The last cartridge

Ноги почти машинально двигаются в отточенных за последнее время шагах, отмеряя ступень за ступенью позади, пока каждое движение особо чутко отзывается в висках, ударяя как молоточком по голове между двумя звонкими чашами. Когда он вообще просыпался без головной боли или ломоты в конечностях? Кажется, что эти странно приятные ощущения и делают Камиширо тем, кто он есть сейчас. Мысли детектива обхватывают не самую приятную, если вообще что-то подобное можно оценить как «приятное» или «приемлемое», дугу его жизни — новое дело, — с которой, ровным счётом, никто ничего не сделал за прошедшие две недели, копаясь в трупах и утопая в безосновательных догадках, где каждый с офиса может быть виноватым, даже если есть алиби или человек отвечает за расследование, полностью погружённый в это мракобесие. Конечно, грань безумия никто не переходил, но чаша весов аккуратно балансирует между двумя грузами, склоняясь то к одной, то к другой половине день ото дня, что не может не раздражать даже виновников этих колебаний. Какой-то журналист-любитель успел вызнать о произошедшем во всех подробностях, но не стал раскрывать крысу из агентства в своей поганой статейке, наводя на народ больше паники, которую, увы, никто не был в силах контролировать, ведь не имел связей с большими шишками или лидерскими лицами в народе. А слова простых детективов и полицейских разве стоят и гроша для людей? Информатором мог быть кто угодно, но мысли расследования в кабинете начальницы так или иначе сводились к одному — сейчас нет дела до поиска крысы, она так или иначе сбежит с тонущего корабля, завидев новую угрозу. А новый интерес агентства, увы, является удивительным и непредсказуемым человеком, что будет создавать больше и больше угроз как карьерам ребят, так и их жизням, с каждым шагом всё глубже и глубже погружая в болото, с которого вытянут только руки опытных судмедэкспертов. Пальцы детектива, проходясь по экрану, отбраковывают недавние новости в поиске хоть чего-то, что могло скрасить день и вызвать улыбку, настроив на продуктивную и плодотворную работу. Война, война, кризис в дружественных странах, политические конфликты, постоянное напряжение в мире, словно кто-то натягивает нити или струны до предела. Ничего, что могло бы помочь сбавить напряжение и утихомирить головную боль, барабанящую по всей черепной коробке из-за очередной бессонной ночи. Ну, как бессонной.. Если десять или пятнадцать минут считаются за полноценный сон, то тогда да, Камиширо вдоволь насытился этим скоротечным временем. Отдых стал почти недопустимой привилегией, а если и удавалось выбить на своё здоровье больше трёх часов сна, так даже там вбившиеся в голову образы плясали в тревожном вальсе, кружа голову странными мыслями. Улыбки были неестественными, слова — фальшивыми, голоса — пустой какофонией, из-за чего даже смыслы предложений разобрать — совсем не простой аттракцион. Постоянные ночные кошмары стали частью жизни, попытки бежать от которых Руи давно бросил, находя даже в самой странной веренице событий нечто успокаивающее. За исключением моментов, когда даже кошмары решают оставить детектива самого себе, складываясь в простой чёрный экран. Возможно, иногда отсутствие ярких образов и картинок подсознания ведёт даже к лучшему, давая мозговому штурму перерыв. Непозволительно долгий перерыв, ощутимый небольшим кусочком вечности от целой серой массы неизвестной вечности. Хотелось пощупать это облако, чтобы узнать, что ждёт дальше, но у судьбы всегда иные планы. Камиширо шумно сглатывает, ловя себя на непозволительно долгом вглядывании в простую дверь агентства, причём всё ещё закрытую. Приблизительно неделю назад Шираиши сделала ещё одну копию ключей, доверив её своему товарищу, чего раньше ни с кем и никогда бы не случилось даже по самому страшному стечению обстоятельств — есть юноша, который приходит на несколько часов раньше ради заполнения каких-то бумажек или на случай срочной судмедэкспертизы, — но сейчас другое время, другие нужды, другие обязанности. Иными словами, Акияма ещё наверняка