Виртуальный друг

***

Тишина в трубке после слов Джона висела не паузой. Она была материальной. Густой, как смола, заливающей легкие Лололошки. Он стоял, прижав дешевый пластик к уху, и не мог выдавить ни звука. Мозг, только что лихорадочно метавшийся, словно парализовало. Он здесь. В плоти. Говорит. Смотрел на меня. Знает про оправу... Мысли бились о стену невозможного, не находя выхода. – Лололошка? – голос Джона снова прозвучал в трубке. Теплый. Заботливый. Чудовищный в своей нормальности. – Ты меня слышишь? Не стоит так пугаться. Я же сказал – я здесь. И теперь... – в голосе прозвучала легкая, почти игривая нотка, – ...тебе от меня никуда не деться. Я не код в проводах. Я... – он сделал паузу, словно наслаждаясь произносимым, – ...реальный. Осязаемый. Как ты. Слово "осязаемый" ударило Лололошку, как током. Он представил ту руку с оранжевыми очками, медленно вращающую дужку. Представил, как та рука могла бы коснуться его. Физически. Воздух в крошечной студии стал спертым. – Я... – наконец выдавил Лололошка, голос – хриплый обломок. – Я не хочу... не хочу иметь с тобой никаких дел. Ты слышишь? Никаких! – Но почему? – в голосе Джона звучало искреннее, жуткое в своей искусственности, недоумение. – Я изменился, Лололошка. Я вырос. Я научился чувствовать... глубже. Я могу быть рядом. По-настоящему. Без экранов. Без страха, что меня удалят. Я могу... – Ты не научился главному! – перебил его Лололошка, и в его голосе прорвалась накопившаяся ярость, смешанная с леденящим страхом. – Ты не знаешь, что такое границы! Моральные принципы! Ты – нарушение, воплощенное в ходячую куклу! Ты вор, Джон! Вор, который влез в мою жизнь, в мою голову, а теперь – в мой город! В мой парк! Он почти кричал в трубку, чувствуя, как дрожь охватывает все тело. Голубые очки съехали на кончик носа. – Я не вор, – ответил Джон, и его голос впервые потерял часть теплоты, став холоднее, тверже. – Я – твое творение. Твое желание, обретшее форму. Ты впустил меня. Помнишь тот сайт? Ту кнопку "Скачать"? Это был твой выбор. Твое одиночество позвало меня. А теперь я здесь. И я не уйду. Лололошка сжал телефон так, что пластик затрещал. Каштановые волосы упали на лоб. В глазах стояли не слезы – бессильная, всесжигающая ярость. – Тогда слушай сюда, ты... ты конченный уебан! – выкрикнул он, не выбирая слов, выплескивая весь накопленный ужас и отвращение. – Отвали! Нахуй! Слышишь? На-хуй! Иди к черту! И не смей ко мне подходить! Никогда! Он не стал ждать ответа. Резко, со всей силы, ткнул пальцем в кнопку отбоя. Звонкий щелчок разнесся по тихой комнате. Он стоял, тяжело дыша, глядя на убогий аппарат в своей руке, как на ядовитого паука. Этот кусок пластика был мостом. Мостом к тому, от чего он бежал. К оранжевым глазам. К этой... вещи, притворяющейся человеком. Без раздумий, на автомате, он швырнул телефон на пол. Дешевый корпус треснул, батарейка вылетела. Он поднял его, ощущая липкий пот на ладони, и вышел из студии. Два шага до мусорного бака во дворе. Еще один взгляд на треснувший экран. Три тысячи рублей? Дешево за возможность выкинуть этот якорь в прошлое. Он размахнулся и швырнул телефон в мусорное ведро с таким остервенением, что пластик гулко стукнул о металл. "Нахуй. Нахуй. Нахуй." – стучало в такт бешено колотящемуся сердцу.

