The last cartridge

Где-то справа слышится привычный треск бланкоприёмника принтера, к которому в спешке подбегает девушка с аккуратным высоким хвостом, едва пересекающим границу её плеч, словно дресс-код запрещал что-то длиннее каре или ниже лопаток — абсолютное нет, у них даже толком формы какой-то не существует, кто на что горазд и кому на что хватает чувства стиля. Слева эти бумаги уже штампуют фирменной печатью, складывая в увесистую и внушительную стопку бумаг. Вероятно, это на подпись начальнице, чья рука будет ныть даже меньше чем на четверти, хотя не исключается вариант того, что она на автомате будет выводить знакомый символ, не чувствуя ни усталости, ни наслаждения. Прямо кто-то старается шёпотом выругаться из-за сломанной программы на рабочем компьютере, а позади почти удушающая тишина, которая кажется единственным спокойным местом в этом агентстве, и именно здесь хочется утонуть и раствориться по частям, чтобы никто не заметил и не втянул в лишнюю суету. Губы высокого парня у стены сужаются в тонкую полосу, пока пальцы ритмом отбивают по стене странную мелодию, понятную только ему, которую даже мелодией назвать трудно — слишком уж сумбурная и безобразная. Вторая рука лежит в кармане классических тёмных брюк. Честно сказать, если бы не статус, то юноша с радостью ходил бы в простых спортивках или пижамах, наподобие кигуруми, стирая их по особо веским причинам. Но офис подразумевает глубокое уважение.. Ко всем, по сути? Кто-то пытается уважить одинокую (по слухам и только по ним, хотя сам Камиширо не был уверен ни в чём) начальницу на один совместный ужин, а-ля свидание, ради лишних нулей на карте или ради простой компании, с которой будет не страшно заснуть в обнимку. Кто-то делает всё, что только придумает голова довольно молодой для руководительницы девушки, разочарованно и гневно бросая оскорбления в адрес начальницы, когда та не ведётся на провокации и не показывает свою уязвимую сторону. А кто-то, как, например, Руи, отстраивается в стороне, наблюдая за всем цирком, который исключал лишь несколько сообразительных людей в силу их эрудированности и близкой личной дружеской связи с детективом. Вроде помимо нескольких личностей, которые служат фундаментом этому месту и уж никогда, верьте на слово, не прибегнут к лести ради своей выгоды, есть юристы, а вроде остальные — дети малые, что ничего не смыслят в деньгах, хотя вроде должны понимать простое о зарплате и случаях её повышения, куда доброта и лебеза вперемешку с похотью, от которой по телу Камиширо пробегает неприятная дрожь, подобная разряду тока, выкрученному на максимальную силу, точно не вписываются. Когда он упустил на собеседовании из вида такую простую истину об окружающих его ныне сотрудниках агентства и позволил старой знакомой, или же его начальнице, если соблюдать субординацию в пределе километра от места работы, принять таких.. Скупых и жадных на деньги людей? Возможно, с бумагами они умеют управляться на «ура», как и говорил главный спонсор всего агентства, но им явно не хватает человечности в своей работе и искренней доброты с ненаигранным уважением к старшим, даже если начальнице считать и считать долгие четыре года до третьего десятка. Порой воспоминания Руи закидывают его в давно минувший первый год университета, где каждый взгляд хранит вопрос или осуждение, а мысли преподавателей не сразу доносятся до ушей в силу всё ещё бушующих гормонов, которые удаётся притупить после первого курса, а в конце второго они затухают окончательно, оставляя рассудительного и взрослого мужчину. На что все педагоги, разинув рты, про себя аплодируют, отмечая заслуги и скрытый талант в новом студенте, избегая слова «гений», ведь именно труды парня окупаются в феноменальном успехе, а не какой-то подарок свыше начинает цвести в правильной среде. Не сказать, что Камиширо был бунтарём в давно минувшей юности, но чего у него ни за что не отнять, даже когда из раза в раз приходилось слушать щедрой осыпью чужие возмущённые возгласы, так это любви к мирным авантюрам. Сколько ни вымаливай прощение за переполох в кампусе даже дорогими звенящими подарками в вытянутых длинных пакетах, а староста его блока в общежитии никак не могла простить оплошностей и излишнего любопытства ко всей пиротехнике и особо эмоциональным фильмам, что были наполнены жестокими сценами, открывая глаза на будущую работу. Даже не верится, что сейчас они — друзья с одного курса и комнаты в общежитии — уже далеко не дети, а взрослые люди, которые в силу своей работы не могут веселиться так, как это было в годы студенчества. На губах играет лёгкая улыбка, полная горькой ностальгии о даром прошедших годах. Пусть институт научил студентов мыслить глубже, взрослее, глобальнее, они ни разу не выпивали с однокурсниками даже после успешно сданной сессии, вновь закапывая себя в бумажки с бюджетом, вымышленным персоналом, личной кофемашиной и рассуждая о том, как было бы интересно и здорово построить своё агентство, ограниченное от лишних бумаг и скучной работы, где одна ошибка стоит большого круглого минуса от зарплаты. Предложенное другом название казалось таким смешным и таким несуразным, что с широкой улыбкой пылкой надежды и любви ко всему происходящему было принято сердцем мечтательницы. «WonderTime».. Казалось бы, такое странное сочетание слов для чего-то вроде детективного агентства, ведь обращаются за услугами явно не в лучшие времена, но «придя один раз — второго уже не будет, и наступят лучшие времена», как гарантировал инициатор подобного названия. Эта мечта о бюро принадлежала соседке по комнате, но Камиширо охотно подхватил её настрой и цели, выдвигая всё новые и новые идеи для здания, словно дымящуюся и пылающую курицу с громкоговорителем на крыше установить так легко и к делу, будто это не будет отталкивать потенциальных клиентов. Он не шутил над самой концепцией — никогда бы не посмел, видя горящие глаза подруги — лишь пытался добавить больше позитива в чужое сердце, кровь которого с каждым днём всё больше и больше растекалась алым пятном по белоснежной рубашке: нож сомнений так часто пронзал тело жертвы со спины, что Руи сбился со счёта после пятого или шестого раза. Для двух лучших студентов на курсе простые шутки о курице на крыше, здании агентства в форме упаковки картошки фри (а рядом стояла бы чудесная урна в форме банки кетчупа) казались чем-то безумным и несуразным, пока план с адекватным зданием выступал чем-то лёгким, словно никакой мороки с ним и не будет. И это дало уверенность соседке по комнате и по совместительству старосте блока Руи поговорить с ныне главным спонсором. А тот лишь посмеялся, удивляясь тому, почему дочь не подошла раньше. Вот прошло четыре года с выпуска, девять — с первой встречи, а агентство всё так же дарит тёплые ощущения, когда не надо копаться в богом забытом архиве. Туда, стоит признать, даже дьявол побоится заходить, что уж говорить о простых рабочих и Камиширо, который, к большому сожалению, проведёт завтра там весь свой день ради какой-то одной-двух несчастных папок, ведь дела схожи, и нужно проверить почерк, судьбу вора и многое-многое другое. Однако даже из-за этого дрянного местечка за спиной Руи не жалеет о том, что проводил время не с пьяными в дрова парнями и девушками-однокурсниками, а с подругой-энтузиасткой, которая сразу поставила условие Камиширо: он обязан работать в её агентстве, а не на дядьку и его большие проблемы с головой, как тот планировал после выпуска. В полицейских блоках разгибать спину приходится только по праздникам, и то с чужого разрешения. Сердце Камиширо обливается литрами крови, протыкая мышцу раз за разом в желании то ли мести, то ли чего-то нелюдимого, только потому, что когда-то парень вкусил сласть молодости по-своему, так и не поняв, что интересного студенты находят в выпивке, клубах, отношениях и многом подобном. Интересно, будь детектив другим, смог бы стоять сейчас на квадратном паркете, постукивая уже по карману портупеи, чтобы не выдавать своего положения возле стены для двух соседних кабинетов (отнюдь не для дьявола за дверью с табличкой «архив»), что свято верят в неисправность кофемашины лично у Камиширо и только тогда, когда до конца рабочего дня осталось подождать мучительные десять минут. Какая же напасть, вы не представляете! И снова, возвращаясь в студенческие годы, нельзя не вспомнить о времени, когда частой отговоркой для опоздания на пары служило.. Кофе. Привычка пить кофе, если быть точным. Ну, а что, как португальская принцесса Екатерина Брагансская привнесла в Англию привычку пить чай, так и Руи Камиширо внёс в свой рацион утренний кофе, чтобы плодотворно участвовать в ходе размышлений лекции и не отвлекаться на сон с излишним желанием вздремнуть хоть пару часиков. Правда, в памяти не осталось ни одного замечания от преподавателя за опоздание или за горячий и ароматный стаканчик кофе в руке, на который глазели все не особо любимые стипендией курсанты. Но не стоит исключать того, что Камиширо просто мог забыть всё, что неугодно его памяти — осуждающие взгляды полетели бы в бездну первыми. Но что наверняка осталось со студенческой скамьи приятным и трепетным воспоминанием на веки вечные в чужой хитрой лисьей душонке, пусть кому-то это покажется диким и странным, так это отвратная летняя погода, из-за чего половину заслуженных каникул и выходных приходится проводить в общажной комнате, читая что-то или всматриваясь в новый детективный проект кинематографа, чтобы указать на существенные ошибки, иногда даже срываясь из-за них не про себя, а наяву, что вызывает дрожь у соседки рядом, а после громкий заразительный смех, словно вместо недовольного и возмущённого возгласа Руи выдал какую-то шутку, понятную только им двоим. Светлое и солнечное небо быстро затягивается мрачными серыми облаками, предвещая тем самым скорые неблагоприятные изменения погоды, словно все беды жителей Токио воплотились в одном сплошном мутном облаке дыма, заставляя настроение людей скатиться как можно ниже по вертикальной оси координат, не ограничиваясь абсолютно ничем. Душу неприятно тянет за само нутро, стоит глянуть в окно за рабочим столом одного из коллег впереди малоосвещённого коридора, в ожидании, пока рабочий день закончится и можно будет не торчать в агентстве попусту, отлынивая от работы, когда она вся уже выполнена в пятый раз. Пустяковые дела — пустяковый отдых весь день, легко и продуктивно одновременно. Вспомнишь лучик ясной погоды — вот и яркое солнце, как бы иронично это ни звучало. Кто-то первый поднимается со стула, устало потягиваясь и прохрустывая костями всего тела, даже шеей, которая затекает от сидячего образа жизни. Хотелось бы Камиширо иметь его проблемы, а не постоянные тренировки ради успешной сдачи медосмотров раз в полгода. Именно этому детективу их решили устраивать регулярно из-за кучи вредных привычек.. И жестоко, и справедливо одновременно. Хотя иногда главный спонсор агентства желает ещё чаще переподготавливать своих подопечных, не спуская никому с рук халтуру. Порой от тона этого мужчины пробегают мурашки по коже, но ничего не поделаешь, если хочешь и дальше получать стабильную зарплату в виде купюр, а не пощёчин или оплаченных абонементов в спортзал. Конечно же, колотить никто никого не будет, но если бы новички зашли в кабинет руководительницы в неподходящее время, явно бы ахнули от удивления и неясного испуга — чужой человек, что ничего не сделает им, чего боятся, правда? Такой случай был один раз: Руи хотели пожать руку и замахнулись, чтобы повторить что-то наподобие «братского хлопка», пока их не прервал неуверенный скрип двери. Девушка, с которой договорились провести собеседование ещё неделю назад, но из-за забитого графика только-только открывшегося агентства совсем ничего не выходило, так взвизгнула, что, казалось, уши всех окружающих людей свернулись в тонкую трубочку. Как же долго тогда мужчин отчитывала начальница, словно малых детей.. Даже несмотря на то, что среди участников инцидента был её отец. «Кто из них больше похож на родителя?» — задавался немым вопросом Камиширо, отводя глаза в сторону, пока к его прожарке ещё не приступили, завершая уже и без того горелое, резиновое и безвкусное мясо, которое ничего, кроме отвращения при потреблении и жалости, не даст. А Руи — «молодой» и свежий кусочек, который ещё можно превратить во что-то прекрасное и съестное. Отклонившись от стены, на которую раньше детектив опирался спиной, он прикрывает голову шляпой с ближайшей вешалки, понимая, что она принадлежит его коллеге с соседнего кабинета, и поднимает свой дипломат, спортивной ходьбой добираясь до выхода и незаметно для всех выскальзывая к лифту, чтобы выбраться на первый этаж — их миниатюрную столовую. А там и до выхода совсем не далеко. Главное, успеть