На цепи

      Комната на втором этаже таверны была крошечная, с наклонным потолком, низкой койкой и окошком, заклеенным промасленной бумагой. Эйгон лёг почти сразу, как только они поднялись. Рухнул на кровать, словно старый мешок, и сначала только поскуливал от боли, а после, придя немного в сознание, начал яриться:       — Я не буду здесь спать, шавка! — рявкнул Эйгон, швыряя порванным ботинком в Ренн. — Тут тараканы, видишь?! Пусть сама шлюха придёт и заберёт мою башку, раз ей так надо!       — Здесь только такие комнаты, — тихо ответила Ренн, понимая, что после испытанных на их общем пути терзаний, когда она буквально вела его на казнь к сестре, он был не в себе.       Она поблагодарила Старых богов, что не получила от него чего-то похуже.       — И что?! Я твой король, а не эта… Эта жирная дрянь! — крикнул Эйгон, замахнулся на неё и тут же, испугавшись либо отражения в зеркале, либо поступка, который он собирался совершить, отстранился, дохромал до постели. Сел, зарылся руками в засаленные патлы и разрыдался, пряча лицо в ладонях.       — Выйди вон. Сейчас же!       Несмотря на скрежет собственных зубов, Ренн дала ему несколько толчёных трав и, заперев дверь, постояла немного, а потом развернулась и спустилась обратно в зал.       Тишина, не разбавляемая ни голосом, ни шорохом чужих шагов, навалилась на Эйгона тяжёлой, липкой паутиной, и с каждым вздохом становилось только хуже, потому что в этой тесной клетке с низким потолком, запахом кислого пива и прогнившего дерева не было ничего, что могло бы напомнить ему о том, кем он был и кем должен был оставаться.       Он поднялся, спотыкаясь о собственные ноги, и занозы, впивающиеся в босые ступни, злили его меньше, чем отсутствие вина, которое должно было стоять на столе всегда. Успокаивать его, возвращать ему силы и даровать хоть толику желания дожить до завтрашнего дня… Но здесь, в этой дыре, у него не было ничего: ни кубка, ни короны, ни трона, ни даже кровати без застиранных простыней. Эйгон чувствовал себя не столько изгнанным королём, сколько брошенным мальчишкой, которому забыли оставить даже крошку хлеба.       — Всё забрали! Твари! — вырвалось из его горла так резко, что хрип резанул сердце, и, хватая себя за волосы, Эйгон, сплюнул кровавый комок на пол.       Глаза заслезились от боли и тошноты, и лишь втирание сомнительных трав приносило хоть какое-то облегчение. Когда он услышал шорох, взгляд Эйгона заметался между койкой и окном, пока он сам бормотал что-то о долге и продолжал рыдать, но это оказалась всего лишь обычная мерзкая крыса. Ему становилось невыносимо жарко и душно, потому что в груди всё сжималось, а в голове стучало, и он не знал, хочет ли он сейчас умереть или просто напиться по-свински, чтобы хоть ненадолго исчезло это ощущение голой, униженной, никому не нужной плоти.       А когда в попытке раздеться Эйгон рухнул на пол, прижимаясь щекой к холодным, грязным доскам, всхлипывая и цепляясь пальцами за щели между ними, ему действительно показалось, что он снова мальчик, потерявшийся в тёмных коридорах, где никто не пришёл за ним. Наяву же он был королём, ободранным до нитки, с которого сдёрнули не только корону, но и кожу, оставив одно сплошное кровоточащее месиво.

***

      Таверна всё ещё была шумной, но народа уже прибавилось: пьяные путники у очага кидались хлебными корками друг в друга, за дальним столом играли в кости, а у стойки сидел бородатый парень, что-то нашёптывая хозяйке, — явно заигрывал, судя по реакции женщины, чьи тяжёлые груди почти выпадали из декольте. Хоть кто-то был доволен. Воздух был густой от запахов копчёного мяса, разлитого эля и подгнившей соломы, пахло деревней и тем, чего Ренн не чувствовала уже много месяцев.       Она села за стол, спиной к камню, чтобы видеть всех, кто войдёт. Перед ней поставили миску с подогретым рагу и хлеб, но она не успела проголодаться, поэтому просто ломала кусок хлеба, затем мяла его в пальцах, засовывала в рот и жевала, медленно и отвлечённо.       «Что теперь?» — подумала Ренн.       Пламя свечей отражалось в её шрамах: тонких, почти незаметных, что шли узором от запястья к локтю, рассказывая историю сломанного детства черноволосой девчонки. Один мужчина за соседним столом разглядывал её украдкой, возможно, пытался понять, то ли она бывший солдат, то ли калека. Со стороны в ней было что-то странное, несовместимое с девичьим лицом, жесткой осанкой и искусанными до крови губами. Ренн сделала глоток эля и сдержала рвотный позыв. Вкус был терпким, крепким, как плевок правды в лицо, и в её голове всплыл голос:       «Она должна будет найти его и доставить на Драконий Камень. Живым».       