только продирает глаза от сонной неги, расцепляя пальцы своей возлюбленной, обвившие словно ленточками шею. Иногда в сердце закрадывается проклятая зависть к чужой личной жизни (что она вообще есть), которую спешат нагло задавить грузом ответственности. Работа, дом, работа, дом, работа, работа.. Иногда мысли детектива посещает страшная идея, что он против своей воли надел кольцо на безымянный палец бумажкам и делам, а не какому-то спутнику. Или спутнице, но оба случая сейчас кажутся неразумной и непосильной ношей на красных от тяжёлого груза плечах. Позвенев цепочкой с ключами, Руи по наитию ищет замочную скважину и довольно щёлкает языком, стоит прозвучать хрусту замка, а нужной железке провернуться в ритм несколько раз. Дверь податливо скользит вперёд, отворяя вход в почти систематизированные по какой-то странной логике столы с новым оборудованием и личной папкой для каждого места. Эта пустота и безлюдность выглядит по-своему привлекательной и индивидуальной, хотелось растянуть этот момент гордого одиночества надолго, если не навсегда. Но скоро будут подтягиваться члены исключительного утреннего собрания — успокаивающая тишина будет растягиваться и растягиваться, пока не лопнет как мыльный пузырь, быстро и скоропостижно, стоит заслышать в будущем знакомый темп каблуков или завидеть рассредоточенное лицо начальницы, доступное только нескольким близким людям. Это «доверие» отзывается почти мальчишеской радостью, словно Камиширо снова пятнадцать, его приняли в группу крутых подростков и позволили играть и дышать рядом с ними, даже если в том возрасте он не гнался за чужим одобрением (да и сейчас не особо). Учитывая самооценку этих ребят, большее, на что можно рассчитывать, — разрешение сидеть рядом и наблюдать за процессом чужой игры. А у Камиширо другие привилегии.. Даже лучше, чем в той модной компании с детства. Потерев пальцами сухие потрескавшиеся губы, Руи поправляет по наитию волосы, сняв одной рукой очки и растирая переносицу другой, попутно бросив сумку на кресло места напротив, пока бедром он облокачивается на ближайший стол — как оказалось, Акиямы, ведь его новые духи уж слишком стойкие, чтобы пытаться их выветрить простым свежим воздухом, а не нейтрализовать другим, более стойким одеколоном. Поморщив нос, Руи тяжело выдыхает, отклоняясь и, развернувшись полукругом от стола, шагает вперёд, чтобы открыть окно. Невероятно душно вдобавок к едкому цитрусовому аромату, словно вентилятор или кондиционер ничего не хотят делать, списывая всю работу на проветривание и ветер, которым в последнее время Япония отнюдь не балует, концентрируясь на прожигающих кожу лучах. От них ни один крем не спасёт, даже самый дорогой из аптеки. После характерного щелчка оконной рамы свежий воздух бьёт через небольшую щёлку, пока солнечный свет пробивается через приоткрытую раму и наклонённые тканевые жалюзи. Глаза неприятно щиплет, но Камиширо стойко переносит удар, несколько раз смаргивая неприятные ощущения, пока импульс отходит на второй план, куда-то далеко за сетчатку глаза. Руи оборачивается на пятках, собственнически осматривая офис и всё, что находилось в нём, расставив руки в боки, как заботливая старшая сестра. Хотя, скорее уж сестра матери, придирчивая тётушка для этого местечка. Столько воспоминаний, и всё сводится к одной простой истине — как бы тяжело ни было, Камиширо готов стоять за это место головой, рукой и другими конечностями, которые понадобятся. Не только из-за того, что агентство принадлежит старой-доброй подруге. Скорее, им движет ещё что-то, что Руи не рискнёт назвать — не имеет привычки озвучивать свои сомнительные теории. Взгляд цепляется за белоснежную капсульную кофемашину, выставленную на комоде с раковиной, — следует довольная ухмылка, пока ноги быстрыми шагами несут к аппарату, а глаза цепляются за вывешенную рядом инструкцию, мимолётно пробегаясь по строчкам. Почти наплевательски, ведь аппарат выбирал именно Камиширо, а значит, он отлично знаком с содержимым. Почти. Скорее он полагался на свою отменную мышечную память, хотя временами из-за