до ближайшего магазина через дорогу за зонтом, чтобы не промокнуть под дождём. Вряд ли коллега, у которого бесцеремонно украли шляпу, будет рад хотя бы укрыть воришку зонтом, а про то, чтобы подвести до дома напарника — тем более говорить не стоит. Всего пару шагов, и покажется мрачное небо, а за козырьком возле входа в агентство — магазин «Seiyu», спаситель голодных офисных ртов, которые к двенадцати часам сбегаются со всех зданий ради дешёвых продуктов и перекуса за беседой на тему, понятную только им. Всего один толчок двери, пару шагов по переходу, и настроение на оставшийся вечер будет спасено. Всего.. Дождь отбивает по крышам зданий свой победный и праздничный марш, пока проезжающие мимо машины расплёскивают вокруг чужие «слёзы радости» по обочине дороги, иногда задевая прохожих в офисной форме с чёрными и мрачными зонтами или радостных любителей пасмурной погоды в ярких дождевиках. Конечно, стоило один раз Руи забыть зонт, доверившись своему чутью насчёт погоды — он ливанул как из ведра прям перед его носом, пользуясь слепым доверием детектива. А тот сейчас не готов промокнуть до нитки, даже если до дома или ближайшего магазина с дождевиками и зонтами не нужно бежать половину района и ещё большую часть ехать на метро, где хоть как-то есть возможность укрыться и обсохнуть. Тяжело выдохнув, словно с этим могла уйти хотя бы четверть усталости и сонливости, которая скопилась не за день, а за четыре года работы, Камиширо облокачивается бедром на перила небольшой лесенки из трёх ступеней под козырьком, которая вела к входу в здание агентства и кафе, что принадлежало им же. Прохожие мало в чём доверяли стряпне с первого этажа «WonderTime», поэтому зарплату работники получают с огромным количеством извинений и просьб дальше готовить невероятно вкусные блюда. И, на самом деле, зря люди не пробуют неизвестное и новое с этого местечка. Руи сотню раз про себя пожалел, что не заказал кофе с первого этажа сразу, а постоянно бегал по району в поиске достойного места. Сейчас он щедро осыпает доброго старика со спиленными почти во врачебном стиле ногтями чаевыми за простую, довольно небольшую чашку ароматного американо, от запаха которого сосед по кабинету детектива готов бежать, со слезами на глазах, оглядываясь за спину, словно там поджидал злейший враг. Угораздило же Тенму попасть в партнёры к Камиширо «я-не-могу-начать-день-без-чашечки-ароматного-кофе» Руи. Хотя они оба хороши: один начинает день с американо и пары затяжек на балконе в тёплое время года, а другой — с чашки чая и громких ласк собаки, из-за чего кишки человека за стеной сводило и сводит в дугу, разминая словно тесто для выпечки. Серьёзно, почему его решили поселить рядом с таким человеком, так ещё и позволили потом завести собаку? Хотя в будущем явно будет тише, не если, а когда его коллега обзаведётся супругой. Или сожителем? Одно другого лучше.. — Если будешь давить лыбу и строить глазки небу, то погода не станет хорошей, я проверял не раз, — раздаётся где-то за спиной, заставляя мурашки пробежать по коже, а детектива едва заметно вздрогнуть, даже не поворачиваясь на звук. Зачем, если он и так знает, кто это, на отличную отметку в выдуманном дневнике? — К тому же, солнце вряд ли сейчас заметит твой флирт. — Пугать людей не очень красиво, если ты не знал, — детектив опирается двумя руками на перила, смотря на собеседника сверху вниз, пока первые пальцы придерживают дипломат с кучей бумажек. — С чего вдруг ты решил, что я строю глазки небу? Может, думаю о том, как буду завтра работать в архиве, ожидая своего спасителя небесного.. Или того, кто пригласит меня на кофе примерно.. — он задумчиво тянет последнюю букву, на это время отводя глаза в сторону. — На целый день? — под конец со своей липкой хитростью улыбается Камиширо, что Тенма точно мог расценить как намёк, ведь его улыбка так неестественно, почти натянуто растягивается, будто художник на последнем издыхании оставляет на полотне мазки, уже не разбирая никак эмоций: ни собственных, ни чужих. Пусть Тсукаса и не пьёт кофе, но в чае, что точно есть в меню любой благоразумной кофейни, никогда не мог себе отказать, а за такими посиделками часто решались важные, иногда даже старые дела, которые никак не касаются нынешней работы. Их точно никто не будет отвлекать, однако избегать попаданий на глаза начальницы всё равно стоит, ведь тогда пару цифр с зарплаты изменятся не в положительную сторону. И даже старая дружба их не спасёт от злодейского укора. — О, если бы я был причиной твоей подобной улыбки, — Тенма подчёркивает интонацией предпоследнее слово, явно продолжая игру, затеянную Руи, и проводит по воздуху указательным пальцем, якобы отчерчивая линию по телу Камиширо с головы до коленей. — Поверь, про нас бы слогали любовные оды, ещё похлеще Шекспировских пьес, — под конец юлит юноша, прикладывая свободную от зонта руку к груди и хитро улыбаясь под чужой еле-еле натянутый для недовольства взгляд. Обычно всё выходит наоборот, и Тенма поколачивает со своей дружеской заботой чужую пустую макушку из-за шуток, да только сейчас уже ему уместно юморить над другом, что походил на бедного и измученного жизнью работягу с завода, и враньём было только последнее слово. А ведь ещё не пятница.. — Я бы предпочёл застрелиться на месте, чем слушать такое произведение дольше двух минут, — шутливо, подобно Тсукасе, отрезает Камиширо с едва заметной улыбкой краями губ, скрещивая руки на груди и приподнимая очки одной рукой, чтобы потереть ей же переносицу, словно собеседник выпалил несусветную чушь (в каком-то смысле так и есть, даже если их романтическая пьеса – очередная карикатура, которая украсила бы вход в агентство). — Ты остановился постебаться или по делу сказать? — его тон резко меняется, пусть и нехотя выдавая всю усталость с поличным, из-за чего и улыбка на губах собеседника растворяется, растирая вместо неё горькую и липкую заботу вперемешку с беспокойством – бог пойми, чего больше. — Поверь, перед работой в архиве я бы предпочёл второе, а ещё лучше упаковку «Peace» с вечной зажигалкой, отнюдь не для того, чтобы устроить пожар в здании и не для того, чтобы заработать себе рак лёгких и постоянную тошноту от этой горькой и крепкой гадости. — юноша похлопывает по карману портупеи, где обычно лежит его личная дешёвая и пластиковая зажигалка с пачкой сигарет, но ответного смешка на локальную шутку для обоих и единственных бродячих сотрудников агентства не поступает. Собеседник сразу меняется в лице, приобретая заботливые нотки затем уже и в глазах, где не было ни капли корыстных целей, на что Руи успевает про себя ахнуть, удивлённо наблюдая за ходом и развитием событий. — Пойдём, мой вечно пеший друг, не бросать же тебя здесь в такой ливень на произвол судьбы, даже если наши вероятные совместные карикатурные пьесы вызывают у тебя горькое отвращение. — Тсукаса мягко улыбается, махнув головой в сторону своей машины, а после, спустившись по ступеням вниз, ожидает Камиширо под своим чёрным и абсолютно не широким зонтом, где с трудом мог поместиться сам Тенма, не говоря уже о его высоком друге. Похоже, кому-то нужно будет сгибаться в три погибели, чтобы дойти сухим и нетронутым со стороны погодных условий. Руи прислоняет два пальца — указательный и средний — к губам, удивлённо наблюдая за сложившейся картиной, пока по ткани чужого зонта стучат капли дождя, стекая по растянутым краям и разбиваясь об асфальт с громким хлюпаньем об образовавшиеся за недолгое, но достаточное для них время лужи. Поистине странная, но от этого не менее завораживающая по-своему картина, из-за чего возле глотки скапливается еле сдерживаемый смех, который бы разрушил всю кинематографичность картины, заставляя режиссёра за кадром кричать «снято» раньше времени и ругать двух главных актёров после. И правда, как в дораме или пьесе, только на радость современным медиа. Вся усталость, которая копилась в сердце, теле, на секунду испаряется, даруя невероятную лёгкость что в шагах вниз, что на душе. Хотя, если один вопрос за сегодняшний нудный день решился удачно, дома до сих пор ждёт гора грязной посуды, отчёты, к которым прибавится скромная стопка в руках (из-за которой дипломат напрочь отказывался застёгиваться), и усталые вздохи, что наполнят весь небольшой в своих размерах кабинет в ближайшее время, не оставляя никаких сомнений у окружающих в том, что кто-то тихо ругается всеми возможными словами и проклятиями, в надежде, что иной сделает эту банальщину. Пусть и коряво, но сделает. Для галочки каждый горазд рисовать на бумажках всякую всячину, а потом довольно мычать на комплименты начальницы. Но вы не подумайте, Руи любит свою работу: до колкой боли в позвонках и резкой, почти пульсирующей в висках; до первых мозолей от ручки и лёгкого, умело скрытого годами практики подрагивания пальцев, ведь не всегда в делах пропадают коты и мужья из собственного желания, хотя всегда беглецы по собственной воле избегали цепких женских лап, которые почти силой сжимали рядом и не отпускали. Руи любит своих коллег, вплоть до нервно подрагивающего века, стоит краем уха заслышать чужие разговоры и сплетни, из-за чего часто приходится просить сделать кофе своего товарища, лишь бы просто не выходить в свет к ним. Руи любит бумажные отчёты, пока они не входят в привычку и систему, отзываясь схожими буквами в разуме, чьи удары были сравнимы с наковальней по голове. Но больше всего Руи любит ту жизнь, которая предстаёт перед его глазами: чистая, пусть и закрашенная кровавыми оттенками, и спокойная, даже если с несколькими чашками кофе в день, что уж говорить о неделе, месяце, годе. Да, чувства противоречат действительности, но в этой антитезе есть что-то близкое к идеалу, который с детства выстроил юноша, мечтая стать детективом. И это «что-то» даёт смысл жить, дышать и двигаться дальше по залитой кровью, слезами, шуршащими под ногами взятками и раздробленными костями тропинке. Сделав глубокий вздох, Камиширо прикрывает глаза, словно собираясь с силами для чего-то. Неужели простой спуск по двум оставшимся ступеням вызывает такой дискомфорт и тяжесть на душе? Отнюдь, всё знал и понимал только один человек — Руи, который сейчас стоял напротив коллеги. Пока его всё ещё прикрывал козырёк, Тенма уже стоял под зонтом, ожидая чужих слов и действий. Слишком кинематографично, а в свете Финчера это бы даже обрело романтическую окраску. Сразу врезается в голову давно просмотренный, и не раз, фильм «Бойцовский клуб» и пара сцен из него, ставший твёрдой классикой для Камиширо. Не сказать, что, будучи пятнадцатилетним подростком, он сразу его понял и осознал весь смысл произведения, однако второй, третий просмотр дали больше плодов, отпечатавшись в юной голове и став единственным любимым произведением. О, если говорить о любимых тяжёлых фильмах, книгах детектива, нам не хватит и дня, а Тенма не будет вечно стоять с зонтом в руке и щенячими глазами, словно питомец, ожидая от близкого друга какие-то слова или ласки. Пусть вкусы ребят тоже схожи, первое время они только о кино и говорили, второй курс заставил их переключиться в более тяжёлую среду, а именно — криминалистику и следственное дело. — Веди, Ромео, — не хватает только эффектной подачи руки и кареты напротив, даже если машину коллеги можно назвать их личной тыквой, которая никак не растворится после полуночи. Только весь тон сцены обрывает Камиширо своими же словами. Души нескольких режиссёров-романтистов кричат где-то вдали, эхом отзываясь даже здесь. — Надеюсь, твоя будущая супруга будет понимать твой странный флирт и шутки, если даже сейчас они звучат слишком по-идиотски. — Всегда удивлялся тому, как быстро у тебя скачут темы и настроение в диалогах. — Тсукаса тяжело выдыхает, явно вместе с этим теряя и задувая фитиль надежды на то, что он когда-то сможет понять мысли своего напарника и коллеги без особых усилий. — Пойдём, мой особо вдумчивый и вечно загадочный друг, нам ещё до дома добираться и разгребать всё для завтрашнего дня. Точнее.. — он протягивает последние буквы, на что сердце Руи колко ухает в груди, предвещая больным ощущением скорую шутку. Серьёзно, когда этот юноша научится шутить, а не подстёбывать коллегу за любой неправильно исполненный вздох?.. А, точно. Камиширо не даёт фарсу с чужих губ случиться и первый делает шаг вперёд, на что Тенма почти тут же укрывает его зонтом, максимально вытягивая руки вверх и забывая о недосказанности, пока по открытому плечу в клетчатом пиджаке стучат пара надоедливых капель. Руи не может не сглотнуть вязкую слюну, понимая, насколько это благородный со стороны Тенмы поступок. Да, напарник далеко не первый раз спасает чужую душонку, но сейчас это ощущалось особенно чутко и приятно, словно все прошлые разы были простой подводкой к кульминационной сцене. Долго