Рейнира. Она отдала приказ капитану гвардии сразу после собственной коронации, а на следующий день тот передал слова Ренн: справишься, выследишь его, найдёшь, где гниёт узурпатор, и приведёшь его к королеве. Но теперь этот узурпатор лежал наверху, больше похожим на мертвеца, чем на человека. Ренн почувствовала себя грязной, будто перешагнула через что-то важное в себе, и сделала ещё один глоток, облизала губы, чувствуя горечь.       «А что, если кто-то его узнал?»       «Что, если тот мальчишка у очага заметил фиолетовые глаза? Или хозяйка таверны?» — Сердце колотилось в груди пойманной птицей.       В воспоминаниях всплыли лица, грязные подворотни Барроутона, мальчишки, что дразнили её: «Башня! Дылда!» — кричали они. А однажды один из них уронил ей на голову ведро со свиным дерьмом и долго смеялся. А потом, ночью, Ренн выкрала нож с кухни и пару раз провела по своему запястью до первого следа. Тогда ей было девять.       С тех пор она ничего не боялась.       Доев хлеб, Ренн пошла к стойлу, где её ждала вороная без прозвища, но откликающаяся на любые ласковые слова хозяйки. Ренн погладила животное по шее, прижалась лбом к холке, и несколько маленьких слезинок стекло по её щеке — она тут же их вытерла. Только здесь, рядом с верной спутницей, всегда получалось расслабиться, как вдруг кто-то вышел из таверны. Рука мгновенно метнулась к мечу, но это оказался не опасный человек, а обычный крестьянин, пьяный и громкий. Ренн выдохнула и, вновь покормив лошадь, вернулась в комнату.       Молчание было почти пугающим после уличного гомона, свиста и несуразицы. В комнате Эйгон не спал, он сидел на краю кровати, почти неузнаваемый в тени, волосы спутались ещё больше, а взгляд казался потерянным, затравленным, как у котенка, когда он посмотрел на неё. Наверное, он плакал всё это время.       — Ты где была? — возмущённо прохрипел Эйгон.       — Кормила коня, — призналась она.       Он кивнул, медленно поднялся и прошёл мимо неё к окну. Ставни были деревянными, прогнившими по периметру, штор не было и вовсе. Не от кого ведь прикрываться, верно?       Ренн взглянула на Эйгона: хрупко державшийся на ногах, кашляющий, он всё равно старался быть стойким, играя в детскую игру. Солдатики, называлась она. Крошечные, вырезанные из камня и покрытые красной краской фигурки были умелыми воинами в руках мальчишек или же девочек, если им посчастливилось иметь старшего брата. Эйгон и был похож на одну из фигурок, что с переломанными конечностями не могла поменять роль, так как её судьба находилась в руках у ребёнка. С большим сердцем и наивными глазами.       А Ренн стояла рядом в смятении, не трогая его, давая право на слабость.       — Так не пойдёт! — прохрипел он, заваливаясь обратно на жёсткую кровать, но сон не шёл. Эйгон сжал кулаки, глухо простонал и, взбесившись от собственной беспомощности, рывком приподнялся, следом сморщившись от боли. — Я не скотина, чтоб меня на верёвке вели к Рейнире!       — У меня нет верёвки, — тихо отозвалась Ренн, не оценив иронии.       Ведь она ни разу не применила силу в отношении пленного короля, да и не собиралась в принципе, если этого не потребовала бы ситуация. Её долг заключался в выполнении приказа и верной службе королеве, под покровом которой она ходила добрую половину лет жизни. Да, делая это, не знавши, и не видевши своими глазами королеву Рейниру, веря словам стражников и рыцарей, но разве не это называлось службой?       — Послушай… — голос Эйгона вывел Ренн из рассуждений, звуча нервно, почти умоляюще: — Я дам тебе больше, чем она. Хочешь мужа? Настоящего, знатного, из достойного дома, что будет славить твоё имя веками? Хочешь землю? Титул? Я сделаю тебя богатой, ты станешь леди, а не наёмной девкой с мечом!       Внезапно закашлявшись, он едва не согнулся пополам, но продолжил, будто слова сами вырывались из горла. Ренн же находилась в смятении, пусть и не подавала вида, за исключением судорожно стучащих по бедру пальцев и нахмуренных бровей. Она не злилась, но молчала и путалась.       — Я ведь король! — Эйгон резко ударил ладонью по груди. — А она?! Она только ведьма на троне. Не верь ей, не веди меня к ней! Скажи, чего ты хочешь? Я всё дам. Всё!       В глазах Эйгона мелькнуло что-то безумное: смесь страха и детской капризной веры в то, что любого человека можно купить, стоит только назвать верную цену. Он пытался держать голову высоко, но нижняя губа дрожала, и в этом было что-то жалкое, заставившее Ренн отвернуться к окну.       — Не предавай меня, — прошептал он, кутаясь в простыню и бормоча что-то несуразное, наверное, гадкое, потому что Ренн ничего не смогла разобрать.       Вместо внятного ответа, она попрощалась, напоследок заперев крепко дверь, и спустилась в таверну, где и осталась до первых лучей солнца. С тяжёлыми мыслями, задетым словами пленника девичьим сердцем и непоколебимой рыцарской честью.