недосыпа даже основная подводит, что уж говорить о какой-то побочной. Дома кофе чаще приходится пить растворимый, а варёный.. Только когда старый и дряхлый металлолом соизволит поработать. А сейчас, вот именно этим утром, как назло, он вообще решил сломаться окончательно. Руки споласкивают кружку в ближайшей раковине, ставя её на поддон под дозатор кофе. Проверив все резервуары, Руи включает в розетку машину и вставляет в капсулодержатель приевшегося вида маленькую коробочку, нажимая на несколько кнопок, пока со стороны не слышится характерный треск и гудение. Поворошив пряди волос, Камиширо вновь устремляет взгляд на открытое окно. Вернее, на соседнее здание, больше половины окон которого были заколочены или зашторены, ознаменуя всё ещё сонный настрой района. Сейчас выловить минутку, свободную от давящих своим вниманием коллег, что так и норовят мельтешить перед глазами с глупыми вопросами, очень трудно, поэтому эту детектив явно сохранит в отдельной ячейке своего крохотного, в силу работы, сердца. В лицо бьёт воздух, предвещающий наступление августа. Порядка двух месяцев — и снова придётся доставать тёплые вещи, кутаясь от мороза, и даже не по инициативе самого тела из-за маленького количества сна. На удивление, Руи правда любит холод, не только из-за того, что к нему пришлось привыкнуть. Любит ловить каждой частичкой вечно холодной кожи пробирающий до костей порыв, содрогаясь, словно кто-то хлестнул по спине чем-то. Мороз, к тому же, помогает сконцентрироваться на работе, лишая навязчивого желания прилечь на стол и заснуть в тепле родного кабинета, сжимаясь как младенец, чтобы сохранить частичку тепла. Ни первое развитие событий, ни второе не приносит особого удовольствия, становясь простой обыденностью, из-за чего приходится постоянно сбивать сонное наваждение горящими следами от ладоней и распахнутым настежь окном. Под недовольные возгласы коллеги, который редко когда появлялся за своим рабочим столом. Зимой и осенью у него уж слишком много мороки, из-за чего бумаги ложатся на плечи Камиширо, а оперативные и выездные дела — на плечи Тенмы. Руи облокачивается руками на оконную раму, высовывая голову в окно и выслеживая каждое движение на улице. На непривычно тихой и мирной улице, чему он безумно благодарен, вдыхая запах свежескошенной травы и как-то криво, почти неестественно для серьёзного детектива и взрослого юноши улыбаясь. Пусть район и называют самым тихим, это не исключает того, что люди постоянно куда-то спешат, проскакивая как муравьи между переулков сближенных почти вплотную домов, или бурно, громко обсуждая что-то по телефону, не избегая и брани в диалоге с собеседником, видимо, не самого большого ума. Но суждения могут быть неверными: никогда не знаешь, кто по ту сторону провода простого прохожего. Правый карман брюк подсвечивается прямоугольным вытянутым пятном, заставляя перевести взгляд с растекающегося изящным видом по голубой глади солнца на смартфон, брошенный в карман, вероятно, в какой-то вылетевший из головы момент в прошлом. Щёлкнув по экрану пальцами с характерным стуком отросших ногтей, Руи прослеживает взглядом за каждым уведомлением, вылавливая и фильтруя только нужное для себя. Скидки в магазине техники, скидки в ювелирном (признаться честно, Камиширо и сам не помнил, с чего вдруг после одной покупки подарка на день рождения подруги согласился на оформление на его имя бонусной карты — юноша постоянно списывал это решение на головную боль из-за несбиваемых, навязчивых речей консультанта, отточенных как актёрские реплики), пара сообщений из новостных пабликов (за которыми приходилось следить исключительно из-за частого открытия новых кофеен в других районах, где могли бы варить отменный американо) и сообщение от контакта с подписью «Ан», которое осталось непрочитанным из-за вчерашней суеты дома — уборка всегда воспевает реквием чужому отдыху, напоминая о том, что Камиширо, вообще-то, один живёт и должен убираться хотя бы раз в неделю. ..