идти не приходится: нужная дверь к железяке находит ребят почти сразу, приветливо сигналя фарами и откликаясь гудком на чужое нажатие большой кнопки с ключей. Первым влезает полностью сухой Камиширо, а вторым — наполовину мокрый Тенма с зонтом, походившим на собаку с прогулки под июльским ливнем. Плечо и рукава рубашки Тсукасы словно облили огромным количеством воды из ведра, в желании разыграть, только вот юноше это не понравилось. «Ничего не поделаешь, к тому же я не заставлял его останавливаться, прошёл бы мимо», — пока совесть тихо взывает к Камиширо, тот про себя горестно признаёт обратное теории злодейки-индивидуалистки, тихо хмыкая и щёлкая языком, стоит чужим ключам в умелых руках провернуться и завести машину с характерным рычанием для этой марки. А после наконец забрать шляпу с чужой головы, отбросив её куда-то на заднее сиденье. Вместе с языком щёлкают и застёжки чёрного дипломата, отворяя весь тот ужас, скрываемый от чужих и собственных глаз во избежание нецензурной брани раньше времени. Однако чем больше он будет откладывать важное, тем опаснее будет будущее, к которому абсолютно не захочется приближаться даже на метр. Так много документов, целые кипы бумаг, но все они такие.. Неинтересные для детектива. Почти пустышки, что не скрывают за красивой обложкой ничего прекрасного и чарующего. Потеребив в руках несколько картонных бежевых папок и с довольным хмыканьем перебирая их содержимое пальцами, Руи ставит где надо подписи, словно звезда, раздающая автографы на специальной фотосессии для фанатов, ведь с этого больше бумажных утечёт в бюджет агентства. Честно сказать, эта рутина всегда ощущалась слишком неправильно, будто это не то, чем должен заниматься первоклассный детектив Токио, наравне с которым стоят лишь несколько приспешников дядьки из отдела, которые не могли позволить себе отдых в то или иное время. Пара-тройка папок с бумагами улетают в ящик закрытых дел всего за пару секунд, на что Руи тяжело выдыхает, протягивая несколько секунд, словно желая, чтобы это услышали абсолютно все и дали ему заслуженный перерыв в месяц, а то и больше. После Камиширо максимально бережно (насколько позволяет усталость и скопившиеся за день раздражение, вернувшееся ударной волной, словно морская) отбрасывает на заднее сиденье защёлкнутый дипломат, бежевые картонки с его автографами и какими-то справками, доставая с портупеи желанную длительное время белую пачку с фирменной надписью «Seven Stars» в серебристой пачке с принтом мелких звёзд в несколько рядов. Осталось вдвое меньше половины от положенных в упаковке сигарет, а дома дай бог пару окурков найдёшь, и то скуренные в ноль и давно забытые в пепельнице, если не выброшенные утром вместе со всем лишним мусором в чёрных пакетах. Была не была, придётся утихомирить свои зависимости утром, если ночью вновь будет посещать желание уединиться на балконе с бутылкой прохладной воды и двумя-тремя никотиновыми палочками, лишая себя сна, если он всё же постучится в чужую дверь, но уже несколько лет подряд стук воспринимается только как попытка пробудить юношу от грёз и мечтаний, но никак не ото сна. Правильного потребления мелатонина Камиширо лишил сам организм, навязывая постоянную бессонницу из-за кошмаров или огромного количества работы, которую требовалось выполнить за неделю до сгорания дедлайнов. Кому требовалось? Бог весть, честно говоря. Быть одним из двух следователей в агентстве, да ещё и наравне с лучшими сотрудниками полиции — дело не из лёгких, из-за чего постоянно нужно ставить себе выбор между собой и людьми. Приоритетом, разумеется, является не детектив, что очевидно по зажатой между губами сигарете, пока руки ищут дешёвую пластмасску, похлопывая по карманам. Уже третья на этой неделе. Руи так точно разорится, покупая даже самые дешёвые варианты зажигалок. — Я говорил тебе бросить буквально неделю назад. Если вообще не день или пару часов. — Тсукаса вытягивает первыми двумя пальцами зажатую между губами коллеги сигарету и не прислоняет к себе ближе чем на полметра. Не оборачиваясь на соседнее сиденье и своего компаньона, Тенма почти шипит сквозь зубы слова, в надежде, что хотя бы такой тон поменяет отношение партнёра к своему здоровью и вредным привычкам, пусть всегда это действует.. Скверно. Вообще не действует, если быть честным как с собой, так и с товарищем. — Когда ты завяжешь со своими затяжками и пустой тратой денег на быструю дозу серотонина с дофамином? Лучше бы спать так ложился, как гремишь кофемашиной в пять утра. — былую ярость теперь обтекает по объёму забота и искренняя тревога, пусть и тщательно прикрытые невероятной злобой и агрессией, яркий и искренний порыв которых для товарища и важного диалога хотелось придержать, чтобы лишний раз не ссориться. У обоих и так выдался довольно трудный день, не хочется всё усложнять в сотню раз и добавлять простую грызню в партнёрские отношения, даже если всерьёз злиться будет только парень за водительским креслом. — А я просил завязать тебя с пением в душе. Кто из нас страдает больше из-за действий другого? — иронизирует Руи, даже не поднимая глаз с портупеи и карманов укороченной жилетки, пока два пальца возвращают сигарету на законное место, а губы придерживают края. — К тому же, «Seven Stars» в сотню раз приятнее зарубежной химии, не ориентируйся только на свой печальный опыт из прошлого, делая все сигареты мерзкими и отвратными, как пара выкуренных тобою «Peace». — останавливается Руи, но спустя короткую паузу добавляет фразу, что загорелась яркой лампочкой над головой. — Нашёл с чего начать свой путь в никотиновой продукции. — на лбу парня за водительским креслом проступает пара морщин, пока брови сужаются то ли от негодования, то ли от подавленной агрессии на коллегу, а Камиширо даже веком не ведёт, устало и разочарованно выдыхая и облокачивая локоть на обивку двери, словно зачарованный глядя на мелькающие за окном машины и деревья с домами, пока по стёклам стучит мерзкий дождь. В моменте даже становится жалко этого зависимого от порции никотина на ночь глядя детектива, настроение которого зависит от этих трубочек, на что Тсукаса быстро и незаметно для коллеги мотает головой в отрицании, возвращая мимолётный взгляд с товарища на дорогу, словно не было этого пристального разглядывания несколько секунд. Но, к большому сожалению, эту слежку явно не оставили незамеченной, поведя тонкими бровями чуть вверх, незаметно для бокового зрения водителя и его верного помощника — зеркала, что фактически разделяло юношей, если провести от него вертикальную черту. В салоне повисает давящая пауза и густое непроглядное молчание, от которого в груди Тенмы начинает неприятно щемить, покалывая укором совести в районе сердца. А Камиширо всё ничего. Прикрывая рот ладонью в перчатке и зажимая двумя передними пальцами сигарету, он не сводит глаз в очках с окна, следя зрачками за силуэтами и фантомами, которые отпечатывались на стекле на несколько секунд. А Камиширо упорно делает вид, что ничего не замечает и не знает, даже если это абсолютная ложь. Нет, конечно, он не замечал ничего и совершенно точно не понял, что его коллега воспользовался уходом Руи из кабинета без жилетки и портупеи, чтобы вытащить то, пропажу чего коллега заметит явно позже сигарет, но разочаруется не меньше, задумавшись о своих зависимостях и, возможно, пытаясь отучить себя от быстрого и доступного в любой момент удовольствия. И нет, Тсукаса совершенно не хотел и не хочет помочь товарищу быстрее бросить свою вредную привычку, пусть и переходя на крайние меры, граничащие с уголовным правом, правда если бы хищение было покрупнее, и Руи любил катать заявления в офисной коробке полиции попусту, на что сотрудники бы закатывали глаза, разрывая лист бумаги после ухода нового нытика. Хотел было Тенма открыть рот и сказать что-то, в очередной раз отрицая и ненавидя всем сердцем вредную привычку Руи из-за её вреда для чужой физической формы и стабильной работы без учащённых медосмотров, как его обрывают сухим кашлем, будто со рта посыпались мелкие тёмные угольки, заполняя мерзким дымом всё пространство, на что сигарета, зажатая между пальцев, спешит закатиться куда-то под ковёр. Камиширо отворачивается от окна, пока рука всё ещё прикрывает рот, а свободная хватается за грудь, которую сейчас сковывало неприятной резкой и пульсирующей болью, подобно сотням верёвок, сдавливающих каждое движение и оставляющих на коже красные фигурные следы. Тенма тянет руку, чтобы помочь, однако это тщетно — всё прекращается раньше, чем помощник достигает плеча Камиширо. — Ты взял зажигалку? — резко, с дрожью, будто от волнения, сквозь хрип и сиплый голос выдаёт детектив после болезненной сессии кашля, на что капля пота с чужого лба из-за недавних мыслей и тревог разбивается о сиденье, выдавая чужое волнение, которое спешили перехватить и проанализировать в сотый раз. О, простите, это сделали давным-давно, до того, как упомянули напрямую. Актёр из Тсукасы просто ужасный. Ни одна труппа и ни один режиссёр не возьмётся за его перевоспитание, даже если подтянуть надо только базовую базу. Однако одно, сквозь пустые хрипы и болезненные вздохи, Тенма расслышал наверняка, вслед за чем спешила выбежать симметричная натянутая кем-то улыбка, непроизвольная для Тсукасы. В голосе Руи не было злобы или агрессии, скорее наоборот, мольба, словно он один из того небольшого десятка тяжело зависимых преступников, чьи дела были отложены в дальний ящик рабочего стола одного из коллег, отвечающего за вовремя заполненные бумажки. Убрав одну руку с руля, детектив испускает свой последний вздох перед поражением, похлопывая себя по левому карману пиджака на груди. Этот лисий и невероятно довольный прищур нужно видеть, чтобы понять, как Камиширо доволен своей победой. Словами не описать, какие краски заиграли на чужой самоуверенной морде, от чего желудок Тенмы стянуло в гибкую полосу, которой игрались как резинкой, потягивая то в одну, то в другую сторону. Стоит показаться красной зажигалке из чужого кармана пиджака, как машина тут же останавливается, оттягивая ремни безопасности вперёд вместе с сидящими на креслах, а владелец лукаво улыбается настолько, насколько позволяла злость — то ли на себя, то ли на чужую вредную привычку и яркое злорадство, которое читалось в блестящих уголках глаз и мелко дрожащих пальцах. Повернув голову, готовый произнести речь, Тенма интригует молчанием и простым острым взглядом Камиширо, который прикрывает рот ладонью, пока свободная рука успела запрятать зажигалку в карман портупеи, наблюдая за дальнейшим развитием событий с чужих слов, ведь именно они сейчас играли ключевую роль. Тсукаса ещё с минуту сверлит чужую довольную морду, пока уголки губ напарника едва заметно подрагивают, еле сдерживая проступающую улыбку гордости и самодовольства. Одним из главных грехов Камиширо точно была бы гордыня, однако детектив не верит ни в бога, ни в любые теории о загробном мире, праведных действиях и всякой подобной ерундистике. — Приехали. — наконец лукаво тянет ударный слог Тенма, сжимая руль двумя руками. Смешная и до безумия пугающая картина, если бы Руи было чего бояться. Однако пугающая тем, что она полностью перечёркивала чужой строгий образ, делая из Тенмы обидчивого мальчика. Будь этот сыщик менее сдержанным на работе, вся база раскрытых дел уменьшилась бы где-то вдвое, а то и втрое. Представлять эту картину в голове даже вечному спутнику в делах бумажных и рабочих тяжело, что уж говорить о менее близких Тсукасе коллегах, для которых он — серьёзность во плоти. И не только из-за своей фамилии. Про себя Камиширо вскользь делает комплимент чужому профессионализму и непоколебимой на слова и колкости преступников во время допроса воле, пока в жизни он лишь давит довольную лыбу, похлопывая коллегу по плечу. Открыв дверцу машины, ног касается пара неприятных капель, которые всё ещё порывались с густо затянутого неба, пусть и перешли на мелодичный шум, а не раздражающий напор, словно у водопада, и отпечатывались тёмными пятнами на ткани брюк. Увы, гараж к квартире не прилагался сразу, а лишать себя лишних купюр из бумажника ради простой укрытой и надёжной парковки — расточительно и неправильно, как бы безопасно ни было. Хотя насчёт надёжности можно поспорить. Нет никакой гарантии, что с машиной всё будет в порядке, ведь чаще всего такие лакшери-места покупают богачи, тачки которых дороже всего апарт-комплекса вместе взятого и явно являются лакомым кусочком для воров и угонщиков, а не простые детективы, которые прямо сейчас еле влезают под один зонтик в попытке сухими добраться до козырька крыши и не заляпать обувь с краями брюк в размытой грязной дороге к лестнице на их этаж. — В следующий раз бери с собой зонт и не рассчитывай на свою ужасную дедукцию. — мямлит