***

      Рано утром, когда туман ещё не поднялся с земли и тяжело висел в ложбинах между холмами, клубясь серыми клочьями над вымершими пастбищами, они выехали. Ренн сильнее натянула капюшон, не столько от холода, сколько от ощущения, что каждый куст шептал за их спинами, что сам мир дышал так громко, что Ренн хотелось закрыть уши. Эйгон ехал сбоку, чуть сзади, молчал. Она заметила, что Эйгон почти не поел утром, только пригубил воды, а после сборов словно замкнулся, став пустым, как та клетка, из которой она его вытащила, пусть и не была героиней. Иногда Эйгон нервно дышал, и тогда Ренн бросала быстрый, нервный взгляд через плечо, ища причину его вздохов: боролся он с усталостью или у него что-то болело? Определённо болело.       Земля была вязкой после ночного дождя. Лошади ступали осторожно, фыркая, бока их покрылись серо-бурым налётом пыли и влаги. Ренн погладила по шее свою кобылу, стараясь не сжимать поводья слишком сильно. Вороной должен был быть жеребцом, сильным и своенравным, а на деле оказалась кобыла. Ласковая, преданная и особенно гневная, как и ее хозяйка. Слева за группой деревьев прозвучал крик ворона, и Ренн вздрогнула.       — Просто птица, — пробормотала она себе под нос, пальцы отпустили рукоять меча.       Под кожей сидело какое-то предчувствие, будто запах сырого железа, когда ещё не ранен, но знаешь: кровь вот-вот пойдёт.       Давно заброшенное село они объехали стороной. Трухлявые дома стояли косо, похожие на мёртвые зубы, крыши провалились, окна были заколочены, следы прошедших бед ещё ощущались в воздухе тревогой. У дороги валялась чья-то кукла, обугленная, с оторванной рукой, и Эйгон впервые подал голос:       — Здесь была резня, — тихо сказал он.       — Давно, — ответила Ренн, будто это имело значение.       — Мать говорила мне, что… — Он кивнул и замолчал.       К полудню ветер стал более резким, запахло болотом, той гнилью, что заставляла сжиматься желудок. Они остановились у большого валуна, Ренн слезла первой.       — Надо дать им отдохнуть, — сказала она о лошадях.       Не дожидаясь ответа, Ренн взяла флягу с седла, поднесла к губам. Вода была тёплой, нагревшись под боком лошади, почти противной, но это было лучше, чем сушить глотки. Затем протянула Эйгону, он выпил молча, почти не морщась, и пил слишком долго, будто боялся, что больше не получит. А когда он опустил флягу, её взгляд скользнул по его лицу. Он был опухший, под глазами виднелись синеватые мешки, начала пробиваться щетина, но вылезала пятнами, как у юноши.       — Я скормлю тебя Солнечному Огню, — горько прошептал Эйгон. — Всю твою семью, Рейниру, Деймона, каждую их шавку.       Она не улыбнулась, но мысль о драконах показалась ей захватывающей. О мощных, гигантских существах, искрящихся на солнце и опаляющих неугодных пламенем. Согласно слухам, у Эйгона Таргариена был самый красивый, золотой дракон, которого никто из людей, приближенных к Ренн, не видел. Зато пару раз ей удалось увидеть Сиракс, но королевы Рейниры тогда на ней не было.       — У меня нет семьи, — только и всего ответила Ренн.       Позже они миновали развалины маленькой септы. Двери были сломаны, внутри всё было покрыто мхом, а у подножия старого алтаря кто-то недавно оставил пучок полевых цветов. Ренн задержалась на ней взглядом. Она не была особо религиозна, но что-то в этом жесте было трогательным и пугающим, будто кто-то молился в этом краю.       — Здесь пахнет смертью, — сказал Эйгон.       — Поехали быстрее. Нужно устроить ночлег, — сменила тему Ренн.       Несмотря на свой боевой характер, выструганный временем, тема смерти всё еще внушала ей ужас, такой дикий, что тряслись коленки. Нет, убийства других она видела, и ей жаль было, когда ими оказывались добрые люди, а здесь… Здесь был запах трав, колдовства и мучительных пыток, которые и в голову не могли бы прийти рыцарю.       Они свернули с дороги и остановились у поваленного дерева. Ночь опустилась быстро, шорохи стали тише, и Ренн ощутила ту самую минуту спокойствия, когда можно было кричать во всё горло и деревья бы содрогались, как осиновый лист на ветру. Она взяла первый караул, сидя у костра и прислушиваясь к дыханию Эйгона, спящего на кучке мха. Он вздрагивал во сне, иногда всхлипывал, как ребенок, забывший, что вырос. Ренн не стала будить его, даже когда пришло его время сменить её. На мгновение ей не хотелось, чтобы он снова проснулся в страхе.

***

      С тех пор, как король Эйгон исчез, город погрузился в тревогу, стены Красного замка казались холоднее, а воздух отяжелел от интриг. Все взгляды обратились к его сестре-жене Хелейне, истинной хранительнице сердец народа, а не власти в столице.       Она держалась с ледяным достоинством, в её глазах горел огонь решимости и скрытой боли, ведь знание об исчезновении мужа не помогало найти его, собственно, как и сны, что преследовали её каждую ночь. Поддерживаемая верными советниками, матерью и Эймондом, стражей, Хелейна пыталась укреплять власть Зелёных, собирая вокруг себя тех, кто не желал видеть Рейниру на троне, и пусть она больше знала о насекомых, чем о порядках управления. В Малом совете, собранном в каменных залах под тронным залом, обсуждались тревожные новости.       — Люди шепчутся, — донёс один из разведчиков. — Говорят, король исчез, что это заговор, что его кто-то похитил.       — Паника поднимается, — мрачно сказал рыцарь в высоком шлеме, один из капитанов золотых плащей, чьи глаза не сходили с карты города. — Если слухи расползутся, то народ начнет сомневаться.       — Слухи — это яд, — отстранённо ответила Хелейна, погружённая в мысли, — но паника равна смерти.       — Прикажи удвоить дозор по всему городу, нельзя допустить, чтобы страх взял верх, — перебила дочь Алисента, возникшая за её спиной.       Однако среди придворных ходили разные мнения: одни надеялись на возвращение Эйгона живым, пусть и ослабленным, но королем по праву, другие молча считали, что без него начнётся хаос и битва за власть, где они тоже будут играть ключевые роли. Хелейна внимательно слушала, но не спешила открывать свои планы, её главная забота была защитить детей Эйгона и сохранить целостность короны и их семьи. Кристон Коль лично контролировал безопасность юных наследников, их охрану усилили, и они теперь редко покидали стены крепости Мейгора.       Среди ночи, когда город погружался во мрак, в узких переулках рождались слухи и шныряли подозрительные взгляды. Фигуры прятались в тени, а на стенах время от времени появлялись угольные надписи:

«Эйгон жив»

«Пламя не погаснет»

«Зелёные — истинные Хранители»

      Но самая большая опасность исходила не с улиц, а затихала, расползалась как гниль, внутри дворца. В кулуарах шли тайные переговоры, тянулись интриги и предательства. Много кто задавался вопросом: кто же на самом деле стоит за исчезновением короля? И когда он вернётся, чтобы отомстить или умереть? В это же время Хелейна тихо наблюдала за происходящим из окна спальни, сжимая в руках письмо, которое могло изменить судьбу всего королевства. Её губы дрогнули, и она прошептала:       — Когда солнце заходит за горизонт, дракон просыпается…       Хелейна крепче сжала тонкую пергаментную ленту, на которой почерк был знаком, но в то же время неузнаваем. Письмо было спрятано в одном из тайников покоев Эйгона, найденное случайно одним из придворных после его исчезновения. Никто не знал, кто его написал, но подпись отсутствовала. Она аккуратно развернула свиток, свет от одинокой свечи бросал дрожащие тени на стены.       «Если ты читаешь это, значит меня нет рядом.       Власть обманчива, и кровь наших драконов сгущается в тени.       Будь осторожна.       Береги детей.       Скоро всё изменится, и пламя вновь охватит трон.       Не ищи меня».       — Кто мог… — прошептала она, пытаясь собраться с мыслями.       Сердце билось часто, будто предчувствуя надвигающуюся бурю и масштабы ее последствий. В дверь кто-то постучал, нарушив тишину.       — Ваша милость, — донёсся голос гвардейца, сира Уиллиса Фелла. — Весть из порта. Появились новые люди, и их слишком много для обычных торговцев.       Хелейна нахмурилась.       — Соберите Совет.       Зал Малого совета был залит тусклым светом. За окнами серое небо, гонимое порывами ветра, нависало над столицей, словно это была сама буря из мыслей Хелейны, застывшая в ожидании. Внутри, среди мрамора и дуба, за тяжёлым столом собрались те, кому по праву полагалось знать всё, или почти всё. Хелейна сидела на своём месте, в кресле рядом с троном, с бледным лицом и напряжёнными мускулами. В пальцах она сжимала пергамент, который никто, кроме неё, его не видел до этого часа.       — Сегодня, — тихо сказала она, — я хочу показать вам кое-что.       Она развернула письмо, положив на стол перед собой. Кривые взгляды сразу приковались к пергаменту, как к предсмертной записке.       — Это от Его величества? — проронил великий мейстер Орвиль писклявым голосом. Он почти боялся ответить на собственный вопрос.       — Почерк Эйгона, — ответила Хелейна. — Но…       Все ждали, но она не продолжила речь, передав письмо Эймонду, и тот, взяв его, осторожно сжал двумя пальцами край листа.       — «Если вы это читаете, значит, я больше не вернусь. Не ищите меня. Это мой выбор», — процитировал он недовольным тоном, еле сдерживая злость. — Он бы так не написал. Он бы не сбежал.       — Может, его схватили? — заметила Алисента, что сидела напротив дочери с усталым, осунувшимся от тревог лицом. Сердце матери волновалось за сына, пусть сама королева Алисента не подавала вида. — И заставили или подделали…       — Подделка? — насмешливо вскинул бровь Ларис Стронг. — Подделать королевский почерк может лишь тот, кто знает его идеально, и даже тогда слишком много нюансов. Стиль, построение фраз. Если это подделка, она гениальна.       — А ты можешь? — резко спросил Эймонд, посмотрев на него в упор.       Ларис лишь пожал плечами, не моргнув.       — Я никогда не делал ничего без приказа, милорд.       — В письме говорится, чтобы мы его не искали, — медленно сказала она. — Но как я могу не искать отца моих детей? Короля? Брата?       — Его похитили, — спокойно сказал Эймонд. — Мы оба это знаем.       — Кто? — голос Алисенты задрожал. — Рейнира?       — Кто ещё? — отрезал Эймонд. — Это всегда была её игра. Теперь она хочет, чтобы мы сами поверили, что Эйгон сбежал, как трус.       — Но зачем было писать это письмо? — спросил лорд Джаспер Уайлд, нахмурившись. — Это отвлечёт нас.       — Или вселить раздор, — пробормотал Ларис.       Хелейна снова взяла пергамент. Сколько раз она его перечитала? Десятки? Сотни раз? В голове эхом звучали строчки:       «Я ухожу. Это мой выбор. Забудьте меня».       