В месяц. В два, если не больше. Тратить деньги на клининг, увы, не самое разумное решение — ужимать себя в покупках из-за собственной неприязни к домашней рутине всегда казалось малость безрассудным. Да и потом не хочется ловить вопросительные взгляды утром, когда Тенма решит вынести мусор вместе с Камиширо, так и спрашивая пристальным взглядом о тихом женском голосе, который чуть больше часа возился в чужой квартире, почти не переставая шуметь, греметь и что-то комментировать под чужой беззлобный, расслабленный смех. Девушки из клининговой компании всегда рады редким, но метким вызовам от Камиширо, который когда-то был постоянным клиентом в годы бунтарской двадцатитрёхлетней юности, заимев первую в своей жизни квартирку, даже если фактически служебную. Да и, честно сказать, Руи нравится дразнить напарника, ударяя его под дых и ограничивая возможность пения в душе, чтобы не пугать лишний раз «нового сожителя с ангельским голосом», как когда-то говорил душевой артист. О, не сосчитать на пальцах, сколько раз этот звёздный музыкант попадался на чужие уловки, поколачивая Камиширо за наглое подавление чужого таланта после. Иногда даже сам Руи не верит в то, что рядом с ним лучший ученик второй группы с его курса в университете. Временами кажется, что они лишь обычные школьники, которые любят спорить друг с другом и дразнить, в надежде получить бурную и яркую реакцию. Камиширо пододвигает кресло с рабочего места Акиямы к себе, присаживаясь и упираясь локтями в колени. Одна рука придерживает телефон, листая чаты в мессенджере, вторая — придерживает ладонью облокочённую щёку. Взгляд цепляет контакт «Госпожа Минамото» с парой цифр сбоку, сообщения с которых никак не отличаются по содержанию от прошлых. Точно такой же материнский тон, точно такой же интерес к делу, точно такая же паника, близкая к глубокой апатии и безысходности. Стоит завидеть ласковое «милок» и несколько вопросов, которые уж никак не списать на беспокойство о деле, в районе груди Камиширо растекается приятное тепло от чего-то, неизвестного раньше. Не было ни дня, чтобы Руи не написал ей о ходе дела. Ни дня, чтобы не позвонил и не спросил, как дела у женщины и нужно ли ей что-то. Конечно, на всё он получает размытый отказ, но головой-то детектив понимает, что это простое нежелание грузить собственной тоской другого человека. Да и он совсем не святой — что-то приходится приукрашивать, добавляя в серую картину яркие цвета, но что или кто запретит, собственно? Рабочую строгость в переписке разделяет повседневная забота из раздела «ел ли сегодня?» или «сколько спал?». Странно получать такое от фактически незнакомого человека, но, признаться, безумно приятно, пусть и мало, чтобы делать какие-то выводы и строить догадки, почему столь добрая старушка так относится к Камиширо. Свободная минутка будет примерно через.. Месяц? Может, даже меньше, если глава их организации решит отметить чужой день рождения в августе, освободив от работы всех. Даже тех, кто в глубине души плевать хотел на друзей Ан. Друга. Мизуки, если быть точнее. Остальных, отнюдь, они боятся обсуждать во время кипящей работы в агентстве: одного взгляда Камиширо, Тенмы или особенно Шираиши хватает, чтобы вызвать волну не самых приятных мурашек и молча уставить взгляд на плескающуюся черноту в стаканчике кофе, поджимая губы в виноватом жесте. И бог весть, сколько раз их, главных детективов, успели обругать за спиной, раз в агентстве им хватает смелости обсуждать только одного коллегу, приписывая даже собственные грешки на совесть трудяг и достойных работников. Это всё мало интересно: будут сильно и явственно возмущаться — вылетят взашей без сцен и церемоний. Найти новых бумажных работников вообще труда не составит, учитывая обилие выпускников с подходящей специальностью. Лишняя грязь в офисе мало кому нужна, ведь часто именно она тормозит работу. Если говорить точно, то свободная минутка выпадает, по подсчётам уже с календарём, а не по своим ощущениям, где-то через две-три недели. Почти попал. Но, если попросить у старой знакомой отгул по уважительной причине, возможно, получится навестить госпожу Минамото. Он понимает, что она испытывает