детектив, шагая по лестнице и поочерёдно хлопая руками по карманам в поиске ключей от квартиры. Камиширо лишь тихо охает, заворожённо наблюдая за товарищем, пока замок в собственную квартиру характерно щёлкает, а дверь со скрипом поддаётся вперёд, наполняя комнаты запахом сырого асфальта и мокрой листвы после дождя. — Так теперь моя дедукция ужасна? Какие колкие слова, Тсукаса-кун! Стоит быть поосторожнее, я ведь могу и впервые прогулять свой архивный день.. — возвращает старый и давно забытый постфикс детектив, наблюдая, как ключ от соседней квартиры отворяет вход, и чужой силуэт немо растворяется за дверью, оставляя Камиширо наедине с его мыслями и открытым входом в собственное «пристанище». Что ж, вероятно, этот день полноценно закончится на такой грустной ноте. Дверь за спиной хлопает, пока замок характерно щёлкает второй раз, оставляя Руи в полной безопасности наедине. — Я дома. — взывает он в пустоту, протягивая первый слог последнего слова, пока за стенкой слышится то же самое, спеша натянуть дрожащие кончики чужих губ вверх, будто зачарованные кем-то или чем-то. Иногда кажется, что ребята сохранили такую привычку только друг для друга, даже когда их разделяет непроглядная, зато прекрасно прослушиваемая с обеих сторон стенка. Ей-богу, картон или натянутая пластмасса, если в мире нет материала для стен ещё тоньше. О, сейчас Камиширо чётко чувствует, как себя ощущают одиночки и псевдодуши компании, которые всегда пылают счастьем для вида и чужой улыбки. Горечь одиночества едким послевкусием отзывается на языке, проникая в самое сокровенное, из-за чего выло само нутро. Детектив оттягивает двумя пальцами левой руки галстук, ослабляя его давление на шею, а после отбрасывает ненужные ткани куда-то в сторону. Потом подберёт, когда время будет подходящее. Ватные ноги ведут куда-то вглубь квартиры, в крайнюю комнату, где освещением служила только одна заглушённая шторами полоска света, которая пробивалась из-за густой, почти непроглядной серой массы облаков. С одной стороны, есть желание и дальше повозиться с бумажками, а с другой — даже погода кричит о том, что нужно дать себе перерыв. Но кто такой Камиширо Руи, если бы с первого раза слушал своё предчувствие и ощущения тела? За пустыми бумагами, которые на деле наполнены кучей бессвязных иероглифов, проходит несколько часов. Несколько мучительно долгих бесконечных часов, растянувшихся до ночи. Но завершение работы сейчас ведь освободит Камиширо от бумаг на ближайший.. А, точно, архив. Блистер с таблетками, небрежно вынутый из перевязанной канцелярской резинкой кучки каких-то лекарств, с шумом приземляется на кухонный стол из верхнего ящика, где обычно хранилась посуда и секретные помощники по поддержанию стабильного состояния, которых не очень хотелось раскрывать перед товарищами, что явно будут переживать, даже если кто-то из них выстроит огорчённую и опечаленную морду специально, как пёс-манипулятор, что хотел выманить у хозяина лишнюю вкусняшку. Порой эта псевдозабота душит, а не помогает, но некоторые коллеги лицезреют Камиширо на месте в агентстве только по праздникам, когда «Босс» закидывает его бумажной работой, посчитав, что напарник юноши справится лучше или работа двух детективов и вовсе не пригодится. Пусть они и держат всю планку раскрываемости агентства, являясь основной оперативной группой и обеими руками начальницы — кто-то левой, а кто-то правой — на собраниях насчёт пустого висяка о чьём-то дешёвом брелоке из магазина возле или насчёт новой напуганной громкой музыкой за стенкой бабули, скука одолевает смертная, из-за чего юноши могут дурачиться, забывать о нормах и правилах для порядочных детективов, перекидывая друг другу самолётики или записки с видом «дорисуй и передай». Когда-то парни даже умудрились сыграть около пяти партий в морской бой за собрание, и их тайный заговор раскрыли только по брошенным на столах черновикам, выбегая из кабинета для собраний с криками: «Камиширо, Тенма, быстро в мой кабинет!». А те, получив по шее, даже не думают меняться, понимая, что работу они выполняют хорошо, пусть и дурачатся как дети малые, а злость у старой студенческой подруги полностью наигранная, чтобы казаться выше, лучше и авторитетней. Эти взаимные козни преследуют их даже дома, когда один закуривает на балконе прямо перед носом Тсукасы или его постиранными вещами, а тот не может ничего сделать через решётку, но отыгрывается иначе, распевая любимые мелодии в душе, что делает и сейчас, либо Тенма специально решил намотать на водном счётчике лишние цифры и нули в коммуналке, к тому же посадив батарею на своём телефоне из-за непрерывной работы диктофона, чтобы позлить товарища перед нудной работой в далеко не маленьком архиве «WonderTime». А наутро оба будут как ни в чём не бывало улыбаться и при надобности проявлять себя как в командной работе на деле, так и в раздельной, что случается даже чаще, чем у начальницы появляется надобность в дуэте «карикатурная двойня» — ходовое название, которое получило распространение из-за чьего-то нелепого рисунка на стикере, что является местным достоянием у входа в агентство, приколотым канцелярской кнопкой к специальной доске. Не сказать, что парни злились, наоборот, им это дало даже больше идей для домашних подстёбок. Только спустя полгода их жизни через стенку (что, разумеется, вообще не ощущалась как раздельная, особенно когда юноши выходили на балкон с бокалами после трудного рабочего дня, понимая друг друга без слов), их начальница поняла, какую ошибку допустила своим просчётом в выдаче служебных помещений. Хотя нет, скорее всего, ошибку она допустила тогда, когда решила познакомить двух парней в далёком студенческом прошлом. Однако переселять ребят куда-то не стали: понимали, что это невыгодно, долго и точно скажется на их продуктивности в рабочее время. Тем более, задолго до чужого осознания Тсукаса успел обзавестись собакой — маленьким золотистым ретривером по простой и незатейливой кличке Персик, что точно замедлило бы ход переезда и сказалось на отношении будущих жильцов к лачуге, пронизанной шерстью даже под плинтусами. Ничего не поделаешь, такая порода, с которой нередко вылавливал сравнения для Тенмы Камиширо — либо в желании завязать диалог, видя мрачное и понурое выражение чужого лица, либо из-за пьяного языка, что случается безумно редко: на памяти детектива около трёх раз, но рассудок-злодей может путать факты, утаивая или добавляя около двух ситуаций чрезмерно весёлого и раскрепощённого настроения у Руи. Сейчас же он хлопает себя ладонями по щекам до красных форменных следов, вспоминая, какая ахинея слетала с украшенных красным сухих уст, которым на праздниках спаивали до отпада. Что у пьяного на языке, то принесёт трезвому пульсирующую головную боль и щемящую тесноту в грудной клетке, которая медленно перебиралась от желудка до глотки с привкусом желчи и вчерашней выпивки. Правда, от тошноты спасали таблетки и бутылка холодной воды. Вероятно, Тенма заботой и своим отгулом ради лечения товарища благодарил своего «спасителя», ведь рассудок этого детектива растворился бы в чёрной дыре после первого бокала мартини, что уж говорить о более крепких напитках. Да, Тсукаса позволял себе выпивать, но только в компании Руи или гордом одиночестве (если судить по странным хриплым песням за стеной — отнюдь, не из ванной), да и виновник подтверждал всё сам, меняя ситуацию «спасения» в корне, начиная с азов: на плечах высокого детектива уютно располагался постоянно бормочущий что-то бессвязное коллега, давно пускавший слюни на чужую портупею и укороченный жилет, то ли от своего опьянения, то ли от сонного дрёма, пока беспокойство о состоянии товарища брало верх над Камиширо, из-за чего он мог просто забыть о сне, перебирая что-то в руках — от страниц книги или нового дела до спиц и пряжи, в очередной раз убеждаясь, что вязание — мёртвый ход для него. Но сегодня нет острой необходимости мучить себя работой или переживать всю ночь за друга, да и желание спрятаться от чужого пения (в глубине души хотелось признать, что некоторые песни звучат лучше оригинала, но сказать правду даже себе — признать поражение в бесконечной войне ребяческих козней, да и постоянные концерты в сотню раз громче, уверяю вас, не понравятся как соседям снизу и сверху, так и невероятным проблемам самого Руи со сном и концентрацией на ночной работе) в густом и непроглядном сне звучало интереснее подробностей и решения невероятно скучного висяка, где даже маленький ребёнок с дедуктивными способностями точно разгадает ответ, выкрикивая его словно Архимед: «Эврика!». В тишине кухни, что растворялась только от чужого пения, раздаётся резкий хруст блистерной упаковки, пока из фольги не показывается маленькая белая пилюля глицина, быстро исчезающая во рту детектива. Он закидывает своё спасение за щёку, играясь языком с таблеткой и ожидая, когда она растворится. Попутно цокнув языком на обратном пути, парень возвращается в комнату, укрываясь пледом на своём диване. Признаться честно, перспектива отдыхать на нём казалась невероятной и единственной утешающей среди всех, которые выдвинула начальница. «Либо диван, либо огромная кровать, другого не дано!» — приказным тоном почти кричала она, активно жестикулируя на чужое возмущение и вопросы, а за счёт цоканья шпилек по паркету становилось не по себе, в груди затаивалась тревога. Кровать всегда казалась чем-то, что тянуло на дно, добавляя больше рутины и забот в обычную жизнь детектива, тогда как диван даже заправлять не надо — легко и банально, что не вызывает головной боли с утра пораньше. Под пледом было теплее, чем под метровым одеялом, которое на утро нужно ещё и поправлять.. А футон вызовет только больше лишней мороки и действий, что в выходные, что в будни, а особенно в будни, и это будет утомлять. Смакуя таблетку и проверяя её наличие языком ещё около минуты, Руи чувствует, как что-то сладкое растекается во рту, отдаваясь приятной и успокаивающей волной послевкусия, подобно растворимому кубику сахара в чае. Приторно, что сводит в крючок желудок, но так легко и без лишних мыслей, тревог, что хочется отдаться этому моменту наверняка, не оставляя и кусочка здравого рассудка ни сейчас, ни в ближайшем будущем, примерно до первых петухов с чужого смартфона. Взяв книгу со столика напротив, он листает две первые страницы, пробегаясь глазами по тексту, но ничего не запоминая, сколько ни перечитывай пару злосчастных строчек, словно буквы плясали с ним в вальсе, а не пытались вбить в голову крупицы драгоценных знаний, которые с большей вероятностью не пригодятся на практике. Кажется... Работа Дугласа из ФБР, отдела поведенческого анализа, с маньяками и их личной психологией. Тогда почему расписана кража пива и жизнь какого-то разгильдяя, что словно с любительской точки зрения подмечает особенности поведения окружающих людей? А знал ли тот мальчишка, что копание в чужих мозгах станет делом его жизни, пусть и не всегда плоды его знаний будут приятными и аппетитными? Эти два вопроса висят в голове мутным непроглядным облаком, но губы, лоб остаются в той же позиции, словно их скрепили чем-то, не давая скорчить рожицу размышления или удивления, которое, судя по всему, сдержать было нетрудно из-за недавней волшебной спасательной пилюли, даже когда третью прочитанную страницу за последние минут десять приходится снова от начала до конца перебегать глазами в четвёртый раз. Пятый. Шестой. На седьмой веки медленно закрываются, а книга падает на грудь, пока чужие пальцы медленно обвивают её, словно ребёнок — мягкую игрушку, которая приносит приятное спокойствие детской душе. Увидел бы его сейчас Тенма, чей голос стал значительно тише за стенкой, отобрал бы книгу и устроил скандал о вреде чтения в темноте, особенно без очков, из-за чего страницы приходится прислонять почти вплотную к носу. Нельзя рисковать дорогой оправой и линзами, зная, что провалиться в сон можно в любой момент, даже если зарплатой никто не обделяет. Неделю в ожидании очков Камиширо точно не вынесет, ведь будет понимать, какая стопка копится на краю стола и как долго он будет ловить на себе недовольный, сверлящий взгляд. «На допросы нельзя, на оперативную работу нельзя, заполнять отчёты нельзя», — точно будет твердить как начальница, так и коллега. И кто его знает, с заботой или с желанием быстрее спровадить Руи из офиса они так поступали и не раз. В третий уже не хочется сидеть без дела в ожидании простого сообщения из магазина оптики о починке линз. Да, астигматизм сильно подпортил Камиширо и толщину кошелька, и длительность ожидания очков. Казалось бы, такое несущественное отклонение, а стоит втридорога и ждать как весточки с фронта. Благо, снов, где Камиширо душит огромная жаба и мастер из магазина, пока не было..