Эйгон не написал бы так. Да, он был слабым, ленивым, вечно жаждущим покоя и вина, но не предателем. Он бы не бросил трон, не бросил бы её и их детей.       — Приказываю начать поиски, — сказала она наконец. — Весь город. Каждая улица, каждый порт. Он не мог исчезнуть без следа.       — Ворота перекрыты, — добавил Эймонд. — Все, кто покидает город, будут досмотрены. Если он ещё в пределах стен, мы его найдём.       — А если его увезли? — взволнованно спросила Алисента.       — Мы найдём. — Эймонд посмотрел на неё, потом на сестру. — Обещаю. И ещё: с сегодняшнего дня никаких выездов из города без моего разрешения. Ни один лорд не покинет столицу, пока мы не найдем Эйгона.       — Это вызовет напряжение, — предупредил Ларис, — торговля встанет, люди начнут роптать.       — Король пропал, разве надо бездействовать, как идиоты? Власть в моих руках и руках его жены Хелейны, и я не позволю ей рассыпаться, — произнёс Эймонд.       Тишина опустилась на зал Совета, коридоры были тихими, каменные стены дышали холодом, за окнами ночь утонула в густом тумане, и лишь редкие факелы отбрасывали дрожащие отблески на стены. Стража не спешила вмешиваться в то, что творилось в темноте, Ларис Стронг шагал в своей обычной, вкрадчивой манере, придерживая трость. После Совета он не задержался, спешил «обдумать решения», как он выразился при всех, а на деле знал: в воздухе висел запах крови, и кто-то подбирался слишком близко.       — Удивительно, как ты так легко уходишь, когда пахнет дымом, — раздался голос из тени.       Ларис остановился, медленно повернул голову и увидел, как из полумрака вышел Эймонд Таргариен в доспехах, словно был не на Совете, а на войне. Пепельные волосы собраны в косу, израненный глаз горел фиолетовым огнем, а смотрел он на Лариса так, как обычно драконы смотрели на пищу, облизывался.       — Принц-регент, — сказал Ларис, с кривоватой улыбкой. — Я польщён вниманием.       — Меньше слов, Ларис. — Эймонд подошёл, пнул трость, тут же перехватив ее в руку, заставив Лариса пошатнуться. — Скажи мне лучше: ты правда думаешь, что я настолько глуп, чтобы поверить в это письмо?       Попался. Эймонд выхватил из-под плаща сложенный пергамент, почерк действительно был безупречный — почерк Эйгона никогда не был таким, ласковое обращение к Хелейне, просьбы: «отпустить его», «не искать», «не беспокоиться», — всё, написано настолько реалистично, искренней болью, что сердце дрогнуло бы у любого, кто не знал Эйгона.       — Будь моя воля, я бы отрезал тебе язык и отрубил руки, но пока доказательств не имею, терплю изо всех сил, — ядовито усмехнулся Эймонд, а затем надавил тростью на ногу Лариса, впиваясь концом меж костей в самую мякоть.       Стронг не закричал, но дёрнулся, сжав челюсть, и это ещё больше развеселило Эймонда. Он крутанул тростью, поднял и резко вогнал прямо под коленную чашечку, получив заветный, сдавленный стон.       — Я не позволю никому играть с телом моего брата, как с куклой, — продолжил Эймонд, его голос стал шипящим, похожим на змеиный. — Ни его врагам. Ни тем, кто прикидывается другом. Я узнаю, что письмо — подделка, и ты к ней причастен… — А затем прошептал в самое ухо: — И я сделаю так, что ты будешь умолять о смерти каждое утро.       — Я не… — начал Ларис, но тут же сбился, когда Эймонд снова сместил вес на его ногу. Хрустнула кость.       — Первое предупреждение. — Эймонд отступил. — Используй этот шанс, чтобы подумать, кто ты на самом деле.       Взяв письмо с собой, он ушёл, не оборачиваясь. Ларис же остался стоять у стены, с побелевшими губами, хватая ртом воздух и сжимая трясущимися пальцами трость, но в его глазах не было страха. Что-то другое, животное и упрямое, таилось за тёмными радужками. Сглотнув, он пошёл прочь, прихрамывая чуть сильнее, чем обычно, и уже в покоях опустился на кресло у камина. Не разжигая огонь, прижал к ноге холодный свёрток ткани, скрывая спокойное лицо в тени.       В коридоре за дверью трещал факел, а в покоях Лариса Стронга было только дыхание и шелест бумаги. На столе перед ним лежало то самое письмо, в подлинности которого сомневался Эймонд, отличающееся лишь тем, что в правом нижнем углу были смазаны чернила. Очевидно, это была неудачная попытка. Рядом с ним лежали ещё два, с тем же почерком и оборотами. Ларис поднялся со скрипом, проковылял к небольшому ящику в стене, с потайным замком, где хранились записки, свёрнутые в трубочки и перевязанные разными лентами. Он вытащил одну из них, развернул.       «Он думает, что мной управляет только сила. А я давно уже служу самой тишине».       «Эйгон был слаб. Уязвим. И слишком… слишком живой для короля».       — Ты был слишком мягким, — сказал он вслух, глядя в огонь, который так и не зажёг. — Тебе стоило слушать меня. А теперь они ищут, будто псы. Принц с одним глазом и сердце с половиной разума.       Он достал из внутреннего кармана ещё один предмет. Маленький старый амулет из драконьей кости и железа, подаренный… Он не закончил мысль, сжал символ в ладони и прошептал:       — Я сделал то, что должен был. Время покажет, был ли я прав.       На столе осталось недопитое вино, прежде чем Ларис сделал глоток и в его глазах мелькнуло что-то человеческое. Сомнение, что было так чуждо ему и его расчётливым речам, действиям и планам, продлилось только миг и исчезло.