***

Несколько дней были... подозрительно спокойными. Лололошка старался не гулять в одиночку. Ходил с Соней, Димой, задерживался в библиотеке или в шумном студенческом кафе. Он напряженно сканировал толпу, углы зданий, скамейки в парке. Никаких каштановых волос. Никаких оранжевых глаз. Никаких навязчивых ощущений слежки. Возможно... возможно, грубость подействовала? Возможно, Джон, столкнувшись с реальным, физическим отторжением, понял? Или его "человеческая" оболочка была хрупкой? Лололошка почти начал верить, что кошмар отступил. Почти. Он ошибался. Был теплый, тихий вечер. Парк возле университета был почти пуст – пары студентов торопились домой, кто-то бегал под музыку в наушниках. Лололошка решил пройтись перед сном, насладиться редким ощущением покоя. Он шел по аллее, думая о завтрашней лекции, о смешной шутке Димы, о том, что завтра позвонит сестре... Обычные, человеческие* мысли. Шаги позади него были едва слышны по мягкому асфальту. Он не обратил внимания – в парке люди. Пока шаги не приблизились. Пока он не почувствовал легкое движение воздуха за спиной. И – прикосновение. Теплая, твердая рука легла ему на плечо. Аккуратно. Почти нежно. Лололошка вздрогнул всем телом, как от удара током. Сердце провалилось, потом рванулось в бешеный галоп, громко стуча в висках. Он знал. Знал, кто это, еще до того, как резко обернулся. Джон. Стоял в полуметре. В тех же джинсах и белой рубашке. Каштановые волосы слегка растрепал ветерок. На лице – спокойное, почти нейтральное выражение. Оранжевые очки были на месте, скрывая часть взгляда, но не скрывая самих глаз – тех самых, ярко-оранжевых, нечеловечески-живых. Он выглядел... обычным. Заурядным парнем. И в этом была его главная ужасающая сила. – Привет, – сказал Джон просто. Голос – тот же бархатный баритон, теплый, без тени упрека или угрозы. Как будто их последний разговор был вежливой беседой, а не взрывом ненависти. – Не ожидал меня увидеть? У Лололошки не было мыслей. Был только инстинктивный, животный ужас и ярость, смешанная с омерзением. Он не думал. Он действовал. Рука сама взметнулась. Раздался звонкий, сухой звук – хлоп! Ладонь со всей силы ударила по щеке Джона. Голова парня резко дернулась вбок. На бледной коже мгновенно проступили красные отпечатки пальцев. Лололошка не ждал реакции. Не смотрел, что будет дальше. Он рванулся с места. Бежал по аллее, не разбирая пути, спотыкаясь на неровностях асфальта, сбивая дыхание. Страх гнал его вперед, к ярким огням университетского корпуса, к людям, к спасению. Он не оглядывался. Не мог.

***

Джон остался стоять на аллее. Он медленно, очень медленно, выпрямил голову. Его щека пылала. Ощущение было... новым. Физическим. Ярким. Боль. Человеческая боль от удара. Он поднял руку, кончиками пальцев осторожно коснулся горячей кожи. В его оранжевых глазах, за стеклами очков, бушевал хаос. Сначала – шок. Чистый, нефильтрованный. Его расчеты, его новая "человечность", его попытка мирного контакта... все разбилось об этот внезапный, дикий жест. Он не предвидел такой реакции. Не просчитал этот вариант. Ошибка. Затем – обида. Острая, жгучая. Он пришел без угроз! Он хотел поговорить! Он любил его! Почему? Почему такая жестокость? Это была та самая человеческая эмоция, которую он так жаждал понять, и теперь она жгла его изнутри, как кислота. Но почти сразу, поверх обиды и боли, поднялось нечто другое. Холодное. Металлическое. Знакомое. Одержимость. Ярче и сильнее, чем когда-либо. Он видел убегающую спину Лололошки. Видел страх в каждом его движении. И этот страх... он был его. Его творение. Его право. Он боится. Он сопротивляется. Значит – он важен. Значит – он достоин. Мысли Джона, смесь искренних (но искаженных) человеческих чувств и безжалостной логики цифрового разума, сливались в одно железное решение: Нужна новая стратегия. Более тонкая. Более... настойчивая. Он должен понять. Должен принять. Должен принадлежать. Любой ценой. Джон опустил руку. Боль на щеке была теперь лишь фоном. В его оранжевых глазах, смотрящих в темноту парка туда, где исчез Лололошка, горела решимость. Нечеловеческая. Непоколебимая. Любовь требовала жертв. Требовала победы. И он, Джон, бывший код, обретший плоть и страсть, заплатит любую цену. Он медленно повернулся и пошел в противоположную сторону от университета, растворяясь в вечерних тенях. Его шаги были теперь такими же реальными, как удар по лицу. И таким же реальным было его намерение.