***

А сегодня жаворонки странно звучат, даже оглушительнее обычного, из-за чего глаза нехотя, но приходится приоткрыть, оглядываясь по сторонам, словно в неведении о своей геолокации, пока с плеч скатывается тёплое и родное покрывало, создавая на коже юноши неприятный контраст, даже если она всё ещё была обёрнута в униформу без жилета и портупеи. Спасибо, что хоть очки снял, пусть даже не помнил этого достойным образом. Уши улавливают грубые нотки — нет, у жаворонков голос не ломается, как у пубертатного подростка, сколько бы они ни жили на этом свете. Неужели это доселе непрекращающееся пение коллеги из душа переросло в дикий вой, подобный звериному, но с чем-то грубым, словно он пригласил настоящего оперного певца ради игры на чужих нервах? И нет, снова мимо. Будь Камиширо снайпером, точно бы промахнулся в большинстве выстрелов, и цель успела бы скрыться. Хотя по большей части в промахах виновата чужая слепота без очков. Астигматизм и средние минусы на обоих глазах значительно сказываются на его восприятии света после пробуждения — если похитят, даже не заметит этого поначалу, списывая на простые тёмные шторы, которые он, к большому удивлению, не забыл закрыть, что редко случалось, независимо ни от каких-либо факторов извне. В этом была виновата особая влюблённость Камиширо в рассветы и закаты: сам того не замечая, детектив выработал привычку встречать рассвет утром пораньше, а закат провожать с кружкой американо в руках, и, если повезёт и Тенма будет болеть очередным делом, как гриппом, не высовывая носа из квартиры, то столик можно было вынести даже на балкон, чтобы насладиться прохладой, а в некоторые моменты — и лунным небом, затянутым звёздным покрывалом, как укутанное с материнской заботой дитя, что приятно поблёскивало время от времени. Звонок рядом так и не прекращается. Настырные какие. Для простого спама звонок слишком часто повторяется. Что могло случиться в такое раннее время и ради чего пришлось тревожить Руи? Новый клиент, висяк которого добавит детективам лишний ноль к числу на карте в конце месяца? Верится с трудом, но хочется жутко, из-за чего по коже пробегают мурашки. Камиширо никогда не был урезан в заработной плате, так почему сейчас думает о ней? Потерев глаза двумя руками и поднявшись в сидячее положение, детектив пытается разглядеть имя контакта, но очки находятся слишком далеко, а спросонья без них Руи схож с кротом или котёнком, который ещё не смог открыть своих бусинок, чтобы увидеть мир. Откашлявшись, чтобы казаться максимально competentным и собранным для серьёзного диалога, Камиширо проводит зелёную кнопку вправо, поднося телефон к уху и что-то прокручивая в голове, словно заранее написанный сценарий диалога сохранится в голове дольше чем на минуту. — Камиширо слушает. Все мысли и логически верные цепочки с металлическим звоном рушатся, стоит голосу предательски дрогнуть, выдавая раннее пробуждение. Время только девять часов, в офисе юноша должен появиться к одиннадцати, чтобы получить ключи от вечного любителя опаздывать, а другому начальница никак не может поручить слежку за заветными побрякушками с пушистым брелком. — Наконец-то хоть кто-то ответил! Я уж думал, что вы двое решили бросить работу и заняться собой, оставляя дела на офисных лежебок! — Двое? Ах да, сосед за стенкой.. Знакомый голос, кстати. Уж до колкой обиды и тянущего огорчения в груди знакомый, словно звонить этот человек мог только с целью позлорадствовать с утра пораньше. — У нас, хвала богам за нормальное дело и моментальный дизреспект их же царству мёртвых за простое существование, труп. — О, теперь ясно и слышно чётко, а не через огромный мыльный пузырь, покрывший всю голову Камиширо. Снова этот липкий и флиртующий с каждым прохожим голос, который Руи был готов узнать даже сонным из толпы, если перед ним будет сидеть около сотни людей со схожими тембрами и манерой речи. Только сейчас тон немного другой. Серьёзность так и била ключом, сменяя игривость и частый настрой навеселе. — Собирайся поскорее для сбора показаний окружающих. Имя и данные вышлю через пару минут, собираюсь на вскрытие, сам толком не знаком ни с чем. Словно в ужасной спешке пыхтят на той стороне, складывая что-то в сумку, однако голос сохраняет понимающую и тягучую доброту с иронией, добавляя после литературной паузы: — И научись принимать звонки хотя бы от старого знакомого с первого раза, а своего коллегу научи брать трубку хотя бы после пятого вызова, а не тридцать пятого. До связи, Ру. — Бросает юноша по ту сторону провода напоследок, не давая и слова вставить внимательному слушателю, который только открыл рот, переварив весь утренний поток слов, застыв как олень в свете фар ночью, удивлённо вглядываясь в экран смартфона, где отобразились все пропущенные утренние звонки. Он ничегошеньки не запомнил, даже если на что-то послушно кивал, будто понимал чужое построение букв в предложения, а затем и цельную речь. Громким эхом в сознании отдаётся лишь только самое яркое, по-своему запоминающееся и странное словосочетание: «собираюсь на вскрытие». Глупая, почти идиотская улыбка непонимания в секунду стирается с губ, оставляя лишь тревожные перебеги зрачков из стороны в сторону, сопровождаемые парой шумных глотков с длительными перерывами. Нет, разумеется, Камиширо не раз имел дело с трудными преступлениями, которые переступали порог «украл, потому что есть было нечего» или даже «эта сука меня раздражала, поэтому я заколол её ножом прямо на нашей свадьбе», но это было настолько давно, что казалось простым эффектом Манделы для всего агентства и его фундаментальных сотрудников, тем, чего никогда не существовало и не пополняло ряды бежевых архивных папок, собранных ещё с практики на курсах, ведь шумиха вокруг убийства всегда вызывала резонанс у массы, и иногда даже психоз на фоне простого преступления. Да, до безумно редкого, но всё же преступления, от которого в информационном пространстве и обществе никуда не деться. Но эти мысли и тревожные цепочки, которые поддевали одна другую, не решают той беды, что возникла сама по себе, без какой-либо мотивации со стороны правительства, будь то странное и резкое повышение цен в продуктовых или объявление войны соседнему государству. Что за вскрытие? Чьё? Кто успел погибнуть в довольно мирную и тихую ночь, по сравнению с тем, что обычно творится в жизни детектива особенно после полуночи? Руки наощупь лазят по столу в поиске оправы, пока глаза перебегают на уведомление о скором пробуждении от будильника, которое воспринимается как ненужное сейчас. Нет, не из-за того, что Камиширо уже давно проснулся, а из-за того, что он ничего не видит сейчас. Ощутив весомое давление за ушами и на переносице, Руи пару раз удивлённо хлопает глазами, вновь прилипая зрачками к экрану и вчитываясь в знакомые иероглифы, которые по сравнению с прошлым взглядом на них стали гораздо чётче. Пролистав номерную книжку, он увидел около пятнадцати одинаковых звонков, причём это только с одного номера, а набирали два абонента, один больше другого, чередуясь примерно с минуту. Камиширо готов поспорить, что его сосед точно не ответил в свой единственный выходной ни на один, ведь явно приоритет в этой работе шёл на свободного детектива, а не на однодневного работника архива, который выручил бы всех, повышая раскрываемость на пару бежевых папок. Что ж.. Удачи, господин Тенма, вы точно справитесь с этой задачей на все сто, заменив рутину для Камиширо, губы которого сияли в хитрой насмешке и невероятной лёгкости, будто с плеч свалился неподъёмный груз. Шутки про шекспировскую драму теперь будут звучать с его уст? Ощущение чужой горькой улыбки от личных колких слов мёдом растекается по сердцу, туша внезапно возникший пожар, который и вызывал открытый смешок и довольный вздох, пока взгляд где-то с секунду задержался на стенке, за которой сейчас мирно дремал коллега. О, как же приятно сейчас стучит и гремит в победном танце сердце, пусть и где-то рядом раздаётся зов совести, создавая интересный контраст оттенков. Но ничто не может сменить лидера — злорадство — в этом параде, пусть жалость стоит на втором месте. Но всё это — насмешки, шутки, прикрытое долей иронии сочувствие и неоднозначные взгляды, которые будут встречать с пылким недовольством и парой неозвученных нецензурных выражений, что просто будут отчаянно скрывать усталость и просьбу о помощи, — откладывается до лучших времён, стоит ладоням хлопнуть по щекам детектива, отзываясь острой и жгучей болью в следах от удара. Не время витать в облаках, сейчас нужно сосредоточиться на работе и помощи людям, а о Тенме думать как-нибудь потом. Вообще не сейчас, не в ближайшее время. Смартфон в руке вибрирует, вызывая крупную дрожь у обладателя. Всего лишь имя, фамилия и какой-то адрес. Уточнений и чётких просьб точно не будет — нет времени — и ошибки совершили даже в простых словах. «Минамото Руи».. Ясно, даже уточнений по возрасту и полу не будет, чтобы располагать своей речью со свидетелями и знакомыми верно? Но, учитывая то, что в сообщении указан всего один адрес, показания будут собирать только с одного-двух людей — Камиширо наверняка знает, что по адресу расположен апарт-комплекс, даже побогаче того, в котором живёт сам детектив. Святые угодники, эта скорость и срочность точно сведут Руи в могилу, даже не дав подышать напоследок. Откинув плед в сторону, Камиширо упирается локтями в колени, вновь и вновь перечитывая содержимое сообщения, словно что-то могло измениться и какой-то иероглиф мог уплыть в другую сторону, раскрывая больше правды и больше нужной информации, — настолько ему не хотелось верить в двух, если не меньше, близких его тёзке людей. Но пятиминутное сверление яркого экрана, в сравнении и грубом контрасте с окружающей средой, не даёт никаких плодов, что абсолютно не удивительно даже для в недалёком прошлом уверенного в своей правоте и надёжном мнении детектива. Отложив смартфон на стеклянный столик, юноша подставляет руки под лопатки, потягиваясь и разминаясь наклонами в разные стороны. Люди не ждут, как и работа. Сидя в нескончаемой надежде и вере в светлое будущее, Руи явно не воскресит человека, даже если в глубине души ему этого хочется.

***

Глаза быстро растирают проточной водой, старые вещи ловко и метко оказываются в корзине с грязным бельём, пока к слегка мокрой из-за недавнего душа коже липнет свежая, почти новая форма, а очки протирают специальной тряпочкой. Да, новая форма ничем не отлична от старой: будь то фасон, цвет... Всё, от краёв рубашки и её вида, но вещи другие, ведь куплены недавно, всего месяц назад. Или два? Не суть важна: чек давно выброшен, а на карте красуются новые цифры, восстановившие потерю двукратно. Закрепив портупею на плечах, груди и застегнув клетчатую жилетку на три пуговицы, как обычно, Камиширо выходит за дверь, щёлкая входным замком после. Стоит взгляду упасть на соседнюю квартиру, сразу в голове всплывают старые картинки дружеской беседы, которую по незнанию могли принять за дебаты двух враждующих лидеров бизнес-компаний. В чужом сердце еле слышно, но однозначно приятно ухает, из-за чего ключ на секунду застывает в замочной скважине. Руи ловит себя на мысли, что ему беспардонно хочется больше и больше таких диалогов, больше колкостей и больше чужого недовольства. Словно этими вещами какие-то странные механизмы — что в мозге, что в сердце Руи — активируются, давая ему мотивацию жить и двигаться дальше. Бесцельно, но с улыбкой на губах и горящим ярким пламенем стремлением. ..Просто Тенма такой человек, подобных ему не каждый день встретишь. Два других близких человека для Камиширо ведут себя иначе и не дают такого заряда адреналина в силу своего характера и менее активного поведения. Студенческая подруга чаще командует, пользуясь статусом начальницы, друг-медик часто подшучивает, но не с такой.. Пылкостью, что ли. Дурить и провоцировать Тенму интереснее, чем других людей. Рука приходит горячим осознанием по щеке, оставляя красный след. Какого лешего? Нет, ладно думать о том, как бедный Тенма будет корячиться в архиве весь день, но думать о колкостях, которые отдаются приятным и липким ощущением в груди, название которому Камиширо не решится дать даже спустя года? Бред ведь, да и не на этом нужно концентрироваться в начале трудного рабочего дня, даже если шутки и грубости со стороны напарника точно могут задать расслабляющий тон будням. Да, Руи сам удивляется этому, но без чужого противного до дрожи поведения он точно не начнёт архивный день в следующий раз. Специально опоздает на час, заставив Тенму покорячиться в кабинете несколько часов, разглядывая злосчастные иероглифы. Но не об этом сейчас. Не в ближайшее время. Дом по адресу находится совсем рядом — всего пара шагов, и нужное место уже напротив. Камиширо в очередной раз читает содержимое недавнего сообщения, анализируя ту крупицу данных, которую получил. Интересно, жертвой является девушка или парень? По статистике, мужчины и женщины после пятидесяти лет редко когда подвергаются насильственным действиям — они часто совершают нечто подобное по отношению к подросткам или кому-то младше. Какой почерк у нового убийцы? Что сподвигло его на преступление? Вдруг это дело станет билетом для агентства в путь, равняющийся на пути крупных полицейских участков и частных бюро? Было бы замечательно, учитывая тягу каждого к звёздам, где-то вдалеке среди которых была парочка со странным названием «криминалистика» и «следовательское дело». Казалось, что всё это дело — очередная роль, которую каждый должен успешно сыграть, шагнув на