***

      Лес стелился вокруг них зелёной, влажной тенью, пряча под ветвями тяжёлые корни и старую листву, скрипящую под сапогами. Воздух пропитался сыростью, ароматом мокрой земли, прелых шишек, а где-то в гуще ветвей еле слышно посвистывала птица, будто осуждала их за каждый шаг, нарушающий спокойствие чащи. Эйгон шёл первым, неуверенно прихрамывая после долгой поездки и иногда раздражённо оглядываясь на Ренн в сбитом, но гордо сидящем на плечах доспехе, с рассечённой нижней губой и уставшим взглядом.       — Медленно ты идёшь, узурпатор, — выдохнула Ренн с усмешкой, чтобы сбросить внутреннюю дрожь, которую не могла унять с тех пор, как они спешились и углубились в лесную тьму.       Её плечо саднило, доспех натирал шею, а каждый шаг отдавался в пояснице, но она не позволяла себе остановиться. Лошадь должна была отдохнуть, прежде чем они дойдут до гор.       — Не зови меня так! — внезапно рявкнул Эйгон, развернувшись к ней. Его глаза, полные фиолетового света, на миг погасли, уступив место чему-то тяжелому. — Ты в самом деле веришь в ту ересь? Или просто повторяешь за другими, как дрессированная сорока?       Ренн всмотрелась в его лицо с потемневшими под глазами кругами, порезом на щеке, едва не касающимся виска. Это был не тот блестящий в золотых одеждах принц, каким она представляла его на балах и пиршествах, перед ней стоял человек, упрямый, измученный и настоящий, которого она своими руками вела на смерть.       — А что мне ещё думать? — удивлённо спросила она, наивно склонив голову набок. — Я росла среди тех, кто клялся в верности Рейнире, как наследнице, а после называл тебя не королём, а убийцей, севшим на трон, взобравшись по трупам детей. Кто-то верил, что однажды тебе вырвут сердце и покажут матери.       — Вот же псина, — нервно рассмеялся Эйгон, обтёр потное лицо рукой и облокотился о ближайшее дерево, пытаясь отдышаться.       Ему хотелось смеяться снова и снова. Он, наследник Визериса Первого, пойманный, как беглая тварь, униженный и послушно идущий к этой шлюхе Рейнире, что наплодила уйму детей и разожралась, как кобыла. Однако, прежде чем Эйгон сказал что-то глупое, он посмотрел на Ренн и передумал. Врезать ладонью по губам за такие слова он мог кому угодно, но не рыцарю, что покорно выполнял свой приказ. Поэтому произнёс иные слова:       — Знаешь, что удивительно? Эту шлюху все зовут доброй и справедливой, но почему-то все её шавки вонзают клинки в спины, а сторонники травят колодцы и подсылают убийц. Может, мы оба росли среди лжи?       Может. Ренн отвернулась: слова его были чересчур болезненны, он ударил в ту часть души, что она хранила с детства, не позволяя никому коснуться. Снова заставил её сомневаться в собственных намерениях, воззвал к совести, но, собравшись, она проговорила ровно, сдержанно:       — Убей меня здесь, если хочешь, или приведи на верёвке к своему трону.       — Я что, идиот? — улыбнулся Эйгон, позабавившись её словами. — У меня нет меча, дорогуша. И, судя по твоему телосложению, ты быстрее меня.       Он смотрел, как с её виска капал пот, как волосы прилипли к шее, как губы подрагивали от боли, которую Ренн старалась не выдавать, но Эйгон читал её как открытую, возможно, немного помятую книгу. Он увидел в ней не только врага, но и того, кто шёл по обнажённой стали и всё же не упал.       — Девушка с мечом, — тихо проговорил Эйгон, без усмешки, с искренним удивлением и чем-то почти заинтересованным. — Впервые вижу такую. Мне говорили, что они существуют где-то в сказках… или в Дорне.       — Я не сказка, — обиженно ответила она, но уголок её рта дернулся.       Постепенно лес становился гуще, заглатывая последние полосы вечернего света, редкие капли янтарного солнца скользили по их лицам сквозь высокие ветви. Они шли молча уже добрую четверть часа, пока Эйгон вдруг не выдохнул, опустив плечи и задумчиво проводя носком сапога по земле:       — Интересно… Не думал, что когда-нибудь скажу это, но мне не хватает вина. И даже, — он усмехнулся, — тепла Королевской Гавани.       Говорил с ленцой, но голос его не был яростным или холодным, скорее задумчивым, будто тепло, которого он касался в памяти, несло в себе не только комфорт, но и нечто большее: уют, безопасность, воспоминания о беззаботных ночах, когда можно было валяться в постели, щёлкать виноград с золотого блюда и смотреть, как горят свечи. Ренн краем глаза взглянула на него, и в ней смягчилась настороженность.       — Ты скучаешь по замку? — спросила она, поправляя плащ на плече.       — Скорее, по ощущениям. По детям и… — Эйгон пожал плечами, замялся, вдыхая запах сосновой хвои, коры и чёрт знает чего, что щекотало ноздри и мешалось с ароматом кожи. — Тут тоже хорошо пахнет, правда. Только не вином, а… — Он прищурился, понюхал воздух. — Тобой, наверное.       Ренн смутилась, фыркнула, поправив доспехи и стерев пот с шеи. Через пару шагов Эйгон заметил кулон, свисающий у неё на груди, тусклое серебро с выцветшим гербом, почти неразличимым под слоем царапин.       — Это чей знак? — кивнул он, прищурившись. — Не узнал, хотя я неплохо знал знамёна, пока меня не избили по голове эти упыри и я, кажется, забыл полжизни.       — Это был герб моего дома когда-то. — Ренн замерла, пальцы инстинктивно сжали подвеску. — Теперь просто кусок металла.       По голосу он понял, что для неё это была не просто побрякушка, а что-то значимое, родное, чего Эйгон, возможно, никогда не сможет почувствовать. По привычке спрятав руки в рукава, он не стал спрашивать, как и когда её дом пал, не сейчас, не в этих сумерках, когда тени казались живыми и влекущими.       — Значит, без фамилии? — негромко уточнил он.       — Без нужды в ней.       Под лучами заходящего солнца Ренн казалась вырезанной из того же серебра, что и ее кулон: кожа с холодным бледным отливом, будто напитанная сталью, короткие тёмные волосы, а глаза светлые, почти прозрачные, внимательные, гневные, но такие наивные порой. На первый взгляд дикая, чужая, резкая, но именно это и настораживало Эйгона: в ней не было ничего придворного, выдрессированного, изнеженного. Она напоминала нечто древнее, забытая в тени холмов, как меч, заточенный не ради красоты, а ради хлесткого удара. Он смотрел на неё, прикусив губу, и неожиданно подумал, что если бы не всё это… если бы не войны, троны, имена, то, может быть, они бы встретились в другом месте. На равных или в бою, если бы Эйгон вообще умел драться.       Хелейна. Мысли мгновенно заняла она. Родная сестра, мать его детей, ждала его, молилась и верила в возвращение. Поэтому он не должен был думать о чём-то другом, рассматривать, как приспустилась кольчуга, открывая вид на ключицу.       — Знаешь, Ренн… — начал он, но тут в ветвях что-то хрустнуло.       Оба замерли, Ренн инстинктивно выудила меч, а Эйгон схватил с земли камень, но это был всего лишь олень. Молодой, глупый, он взглянул на них и прыгнул в сторону, исчезая в чаще.       — Природа, — усмехнулся Эйгон, опуская находку. — Ни на что нельзя положиться, кроме как на рога и копыта.       Их путь продолжался, и уже к вечеру деревья наконец начали редеть, и, пробираясь по размякшей тропе, затянутой листвой, они наткнулись на старую баню — это был резной сруб, укрывшийся в низине у ручья. Крыша её заросла мхом, а двери скрипнули так громко, словно веками никто не тревожил тишину, но из глубины, сквозь трещины в досках, тянуло тёплым паром. Кто-то, возможно, недавно развёл очаг и ушёл, оставив благословенное тепло, поэтому внутри оказалось тихо, безлюдно и, к их облегчению или, может быть, легкому беспокойству, воды в каменном чане было достаточно, и она ещё хранила жар.       Эйгон первым стянул с себя мокрую, пахнущую кровью и дымом рубаху, с трудом отлепил ткань от плеч, где остались потемневшие пятна ожогов. Бледная кожа под багровыми следами выглядела почти чужой, будто принадлежала не ему вовсе. Он коснулся одной из ран и вздрогнул от ненавистного воспоминания о том, как пламя облизало его плоть. Наклонился к воде, смывая с себя налёт тревоги и грязи, надеясь стереть нечто большее: тяжесть имени, бремя короны, зловонный осадок каждого решения, от которого лопалась его душа. Долго молчал, сосредоточенно вытирая плечо, на котором пересекались полосы белых шрамов с новыми, ещё не зажившими ссадинами и гематомами.       «Вот он, король Эйгон, Второй своего имени, — ядовито подумал он. — Сидит в дерьме, как выпотрошенная свинья, и моется в луже, пока эта шлюха сосёт члены и рожает выродков для короны. Все лорды, которые целовали мне руку, валяются у неё в ногах».       Он украдкой взглянул на Ренн. Глупая деревенская девка, купленная на дешёвые сказки о справедливой королеве.       «Она сдаст меня. Чёртова святоша. Лучше бы нож в спину воткнула, чем была благородной овцой. Всегда так, всегда… Хелейна… ты хоть знаешь, где я? Чувствуешь?»       Мысль о сестре-жене и детях пронзила его острой болью, куда более сильной, чем ожоги. Её холодные пальцы, безумный взгляд… Пусть она не любила его как требовалось, зато она делала это по-своему. Неумело, пугающе, но дорожа им и их общими детьми. И теперь он сидел здесь, раздевшийся догола перед чужой недо-женщиной с внезапной потребностью, чтобы его услышали. Не короля, а его.       Ненависть к самому себе, к своей слабости закипела в нём с новой силой. Потому что ему хотелось не мстить, а сесть и плакать, как мальчику, что всё ещё боялся пауков.       — Я ведь не хотел этого, — проговорил Эйгон хрипло, не оборачиваясь, будто говорил вовсе не ей. Слова родились без его воли, и он не успел их остановить, вовремя заткнувшись. — Не мечтал о троне, не жаждал крови. Я даже в самый первый день сказал бы Рейнире: «Забери, если хочешь», и отошёл бы в тень, но никто не спросил, чего хочу я, а потом уже было поздно.       Он провёл рукой по лицу, размазывая капли воды по вискам, в которых туго стучала безысходность. Ругаться, называть ублюдками, тварями, отродьями он сейчас не хотел. Он очень устал и был голоден.       — …и всё, что мне остается, — защищать своих, даже если это значит стать тем, кем я клялся не быть, — добавил он.       — Думала, ты будешь другим, — ответила Ренн, добавив горячей воды. — Пьяным, в золотом плаще и с криками: «Моё, моё».       Он усмехнулся, облизнув пересохшие губы.       — Я был таким до того, как меня чуть не прикончили эти амбалы. — Он вновь взглянул на свои руки, на закопчённые, поломанные ногти и длинные полосы ожогов. Его кожа, ранее нежная, почти как у младенца, сейчас была хуже, чем у бездомного в Блошином Конце. — Я урод.       «А Рейнира — королева…».       Паника накрыла Ренн с головой от собственных мыслей, и дабы остаться в здравом рассудке, она поджала губы, хватаясь за перекладину у высокой деревянной скамьи.       «Они говорили, что он пил вино из черепа младенца, насиловал девственниц на глазах у отцов! Издевался над подданными, пытал их до потери сознания! Он был проклятием, одним из самых отвратительных правителей без чести и достоинства! По Королевской Гавани от него понесла уйма шлюх, детей которых он оставил умирать в грязи на улице, рядом со свиньями…       Тогда… Почему?!       