый, что Киму стало неловко смотреть на неё, но и отвести от неё глаз он не мог. Не так и часто он видел азиатов в балете, тем более в Петербурге.       А потом резко вспомнил о той самой девушке из кордебалета в его выпускном спектакле. Да, он мог назвать этот спектакль «своим», потому что именно после него на небосводе Чонина загорелась звезда. И пускай до выпускного он не участвовал в спектаклях, хоть ему предлагали выйти в кордебалет, он банально не успевал сдавать экзамены. Общеобразовательные все сдал на отлично, профессиональные — ещё лучше, и теперь смотрел на девушку и не мог наглядеться. Будто впервые увидел, хотя в Вагановке их намного больше, любуйся, словно на цветник, и не устанешь от этого.       — В-вас зовут Карина? — немного смущаясь, произнёс парень, с трудом вспоминая её имя. Красивое. Пробивное. Кажется, с ними когда-то обучалась такая девочка, но отчислилась по собственному, когда им было лет пятнадцать. Сломала позвоночник, не вошла в норму и не смогла прыгнуть выше собственной головы, как все ожидали.       А девушка, которую явно звали Карина, отвела взгляд.       — Ю, — отозвалась она.       — Что-что? — не понимая, о чём та говорит, Чонин склонил голову к плечу. — Простите, я ошибся?.. Просто в кордебалете на нашем выпускном спектакле была такая девушка, Карина, тоже азиатка, как я… извините, если я ошибся…       — Нет-нет, всё хорошо, — внезапно девушка улыбнулась. — Меня так и зовут — Ю Карина. Я просто не ожидала, что с новым премьером на «Шурале» встречусь так быстро. А как вас зовут? Хоть и так все в театре знают, что вы пришли, но надо по-человечески познакомиться тоже, согласны?       — Да, конечно, — парень откашлялся. — Ким Чонин. Сегодня я тут первый день с вами. Мне очень волнительно, потому я могу совершать некоторые ошибки, но, думаю, это нормально.       — Главное, чтобы хореограф не говорила вновь, что с Вагановки все пришли неподготовленные и непонятно какие, — Карина уселась рядом с зеркалом, Чонин поспешил к ней. В большом, без прикрас мог сказать, главном театре Петербурга он нашёл хоть и совсем небольшого и нестойкого, но союзника. Вместе держаться будет проще. — А то прошлогодний набор он почти весь забраковал.       — А вы из какого набора?       — Я пришла сюда два года назад, — улыбнулась Карина. — Да, много воды утекло… ничего, я надеюсь, вам у нас понравится. Театр хороший, спектакли тоже, зачастую полный аншлаг, но мы работаем и улыбаемся. А потом… потом чувствуется нечто прекрасное. Но это я о своём, о кордебалете. Там моё место. Я помню вас на репетициях «Ромео и Джульетты». Ваше место далеко не в кордебалете. Стремитесь стать премьером.       В раздевалке зашуршала одежда, послышался смех, и казалось, первые люди начали выходить. Потому Карина поспешила встать, отряхнуться и отойти на пару шагов от Чонина, разверзая между ними пропасть. Она вновь не улыбалась, и Ким не успел удивиться, как его стали оттеснять от азиатки, которая была не против занять место у занавесок, отгородившись от всех. Больше она не смотрела на Чонина.       — Очень рады новенькому, — нараспев говорили девочки-корифейки, а потом хихикали. Мужчины пожимали Чонину руки, знакомились, потому что теперь они целый сезон будут бок о бок работать, и Чонин впервые ощутил ответственность: за себя, за спектакль, за многочисленных людей, его окружающих. — Что, как думаешь, оставят тебя в премьерах? Или, может, когда-нибудь попросят уйти в кордебалет?       — Я надеюсь уйти в премьеры, — сказал Чонин.       Карина смотрела в его лучистые добрые глаза и старалась скрыться куда-то в толпу, что наполняла зал. Ей хотелось, чтобы этот блеск в глазах новенького сохранился навсегда, но его уже окружили корифейки, с мнимой заботой расспрашивая о том, как он себя чувствует, не беспокоит ли чего, помочь ли ему с растяжкой до того момента, как войдёт хореограф в зал.       Карина уже поняла, что у Чонина нет шансов выбраться из этого зала живым.