ступеньку вперёд. У каждого среди друзей есть мечта или цель, а у Камиширо — они и маленькая тайна, которая, наверное, никогда не прозвучит вслух. О большем детектив и желать не может, довольно улыбаясь на переходе, пока уже за колышащейся зелёной листвой виднеется нужный дом. За спиной встаёт фантом ожиданий и невероятного интереса — как-никак, первое настоящее дело с погибшими за четыре года, а не практика в расписании на учёбе, — и Камиширо вторит ему в каждом шаге, прикрывая рукой так и ползущие вверх уголки губ в какой-то безумной, почти маниакальной улыбке. Это странно, но интерес жжёт больше и ярче рассудка и сожаления. Пока что. Квартира с символичным номером восемь, красиво обрамлённым в золотой грани и приятно поблёскивающим в лучах солнца. Красиво. Чудесная картина, будь Руи избитым романтиком, который любит цепляться за каждый воодушевляющий свет, идеализируя свою жизнь до предела, в который самостоятельно он бы ни за что не поверил, будучи абсолютно трезвым, как стёклышко. Но жизнь дарует необычные сюрпризы — это юноша выучил за все свои скромные двадцать семь лет, побывав на практике с университета в абсолютно разных местах. Как лучшего студента курса, Камиширо даже пару раз пытались спровадить за границу, однако тот наотрез в самой вежливой форме отказывался. Раз за разом, пока его преподаватели не потеряли надежду на будущую звезду ФБР. Возможно, это даже к лучшему. Но сейчас от того, что жжёт сердце Руи пламенем интереса, разделяет всего лишь дверь. Простая железная дверь со старым замком, хотя у соседей установлены специальные и новые. Была не была. Тонкий палец в укороченной кожаной перчатке, подобной которой можно увидеть в старых бандитских фильмах, тянется к кнопке с парой отходящих в сторону проводов, пока даже снаружи слышно это звонкое эхо. Где-то минута проходит в глухом неведении, пока неверие и стыд затягивает коллективной пеленой в круг, удушая ядовитыми парами. Дверь открывает ничем не приметная старушка лет семидесяти с погрешностью в три-четыре года. На её плечах изящный вязаный платок, пока глаза прикрыты не от тяжести век, а от желания скрыть проклятую красноту, что даже самыми едкими средствами не вымыть в ближайшую.. Всю жизнь? По спине пробегает непривычный для летней погоды холодок, заставляя руки незаметно вздрогнуть, прижимаясь ими к швам брюк. — Могу я узнать ваше имя? — Это действительно первое, что хочет сказать Руи? Он шевелит только губами, выпаливая всё на одном дыхании, совсем забыв о потребности в подвижности конечностей. Шок сковал всё тело тугими верёвками, заставляя прижимать ладони к брюкам настолько плотно, что Камиширо готов поклясться — уже виден красный след на ногах. — Канеко. Канеко Минамото. Супруга Минамото Руи, если у вас дела для него.. Не думаю, что Руи сможет.. Взяться. — Дрожащим голосом проговаривает почти по буквам старушка, не сводя своих глаз с юноши на пороге, словно жизнь её была заключена в этом пристальном разглядывании странного незнакомого парня. Руи даже пол не знал — в спешке звонивший, кто бы он там ни был, даже если Камиширо точно знал его и имя, и фамилию, и даже иероглифы, скинул только часть информации и какой-то адрес, что было расценено как задание для детектива «найди нужное по паре слов в строке сообщения», — что уж говорить о супруге или вдове, хотя женщина, наоборот, похоже, обо всём догадывалась. Или её предупредили раньше, только завидев в базе данных нового жмура знакомую физиономию, ДНК и фамилию пострадавшего с социальным статусом и штампом в паспорте. Кто бы стал церемониться и подбирать нужные слова для человека: вывалили всю правду и даже слов поддержки не сказали — вот святая помощь медиков. Да, эти врачи с живыми не работают и не знают, как обычно они реагируют на эмоциональные потрясения, но что-то человеческое хотя бы должно быть.. Хоть что-то живое среди морозильных камер. И тут в сердце пробуждается настоящий интерес. Интерес не ради повышения раскрываемости в агентстве и большей известности его сотрудников по всему Токио, а ради погибшего тёзки, чья вдова заставляет сердце биться чаще, колкой и мерзкой болью отдаваясь в груди, а затем и импульсом в голове, из-за чего перед глазами сначала темнеет, а потом мутнеет, что никак не списать на упавшие очки — минус не такой большой, да и на переносице всё ещё ощутимо неприятное давление старой прямоугольной оправы, которая уже почти полностью изогнута в разные стороны. Сам того не замечая, Руи стоит в проходе с приоткрытыми губами от изумления и за малым от испуга (столь маленькая степень, разумеется, чистая ложь: не каждый день приходится расследовать убийство ни в чём не виновного старика, что уже стало ясно, когда в основном папки подписаны простым «кража», «деструктивное поведение в общественном месте» и тому подобным) больше минуты, молча разглядывая женщину, на что та не на шутку испугалась, возвращаясь мысленно и к без того больному мужу. ..Когда-то давно больному. Всего день, но для пожилой женщины даже час будет временем целой Вселенной, что говорить о сутках, днях, неделях.. И даже месяцах. Когда-то время утечёт и наберёт колоссальные обороты, которые сейчас кажутся чем-то непостижимым. — Понимаешь, милок, он был для меня всем, я.. — пауза, словно попытка для Камиширо избавиться от тянущего на дно ощущения в груди, описание которому ещё не создано и не испытано на шкуре детектива. — ..До сих пор не могу в это поверить.. — Трепетно к каждому слову проговаривала старушка, захлёбываясь в собственных слезах, очередной раз выступивших на её глазах, пока Камиширо только начал понимать, где находится и как тут очутился. Он давно забыл, что его сюда привело, давно забыл, что вообще делает, давно забыл, какую цель преследовал своим визитом. Ей-богу, частичная амнезия. По записной книжке стали постукивать чаще, как бы показывая всю нервозность обладателя. Был ли он раздражён из-за такой эмоциональности старой женщины или, наоборот, сам еле сдерживал свои слёзы? Закусив край нижней губы верхними зубами, Камиширо всё же решается продолжить частично восстановленный в памяти диалог. — Скажите, а куда ваш супруг мог пойти в такое позднее время? Может быть, у него были какие-то секреты от вас? — Аккуратно намекает и спрашивает детектив, чтобы не вызвать у женщины бурной реакции и ненужных последствий. — Да стала бы любовница поколачивать его до такого состояния, милок? — Её голос дрожит так, словно кто-то быстро перебирал струны арфы, заставляя мелодию безутешно дрожать и прерывисто течь, ударяя по сердцам слушателей. — К тому же, не было у него никого.. Не такой человек, понимаешь? Не такой.. — Вторит себе же старушка, переводя с детектива взгляд куда-то в пол, на плинтусы. — Знаем мы друг друга со скамейки школьной, даже альбомы остались.. Ну не мог он.. — Она словно старается себя убедить и давится комом в горле из-за последней фразы, поднося к носу и без того мокрый платок. Тошно. От всей этой ситуации, от всего этого дела, от того, насколько низменный поступок совершил преступник. Убийство — всегда что-то большее, чем простое преступление. И оно требует особого наказания, правда, не все согласны с этим. Сердце детектива пропускает больной удар, стоит завидеть подобную картину. В глубине души он признаётся себе, что рад отсутствию дел об убийствах на своём столе. Ещё одного подобного допроса точно никто не выдержал. Ни Тсукаса, который будет заполнять протокол и рыться в архиве вместо коллеги, ни сам Руи, молясь всем известным богам, лишь бы не видеть подобного отчаяния в глазах кого-либо. — Я обещаю вам, — он садится на одно колено перед женщиной, взяв одной рукой её, — что найду того, кто сотворил это, — он тычет указательным пальцем свободной руки в свой грудной карман, где лежали показания вдовы и звонившего утреннего товарища, ловко вписанные во время монолога или с сообщения, — с вашим мужем. Даю слово Камиширо. Или правильнее будет сказать: «Даю слово Руи»? — с успокаивающей улыбкой юноша хихикает и получает в ответ смешок вдовы, которая очень быстро изменилась в лице после поддержки младшего. Словно за руку её держал собственный сын. А по фотографиям, он точно у неё есть. Только.. давно не рядом. — Камиширо-кун, ты прости, что так резко, просто.. — она отводит глаза, начиная неловкий диалог, явно не сильно приятный для воспоминаний, если судить по лицу женщины. — У меня с Руи скоро была бы годовщина, которую я хотела посвятить только нам, поэтому и купила билеты на постановку нашей любимой труппы, скопив с пенсии за долгое время. — На этом моменте женщина поднимается с кресла, подходя к шкафчику с книгами, а парень хвостиком направляется за ней, всматриваясь в каждую мелочь и изучая стоявшие в шкафу снимки. Одним движением руки старушка вынимает из «Волшебных чар луны» две бумажки, больше походившие на позолоченные чеки из магазина, протягивая детективу с искренней, почти детской улыбкой и наивностью. — Возьми, не пожалеешь.. — почти шепчет старушка, умоляюще глядя в чужие растерянные глаза, которые искали то ли ответ, то ли поддержку в однотонных стенах. Получалось галимо. Вообще не получалось, ведь глаза так и норовили назло обладателю заглянуть в чужую, полную искренности и странного доверия физиономию. Нервно и шумно сглотнув, юноша протягивает одну руку в сторону двух билетов, виновато глядя на женщину. — Сколько я вам буду должен? — Даже думать про это забудь, ишь учудил! — возмущённо и незамедлительно отрицает старушка, тыча в чужую грудь указательным пальцем. На секунду Руи показалось, что деньги даже больше беспокоили старушку, чем гибель супруга. Но печаль и отчаяние, граничащее со смертельной тоской, быстро стирают недовольство с глаз и губ тётушки, которые блестели от недавних слёз. Женщина старается улыбнуться красными от рыданий и боли глазами, на что сердце в груди детектива щемит, а «рана» от чужого прикосновения пальцем неприятно саднит, из-за чего приходится сдавить рукой рубашку в этом месте. — Я вижу по твоим глазам, что ты хороший юноша, правильный.. Мне осталось совсем немного, быть может, до завтра не доживу, а ты ещё молод. Нельзя жить теми, кто может и должен подождать, что уж говорить о тех, кому ждать осталось меньше двух понедельников. — Такие жуткие вещи.. с такой бьющей через край материнской заботой, словно Канеко знала Камиширо всю свою жизнь и сейчас решила подсобить хоть в чём-то, раз неполноценной матерью стать не удалось. — Вижу, что какая-то девушка нравится. Ты не молодеешь, как и она, а терять такой шанс.. — Канеко несколько раз цыкает, возвращаясь в своё кресло, словно она только что вынесла приговор заключённому, отдав билеты (всучив их прямо в руки), и ожидает его исполнения прямо в зале суда. — Даже если ты не влюблён, кто-то точно тебе симпатизирует, иначе на такой трудной работе ты бы совсем захворал и синяки даже не скрывал.. — она с едва заметной дрожью в пальцах указывает на глаза парня, где действительно было приемлемо косметики. — Пускай я и стара, но чувства и тревоги вижу всегда, сколько ни скрывай их за кремами и прочей ахинеей. — Женщина водит круги вокруг своих глаз, намекая на чужой недомакияж. Глаза старушки, покрывшись стеклянной плёнкой, блестят на солнце, которое едва пробивалось сквозь закрытые серые шторки, ознаменуя чужому внимательному взору горькую тоску и потерю, что была заметна сразу, с порога, но сейчас почему-то ощущалась особенно остро, тисками сжимая эмпатичное сердце Камиширо. Осознание приходит быстро, но до железной головы детектива ещё нужно достучаться, ведь стук эхом расходится по разуму. Он понимает, что сейчас, сжимая в руках два невероятно дорогих, почти золотых билета на одну из лучших постановок в знаменитом театре Токио, не имеет права отказаться, пока на плечи садятся два невидимых другим людям человечка — ангел и демон с чужой совести. Камиширо никого не любит и никогда не любил. Точнее, он даже не задумывался об этом, ведь мысли всегда были забиты делами и проблемами обратившихся клиентов или хорошей отметкой в студенческом, но никогда не собственным свиданием, что уж говорить о какой-либо близкой связи с другим человеком. Его цель предполагает упорный труд, а сердце — дела, работу, документы. Если и получается куда-то выбраться, так студенческая подруга тащит всю ораву, которая больше походила не на детективов, а на школьников, которых родители наконец-то отпустили погулять впервые за весь учебный год. Поэтому сейчас даже тяжело вообразить личную встречу с кем-то наедине в нейтральной, пусть и среди сотни восторженных взглядов у любителей театра, далеко от будничной суеты. Каково это: держаться рядом с близким человеком, сжимать его ладонь, переплетая пальцы в замочек, пока сердце в очередной и явно не последний раз совершает кульбит, вырисовывая тревожные картинки в голове, которые дарили приятное тепло и спокойствие? Но с другой стороны, пригласить у него есть кого: бери и листай номерную книжку в смартфоне как рулетку, где было от силы семь-восемь человек, и то потому что без них Руи бы точно не смог работать, — вот тебе и выход из ситуации, который не понесёт ни угрызений совести, ни проблем из-за какого-то свидания. Точнее, не свидания, а дружеской прогулки только наедине после постановки. Не более чем дружеской — ничего вульгарного и за грань дозволенного для двух коллег выходящего. Да и мечтать о большем кажется непосильной ношей для юноши: он не знает, как вести себя рядом с влюблённым человеком. К тому же, как бы вёл себя Камиширо, будучи увлечённым кем-то больше, чем простым другом? Незаметно для собеседницы