Почему такой, как он, плакал?»       Страх был присущ каждому живому существу, Ренн знала это не понаслышке, проведя много времени в лесу. Боялся даже жуткий медведь, когда защищал собственное дитя перед охотниками, хотя те пришли вовсе не за медвежьими тушами. А здесь случилось что? Что если вся её вера — всего лишь удобная ложь, которую ей продали, чтобы её меч служил чужим целям? Ложь, за которую она цеплялась, потому что иначе пришлось бы признать, что нет правых, есть только сильные и мёртвые.       «А я тогда кто?» — вопрос повис без ответа.       Если он не воплощение зла, значит, она не благородный рыцарь, а лишь наёмная громила, ведущая на плаху того, кого закон считал королём.       И тут Ренн вспомнила его слова:       «Я дам тебе больше, чем она. Хочешь мужа? Землю? Титул?»       Подкуп Эйгона был столь наивен и очевиден, что ей пришлось молчать не только из-за преданности королеве Рейнире, но и потому, что с предложением захотелось согласиться. Оно было реальным. Не слухами, не унижением её чести, как девушки-рыцаря, в которую могли плеваться наёмники, шутя про её игрушечный меч и отсутствие члена, будто без члена Ренн не имела права быть тем, кем являлась.       «А что, если он прав? Что, если я веду не узурпатора на казнь, а законного короля на убийство?»       Чудовищно… Образ отрубленной головы Эйгона вызвал у нее тошноту.       Это напугало Ренн до помутнения в глазах. Так не могло быть! Чушь! Чушь! Ренн не должна верить в это ни на минуту! Иначе ей пришлось бы снова стать той девчонкой с ножом у запястья, только на этот раз порез не ограничился бы глубиной. Мучиться и мучиться снова, глотать горькие слёзы, словно раскалённое железо, и надеяться, что все её принципы не были червями, разъедающими мозг. Сжав тряпку в руке, она попыталась что-то сказать или хотя бы сделать, выжать влагу из этой тряпки себе на лицо, протрезветь… Пусть она и не пьянела.       Слова застряли комом в горле. Против воли она начала видеть в этом сломленном человеке не врага, а жертву.       — Мне жаль, — тихо сказала она, но Эйгон ничего не ответил, лишь закрыл глаза и, погрузив ладони в воду, задержал дыхание.       На краткий миг показалось, что с его плеч действительно ушло что-то тяжёлое, переместившись на плечи Ренн непомерным грузом ответственности. Сочувствие, зарождающееся неосознанно, постепенно и гадко, уже проявилось в озвученном: «Мне жаль».       А когда она медленно, колеблясь, начала снимать ремни и защёлки с кожаной брони, застывшей от грязи и засохшей крови, Эйгон отвёл взгляд, но не из благородства, а из смущения, неожиданного даже для самого себя. Он, повидавший и переживший многое, вдруг ощутил, как по телу пробежал скользкий, странный трепет: не похоть, не вожделение, а какая-то тонкая, как стебель молодой травы, неловкость. Привыкший к женским телам, к их ласке, взглядам, он всё равно смотрел на Ренн иначе — не как на женщину, а как на существо, всё ещё частично скрытое за доспехами, но уже дразняще уязвимое.       Стоило ей развернуться боком, откидывая на валун металлическую пластину, Эйгон заметил, как под ней показалась рубашка, влажная от пота, облепившая обнажённую плоть. И только сейчас он по-настоящему увидел, какова Ренн — нежная и мощная одновременно, с фигурой, где неожиданно сочетались округлые, полные груди, крутая талия, крепкие бёдра и широкие, вылепленные силой плечи. Броня не скрывала, а, скорее, искажала всё это, перед ним была девушка, пропитанная запахом ветра, дыма и кожи, а не рыцарь.       Эйгон, сделав вид, что проверяет синяки на плече, бросил взгляд на её спину, покрытую следами от ремней, с затвердевшими от усталости мышцами, хотел что-то сказать, разрядить воздух, а может, выругаться, броситься бежать от неё, но Ренн опередила его, не глядя:       — Ветра с севера больше не будет. Листья поворачиваются иначе, — её голос прозвучал странно, даже буднично, как будто они и впрямь обсуждали только погоду.       Эйгон приподнял бровь, но подхватил, благодарный за лёгкость:       — Я всегда любил ветер с юга. Он приносил соль и виноград, тёплый, сочный, как послание от богов… А теперь только гарь да пепел.       Он замолчал, глядя в пустоту, и Ренн, не проронив ни слова, взяла его ладонь, смывая грязь и обрабатывая набухшие волдыри тряпкой, вымоченной в воде. Её прикосновение не было ласковым, скорее крепким, как у воина, в котором сквозила неприкрытая жалость.       — Останемся здесь ненадолго? — внезапно спросил Эйгон.       — Да, — не подумав, ответила она, тут же пожалев, что не прикусила язык.       Села рядом, и вода затрепетала, отражая их искажённые образы. Они не разговаривали вплоть до наступления глубокой ночи. Луна скрылась за тучами и начался сильный ливень, капая с потолка на пол в углу. Ужин был отвратительным. Эйгон не привык размачивать хлебные лепёшки в воде, но всё равно это было лучше, чем уснуть на голодный желудок и во сне жмуриться в судорогах, плеваться кровью или, в худшем случае, снова блевать.       Зародившееся сомнение терзало сердце молодой девушки-рыцаря, пока в сердце короля проникала непомерная тоска.       А на Драконьем Камне Деймон Таргариен седлал Караксеса, собираясь исполнить волю своей дражайшей возлюбленной и королевы Рейниры Таргариен, Первой её имени. Найти соратников в Харренхолле, расширить армию и положить в ноги племяннице всю Королевскую Гавань и голову братца, которую столь скоро должны были доставить.