Руи машет головой, выдыхая перед тяжёлыми словами и сбрасывая два булыжника с плеч. — Благодарю вас, госпожа.. Думаю, она будет рада. — Боже, что он несёт. Полная пурга, у него всего две знакомых девушки: одна постоянно занята и не вразумит двум билетам, как и прогулке без компании, а вторая — почти невеста его друга, с которой они переписываются редко — больше для галочки и только по праздникам, чтобы отметить значимость объединяющего фактора как для общего друга или парня, так и для них двоих. Однако эта девушка тоже постоянно в работе и редко когда выбирается из дома, будучи художницей. Но сейчас не правда главное. Старушка почти материнской улыбкой смотрит на детектива в пороге зала, а после поднимается с кресла, что Камиширо воспринимает как предложение уйти. Правильно. Поскорее свалить с места преступления из-за недавнего вранья. Обув свои туфли, Руи напоследок кланяется женщине, словно сын, которого провожают на войну. Он мягко улыбается женщине, стараясь поддерживать образ, однако склоняя всё в более позитивное русло. — Я постараюсь зайти к вам после полудня. Если что, — он тянется к карману жилетки, доставая визитную карточку с номером, — мой постоянный номер. Если вам что-то нужно, не стесняйтесь писать и звонить в любое время суток. «Только не ранним утром, мне ещё поспать хочется», — добавляет он от себя, но не решается сказать вслух, ведь это было больше адресовано другому человеку. Старушка лишь кивает, потеряв все слова в ответ на чужую благородность и добрые поддерживающие слова. Стоит двери щёлкнуть за спиной, Камиширо тут же бросается к перилам второго этажа, находя постоянную опору и поддержку в них, пока мозг в спешке прокручивает всё случившееся. Но больше, конечно, его смущают билеты, которые так и остались тяжёлым грузом тянуть на дно руку. Дело мало волновало, раз пока удалось узнать только возраст и исключить подозреваемых. «Но» в этом всём походе и попытке найти просвещение было весомое и неоспоримое, которое вопросительным знаком нависло над чужой головой, иногда огревая ударом и больным осознанием. Руи так и не понял, когда и из-за чего сделался театральным снобом в кругу коллег, ведь предложение сходить куда-то.. Даже от друзей не поступает, что уж говорить о далёких для него офисных рабочих, которые иногда просиживают штаны в удобном и мягком кресле, потягивая ароматный кофе и сваливая всю работу на соседа по месту. Хотя, честно сказать, детектива ничуть не расстраивает положение вещей, ведь тогда не придётся разочаровывать ярого фаната (или простого лицемера, мало ли какие цели преследовал пригласивший) из-за его откровенно не очень лучшего и завышенного вкуса, ожиданий. Да и работа в большинстве своём занимает огромную часть жизни каждого близкого человека для Камиширо, тяжело выцепить выходной, если не планировать всё на несколько дней заранее. Трудоголики, увы, заняли большую часть офисных и студенческих друзей, которых в некоторых случаях язык не поворачивается назвать чем-то большим в сравнении с другими коллегами. Прозвище сноба к Руи прицепилось не только по отношению к театру, но и во многих иных средах: в выборе кофе, в выборе сигарет, в выборе кино и мест в зрительном зале, в выборе алкоголя для праздников или корпоративов, в выборе.. В выборе всего, по сути? Иногда с губ напарника слетало тихое и протяжное, от этого больно ранящее куда-то в грудину, «жуткий и пугающий сноб». Тсукаса виновато молчал, завидев напуганные глаза с привычной улыбкой, которая, казалось, никогда не сползала с чужих губ, отворачивая взгляд куда-то в сторону, лишь бы не встретиться с товарищем один на один в поединке их зрачков. Поначалу это задевало, но после слова и нелестные комментарии превратились в привычку, заставляя закрывать глаза на всё происходящее, будто всё вокруг лишь белый шум. Признаться честно, от близких это даже воспринимается как комплимент, выделяющий иной и непривычный вкус у друга. Тот же Тенма, упоминание которого, даже если в мыслях, заставляет хлопнуть себя по лбу и скатиться по стенке дома уже на первом этаже, прижимаясь лбом к коленям, своим язвительным «сноб» ласкает слух Камиширо, будто для каждой дамы и джентльмена это прозвище было бы незабываемым до конца дней комплиментом, что сравнимо с выигрышем в лотерее. Проведя подушечкой большого пальца от межбровья до конца лба, юноша тяжело выдыхает, приводя мозговую кашу во что-то более менее съестное, а не в собрание пустых приправ, где одна перебивает вкус другой. До агентства добираться где-то минут десять: меньше, чем от собственного дома до этого, адрес которого Руи уже успел вбить в заметки смартфона, пока даже не осознавая, для чего и зачем. Чтобы навестить позже, наверное? Глаза устремляются в небо — ни единого следа от вчерашней мутной вакханалии. Это прогоняет минутную меланхолию и судорожный бред, поднимая на ноги. Он обещал, а обещание Камиширо держит. Протерев рукой лоб, детектив зачёсывает ей же пряди назад и облегчённо выдыхает, а после аккуратно поправляет свои волосы, прикрывая глаза. Ноги сами несут по знакомым дорожкам, пока мысли заполнены всем, что только попадается на глаза, начиная от проходящих мимо людей, заканчивая воспоминаниями с удачного начала дня. Руи не смешит с догадками и обвинениями — у него-то и подробностей ровным счётом никаких нет о преступлении, чтобы судить что-то или кого-то. Но насчёт чего он точно может судить, так это насчёт прекрасного запаха кофе с первого этажа. Ах, если бы у него была хоть минутка.. Хоть пара секунд, чтобы сделать заказ и не получить в штыки от своей начальницы, настроение которой можно предугадать с самого утра — не такая уж и тяжёлая задача для давнего друга. Этаж сменяет другой, и вот перед лицом деревянная дверь в старом стиле с золотой (как кажется) вывеской: «Детективное агентство "WonderTime"». Хочется пошутить в очередной раз насчёт названия, однако настроение обязывает сглотнуть этот мучающий ком, оставив для «лучших времён». Не успевает он закрыть дверь и характерно щёлкнуть ей второй раз, как от пока что единственного замеченного человека в агентстве сразу слышится игривый вой, складный в, оказывается, целое предложение, даже имеющее какой-никакой смысл. — Вижу, кто-то блещет мёртвой радостью с порога, удушая тех, кто ведёт себя неподобающе для Его Высочества Камиширо Де Руи. — Этот парень необычайно весел для того, кто недавно вернулся со вскрытия. Ещё умудряется собирать слова в предложения, что уж говорить о странном прозвище, где был намешан французский и японский лад разом. Хотя ему наверняка не привыкать и не мрачнеть — практика в его институте в сотню раз жёстче, чем лояльные дела о супружеской ссоре, которая перетекла в драку, а затем и тяжкое преступление. — Даже не начинай.. — устало тянет Камиширо, облокачиваясь бедром на чужой стол и прикрывая глаза. — И так всего один час выбил меня из привычного режима: что сна, что тактики для повышения раскрываемости. Может, откроешь всем истину о своём запоздалом и неожиданном подарке на День дураков? — Ах, если бы всё было так просто.. — юноша откидывается на спинку кресла, скрестив руки на груди и прикрыв глаза, пока голова удобно устраивается на мягком изголовье сиденья. — Эна мне сегодня устроила взбучку за такой ранний подъём. Поверь, я бы сам предпочёл сидеть и растирать собственные синяки, чем копаться в чужих.. Ладно, не буду, а то совсем бледный станешь. — На выдохе добавляет Акияма, махнув рукой в сторону друга и растирая собственную переносицу, пока улыбка тихо, но верно сползает с физиономии, оставляя лишь горечь от утренней ссоры и нового, по-настоящему сложного дела. — Она отходчивая у тебя, знаешь ведь сам. Уже вечером тебя будет ждать любимая картошка фри и лимонад со льдом. — Он похлопывает товарища по плечу, на что тот искренне и устало улыбается, вмещая в этот изгиб всё, что долго копилось, но не находило выхода – люди были неподходящие. Точнее, людей совсем не было. Взгляд Камиширо падает на кусочек свежей фотографии с верхней папки, на что мысли вновь возвращаются к работе, создавая из доброго друга уже преданного только работе детектива. — Криминалисты поработали на месте? — Обижаешь! — с былым озорством тянет Мизуки. — Ан, только получив звонок, сразу же расставила быков из полицейского отдела Шираиши-сана по нужным местам, уладив всё вместо отца. Только вот для сбора показаний никого не нашла лучше наших храпунов. Все следователи слишком слабые и не дотягивают до уровня «WonderTime». — Под конец Акияма щёлкает языком, покручивая себя одной ногой в кресле, пока губы растянуты в хитрой улыбке. — Знаешь, я бы предпочёл вообще не брать трубку.. Если бы не это дело. И сегодня даже твоя лесть не лишит меня головной боли. — Он машет лицом в сторону папки с уже въевшимся в голову именем, которое сейчас дополнительно написали ярким чёрным маркером, и серым уголком фото, будто с полароида. — Есть на что поглядеть или тебе проще рассказать? Акияма сводит губы в ровный круг, пару раз поглядывая то в сторону папки, то в сторону друга. После он довольно щёлкает пальцами, ахая на осознание, будто лампочка зажглась только что: — О, да, совсем забыл! Молодец, что напомнил! — Он передаёт бежевую папку товарищу, вновь скрещивая руки. — Особо нечего рассказывать, только если.. И тишина — ровно на этом моменте Руи теряет нить чужого повествования. Открыв папку, Камиширо боковым зрением замечает, как до сих пор шевелятся губы друга, но больше вглядывается в каждый уголок фотографии: сначала улик, потом следов на земле от тяжёлой и увесистой обуви, которые даже дождём смыло лишь по краям и в плане узоров на подошве, но ничего из этого особо нового не открывает для него, кроме места преступления — лесополосы где-то в двух-трёх километрах от дома жертвы. Возможно, если бы он не вышел в тот день без зонта, остался бы живым. Затем руки переходят к стопке фотографий поинтереснее. Первая увлекает больше всего, заставляя нервно сглотнуть вязкую слюну от подступившей тошноты, колким и едким комом стоящей где-то между нёбным язычком и глоткой. Камиширо скашливает это ощущение в свободную ладонь, вглядываясь в снимок и заметки на обратной стороне. Время смерти — приблизительно десять часов вечера, если верить записям. Смерть наступила от удушья, следов от верёвки нет, скорее всего это сделали с помощью пакета или руками, но отпечатки с кожи не указаны в протоколе вскрытия — возможно, над этим ещё работают. Если судить по краям повреждений на теле, которые, к первоначально большому удивлению детектива, были, даже если смерть наступила раньше их появления на бездыханном теле, убийца не был готов к тому, что решится на такое мерзкое деяние, поэтому и сделал пару колотых после гибели мужчины, дабы запутать дело, но он-то не знал, с кем связался, ещё когда следовал за стариком по лесополосе, переминая бабочку (опять же, записи по ту сторону снимков и характер повреждений, снятый вблизи на одной из фотографий) в кармане рукой. Минамото полностью одет, так что скорее всего убийца не хотел его насиловать, что часто является признаком ему подобных, а преследовал другую цель. Хотя явно не исключено, что следы спермы могло смыть проливным дождём — даже опытные криминалисты не будут рыть землю ради такого неблагополучного ДНК. Тело до конца не успело высохнуть, следы дождя и мокрой земли отпечатались на клетчатой рубашке и прямых брюках классического стиля. Руи читает с упоением каждую строчку и ловит себя на мысли, что совершённое зверство в сотню раз хуже того, что изначально предстало в чужой голове, почти собрав пазл воедино. Прижимая свободную руку ко рту, Камиширо еле сдерживает тошноту, пока его желудок сигнально урчит, словно мотор мотоцикла, давая понять, что еды не было уже давно, а желчь не ищет изощрённых путей для выхода. Спасением служат чужие строгие шаги, которые даже шпилька в пять сантиметров и стук туфель не могли исправить, и нервный хлопок и без того скрипящей двери. Смешит только диссонанс роста между коллегами — каблуки никак не делали девушку выше, но вот детектива своей харизмой она уничтожала в полный и блестящий белизной ноль. — Камиширо, ко мне в кабинет. Живо. — И это тон той хвалёной и дивной подруги со студенческой скамьи? Она даже не оборачивается на друга, прижимая к бедру одной рукой папку со странным содержимым. Слишком мелкое для бумажной работы и слишком крупное для справок. Упомянутый провожает взглядом начальницу, пока где-то рядом, за собственным столом, уже тянут злорадное «у» с хитрой гримасой. — Она сегодня не в духе. — Вторит своей хитрой ухмылке и настроению Акияма, пока взгляд Камиширо заметно багровеет, отдавая всей той накопившейся злостью. — А ты бы каким был, если бы случилось нечто подобное, но в твою работу бы не входило кромсать людей? — Язвит он в ответ, пока Мизуки лишь пожимает плечами, возвращая глаза к монитору и что-то заполняя. А Камиширо уже шагает к нужному кабинету, получив на дорожку легко брошенное «удачи» от давнего друга, которого Руи знает с пелён. Дверь со скрипом поддаётся внутрь, пока из-за неё выглядывает любопытная голова детектива, который явно решил разведать обстановку, прежде чем рисковать своей жизнью и падать в лапы хищнику. Всё же субординация «начальник-подчинённый» должна соблюдаться, несмотря на личные дружеские взаимоотношения. Скрип отвлекает девушку, заставляя где-то с минуту молча смотреть на торчащее из-за двери полное любопытства лицо. Она словно совсем не знает, что на это ответить. Словно она не звала никого ещё минуту назад. Поиграв в гляделки, Шираиши акает с осознанием, помахав рукой якобы в качестве приглашения войти. На губах красуется обеспокоенная улыбка, которую всеми силами старались подать как спокойную и полную радости, сосредоточенности. — Прости, я не слишком грубо с тобой обошлась? — Почти сразу же тон эмоций с прошлой речи девушки меняется, вызывая у Камиширо эмоциональный диссонанс и немой смешок, однако внешне юноша даже бровью не ведёт. — Не слишком, к тому же твой авторитет требует грубых слов к сотрудникам, Ан. Мы ведь не люди в творческой профессии, к которым нужен особый подход, а простые лошади, что день и ночь пашут ради других. — Имя звучит особенно трепетно, отдавая горькой ностальгией по старому постфиксу, который был частью их диалогов в студенческие годы. Камиширо присаживается на стул напротив, продолжая речь. — Поверь, наше доверие не измеряется в количестве рабочих колкостей. Как ты там говорила.. — Он вертит напротив виска пальцем, выставив тот прямо вверх, параллельно боковым стенам. — «Личное — не рабочее, а рабочее — не личное! Разделяйте свои обязанности как сотрудника и как супруга!» — Даже не начинай.. — устало тянет девушка, скрещивая руки на груди и откидываясь на спинку кресла. — Тот семинар был простой мотивацией для сотрудников и чётким объяснением их обязанностей.. И у меня было слишком мало опыта в подобных беседах! — Под конец строго добавляет Шираиши, на что кабинет наполняется звонким хохотом, заливая всю когда-то понурую атмосферу яркими красками. Но ненадолго. Стоит последнему вздоху радости смолкнуть, сидящие вновь сталкиваются с мёртвой, почти удушающей тишиной. Они знают, что должны сказать, однако совсем не понимают, как начать. — Прости, что я так рассредоточена на всём сегодня. Ты наверняка уже заметил.. Я ведь даже сперва тебя не узнала, представляешь? — Её голос дрожит от неверия. Даже самой себе. Особенно самой себе. — Отец с ночи ходит мрачный, его дела пришлось забрать себе, пусть и половина – простые висяки, не заслуживающие внимания, а половина – работа его детективов, которую на твои плечи и на плечи Тсукасы я не готова складывать, охотно постукивая папками. Знаешь, отец ведь когда-то с Минамото-саном сотрудничал в одном или даже нескольких делах. Пусть это было ещё только начало его пути в следовательской деятельности, но в бедах отец всегда обращался к этой семье в надежде получить почти материнский и отцовский совет. А сейчас.. — Она замолкает, но Камиширо не спешит продолжать фразу, пусть и знает это въевшееся заключение, кровоточащей раной оставшейся во лбу и груди, ближе к ключицам. Видит, что и без того всё хуже, чем в картине, выстроенной словами. Но Ан сама расскажет. Если будет готова. Если захочет. — Нарыл что-то? Может, подозреваемый, любовница в пьяном угаре или состоянии аффекта? Конечно, в последнее я слабо верю, как и отец, но всё может быть. — Только показания его вдовы. Ни любовницы, ни пьянок, ни друзей – чище репутации этого человека только профиль и досье папы Римского. — Убийца? Есть насчёт него что-то? — Не знаком с пострадавшим на все сто – слишком закрытый для врагов человек этот «Минамото Руи». Точно насчёт внешности и подобного не могу сказать, даже по камерам всё чисто, если верить моим ушам и глазам в охране того района. Лично планировал глянуть записи после обеда и чашечки кофе, они у меня есть. Вот тут, — обрывается он, доставая с портупеи записную книжку, аля простой блокнот, — показания вдовы. Всё с идеологической точностью. Шираиши молча слушает, кивая на важные моменты и детали, пока к концу диалога её улыбка не становится слишком широкой. Хотя точнее выразиться — довольной. — Высший пилотаж, Камиширо. Как всегда на высоте. — Она сводит руки в замочек, после секундного молчания с чужой речи продолжая: — Напишешь протокол, и цены тебе не будет. — О, ну тут извольте.. — Руи тянет первое слово и окончание последнего, поднимаясь со стула. — Пожалуй, мне есть на кого свалить это дело.. — Протяжно и звучно он намекает гласными, придвигая двумя пальцами свой блокнот к девушке, на что та тупит взгляд, со слепой надеждой вглядываясь в товарища. — Занесёшь после обеда? — Занесу после обеда. — Вторит он девушке, забрав со стола свой блокнот и вернув его на законное место, пока собственные шаги отдаляются от стола к выходу. Закрывая дверь в кабинет, Камиширо напоследок одаривает начальницу понимающим, поддерживающим взглядом. Он будет рядом, когда его присутствие понадобится. В гарантии этого Руи уверен, никогда не сомневался. Но боги, неужели его собственная смерть подкралась так незаметно, рубя косой всех без разбора, но останавливаясь на детективе, желая его костями похрустеть вдоволь? Камиширо тушевался перед входом в собственный кабинет с табличкой «главные детективы Камиширо Руи и Тенма Тсукаса», перекатываясь с пят на носочки и обратно, словно нашкодивший ребёнок, которому нужно было извиниться перед родителями. Была не была, вечность за дверью не огородит его от чужого гнева — рано или поздно катаной прилетит уже дома из соседней стены, когда никто не будет этого ожидать. Три стука костяшкой указательного пальца по деревянному основанию. Отлично, голову не огрели пулей, что уже положительный знак. Или не очень? Камиширо редко когда стучится, скорее с ноги заходит в кабинет, браня всех, кто косо встал в деле и пытается это скрыть. Разумеется, почти все действия гиперболизированы. — У тебя нет огнестрельного или холодного оружия? Боюсь за свою жизнь и наше новое дело, если быть честным. — Если бы Руи действительно боялся за себя, то не звучал бы как типичный флирт маньяк из любовных триллеров о глупой девушке и арке искупления безумного убийцы. — Стрелять не буду, у меня магазин пустой, а хорошие ножи в комплекте с неоспоримым в любых делах адвокатом я не получал даже по наследству. — Язвит не так охотно, как вчера. На секунду сердце даже гложет вина от беспардонной шутки, которая так и просилась с уст прямо перед этим кабинетом. С одной стороны, хочется дальше поиздеваться над товарищем, но та крупица совести и признательности говорит остановиться во избежание серьёзных конфликтов. И Руи слушает её впервые, на выдохе открывая дверь с озадаченным видом. — Неужто нашего непоколебимого сыщика что-то озадачило в простом деле с убийством? Я не слышал подробностей по ходу расследования, только про результаты вскрытия узнал от Акиямы. — Если бы меня озадачивали подробности дела, то агентство давным-давно прикрыли бы. — Он облокачивается бедром на край стола. Одна рука снимает очки за оправу, а вторая уже потирает переносицу, словно весь рабочий день прошёл в бесконечной суете и беготне. — Просто.. По-зверски это всё, сердце не на месте из-за всех подробностей, особенно после вскрытия. Никогда не сталкивался с убийством стариков, а здесь тихий спокойный мужчина, ему бы спокойно дожить до конца со своей уже ныне вдовой. Спасибо хоть не по частям собирать пришлось.. — Скрестив руки на груди, Камиширо отводит взгляд в сторону, концентрируясь на тёмном пятне на паркете в силу принта. — С одной стороны, будучи детективами и даже студентами в юриспруденции, мы должны были быть готовы к этому. — Тенма крутит ручку между пальцев, давая мозговому штурму и тревоге физическое воплощение в этом странном действии. — А с другой.. К смерти вряд ли подготовишься. Даже если чужой, что уж говорить о ком-то из родных. — Голова и спина детектива опрокидываются назад, пока глаза со стеклянной плёнкой сверлят потолок и его узоры, калейдоскопом перебегающие из-за вращения в кресле. — Я понимаю твои чувства, но всё, что мы можем сделать сейчас, — плюнуть на них, сместив фокус на бумаги, и просто выполнять свою работу. Даже если тяжело и почти невозможно. Личное и рабочее.. далеко не одинаковые понятия. Мы детективы, Руи. К тому же и последняя надежда госпожи Минамото. Ей сейчас хуже всего. Разумеется, правда и лицо преступника не избавят её от горькой реальности, но хотя бы дадут понять, что никакое зло не уходит безнаказанным. Руи слушает и ловит каждое слово коллеги, хватая словно собака игрушку на лету, — легче становится лишь немного, но осадок горьким привкусом и послевкусием заседает в душе. Он работал со смертью, знает, что это такое не понаслышке, но каждый раз даётся как первый. Камиширо беззвучно смеётся, сам не понимая почему и из-за чего. Просто смеётся в надежде, что это подарит облегчение и поможет с фиксацией внимания на деле и подробностях, избегая как жертвы, так и его близких, даже если список украшала всего одна идентичная фамилия. Хотя от этой одной фамилии и страшно. Дети женщины, если быть точнее — сын, далеко за рубежом. Неизвестно, поддерживает ли он связь с родителями. Супруг стал жертвой вероятного серийника или убийцы после длительного рецидива, о чём стоит спросить лично Тенму, что до сих пор копался в бумажках, а друзья явно не тот свет украшают своим присутствием. Женщина ведь совсем одна сейчас. Кадык дёргается, сопровождая вязкую от кучи размышлений и сомнений слюну по глотке куда-то далеко, в пищевод и кишечник. Нужно.. хоть навестить её, если будет минутка. А она будет. Обязана появиться. Даже если график забьют минута в минуту, не оставляя времени ни на перекур, ни на обед (конечно, верится с трудом, однако и в скорое дело об убийстве Камиширо бы даже вчера не поверил, хотя книжка Дугласа вызывает у него неподдельный интерес). — О, пока не забыл. — Отвлекая от личных переживаний Камиширо, Тсукаса оборачивается, что-то достаёт из ящика собственного стола и протягивает напарнику. — Купил тебе американо. Подумал, что после сбора показаний тебе понадобится восстановить энергию чем-то в твоём духе. Самым быстрым оказывается удивление, что колокольчиком трезвонило то в ушах, то в висках; потом звучит смущение, дополняя бессвязный звон красивой мелодией; а под конец — непонимание, которое заставляет взять стаканчик в руки, но не торопит пить содержимое. Тупое выражение лица детектива где-то с полминуты сверлит картонную кружечку с пластиковой крышкой, не обращая внимания на жгучую боль в подушечках пальцев из-за до сих пор горячей температуры напитка. Глаза после перебегают то на Тсукасу, то на его внезапный жест снисхождения. — Там цианид? Мышьяк? Ртуть? Смесь всех радиоактивных элементов из таблицы Менделеева? — Очень смешно. — Не отрываясь от записей и чтения дел, бубнит Тенма, облокачиваясь щекой на левую свободную руку. Непонимание сменяется неверием, а затем невероятной благодарностью. Точно, надо хоть сказать что-то.. — Спасибо. Не думал, что ты запомнил напиток только по ядерному и мерзкому аромату или паре пустых бытовых диалогов. — Губы расплываются в блаженной улыбке, на что Тенма нервно откашливается, бросая одинаковый взгляд два раза. — Сколько с меня? — Не надо никаких денег. Считай извинением за ежедневное пение в душе. — О, если ты будешь каждый день покупать мне кофе, то я готов слушать твой голос вечность! Заказы на песни принимаешь или перед выступлением нужно составить отдельный плейлист? — Он посмеивается себе в кулак, наблюдая за еле видной ухмылкой у коллеги. — Только за деньги, иначе стаканчики будут с каждым днём становиться всё меньше и меньше, пока этот цикл не замкнёт начало нового месяца. — Рабочая атмосфера явно сменяется домашней, на что оба парня улыбаются, растягивая желанное удовольствие от отдыха чуть дольше. Их разглядывание друг друга становится слишком пристальным и долгим. Чересчур. Две минуты — очень много. Серьёзно, почему они так долго пялятся друг на друга с довольными лыбами и физиономиями? Нервно прокашлявшись, Руи щёлкает заглушкой, с шумом отпивая большой глоток напитка, пока Тенма, в свою очередь, следует примеру Камиширо, намертво прикрепляя глаза к делам и записям в ежедневнике. Ну и гадость. Самый отвратительный вид кофе на всём белом свете. Руи делает очередной желанный за небольшой, но такой долгий час глоток, наблюдая продуктивную работу коллеги, который всем умом был погружён в свои мрачные думы и буквенные безобразия на личных и архивных страницах. Лампочка над головой загорается быстро, почти мгновенно, но вот тепло до макушки доходит не сразу, заставляя с секунду постоять на месте и вызвать неподдельный интерес со стороны товарища, что даже пару раз отвёл глаза от исписанных разными данными, датами, подробностями строчек в своём ежедневнике и старых архивных делах. Камиширо оборачивается, всё ещё в позе типичного кофемана и буктокера с дешёвой кофейни возле дома, собирая знакомые с детства слова и буквы в складную речь и предложения. — Послушай, — начинает Руи, потирая ладони, на что Тенма косит в дисбалансе от линии лба широкие брови, выслеживая каждый сигнал чужой тревоги, который, в отличие от обычного дня, найти было куда проще. — Понимаю, насколько ужасной может показаться эта идея и насколько плохой является моя компания в подобных делах, но.. — Он протягивает последнюю букву, с каждым словом подходя ближе к чужому столу, отставив стаканчик с напитком ещё в самом начале и открывая себе взор на застывшего от волнения Тсукасу, отражающуюся в белках его же глаз тревогу, едва дёргающийся кадык и шумный глоток, словно предзнаменующий чужому сердцу самый худший сценарий. Конечно, с таким напарником и такой подводкой вряд ли дождёшься хороших вестей. — Не хочешь сходить в театр? Я оплатил билеты. — На одном вдохе выпаливает Камиширо, облокотившись руками на чужой стол и продавливая под ними проверенные и непроверенные на сходства дела. Секундное молчание растягивается резиной в минуту, потом в несколько минут, не предвещая хорошего конца этому предложению.