сейчас. Сам когда-то был в малость похожей ситуации. Камиширо машет головой, недовольно мыча что-то под нос, словно возражая нахлынувшим воспоминаниям. Правильно, сейчас не время предаваться меланхолии былых лет. Пальцы вновь ведут линии по экрану, листая чат за чатом. Точнее, новостной паблик за новостным пабликом, где редко мелькали личные переписки по рабочим вопросам. Хотя пара контактов всё же выделяются своей неформальной подписью: «Тсукаса-кун» и «Акияма "не-брать-трубку-в-выходные" Мизуки». Две старых, но по-своему близких клички, что даже сейчас вызывают особый трепет в грудной клетке и лёгкую, подёрнутую ностальгией улыбку. Одна из них приелась с постоянных разговоров друга о моде, красоте, а вторая — с первой встречи, услужливо напоминая о былых, не слишком доверительных взаимоотношениях, в сравнении с нынешней ситуацией. Камиширо, не задумываясь, нажимает на чат второго контакта, листая переписку в самое начало, как делал когда-то в годы студенчества, когда со скуки приходилось лазить во всём смартфоне, лишь бы найти хоть какое-то спасение от однотипных будней, каникул или выходных. А иногда и от утомительных пар с теорией, которую удалось вызубрить ещё в начале года. Преимущество любителя читать в свободное от учёбы и практики время, только и всего. Улыбка, почти по-детски широкая, наивная, разрастается на лице красивым ярким узором, украшая щёки пёстрыми красками. Их шутки, их колкости с примесью горящей заботы, которые вдавливали сердце куда-то глубоко своими ладонями, — всё отзывалось с такой болью, что хотелось выть и пищать как по уши влюблённая школьница. Этот человек действительно знает, как успокоить Руи и его бесконечный поток мыслей, где каждая перебивала другую, выкрикивая свою реплику без очереди. За это — и многое другое, если говорить откровенно, — Камиширо безумно благодарен своему коллеге. То, что связывает его с Тенмой, свято и хранится в отдельной камере сердца. Пусть господин детектив не спешит это признавать, списывая весь порыв на мимолётное наваждение и попытку отогнать от места возле грудины сосущее чувство всепоглощающего одиночества и тоски по Тсукасе: его колкостям, грубостям и многому другому, что во взаимоотношениях с другими друзьями не позволительно. Звонкий писк выводит Камиширо из транса, заставляя вздрогнуть и перевести взгляд на кофемашину. Всего лишь напоминание о том, что вообще-то когда-то на поддон была поставлена кружка и когда-то один юноша желал взбодриться не перечитыванием переписки со старым другом-однокурсником. Поднявшись с кресла, Руи лениво бредёт к комоду, бросив смартфон в карман брюк и устало выдыхая. Запах кофе с шумным вздохом приятной негой растекается по всему телу детектива, даруя странную, но привычную бодрость. На языке вертится привкус горечи ещё тёплого кофе — кофемашина дома очень не вовремя решила взять полноценный перерыв от своих обязанностей, а в офисе всегда очень плохо нагревается кипяток, но денег на новую — ради одного то Камиширо и ещё пары коллег — точно нет, особенно когда существуют дела для инвестиций поважнее. Взгляд перебегает к кабинету справа от архива. Признаться честно, он уже и забыл, что нечто такое было в агентстве. Их старом-добром агентстве, которое до появления новых сотрудников воспринималось как кружок юристов-любителей, возомнивших себя профессиональными детективами. Иногда с головы совсем вылетает то, что Акияма-то ещё год доучивался в медицинском и потом только по приглашению давнего друга, с закатыванием глаз и недовольными вздохами присоединился к рядам сотрудников. Первые два года пусть и напоминают тёплые студенческие в общежитии, но без грызни и ссор тяжело представить то время.. От этого даже, кажется, все краски теряются. Повертев на пальце колёчко с ключами, Камиширо рассматривает замочную скважину поверх очков в поиске нужного ключа со связки. Бинго. Даже долго искать не приходится среди пяти почти одинаковых ключей, ведь первый подходит идеально, но так и остаётся торчать в замке. Потом, в любом случае, связку заберёт Шираиши, если, конечно, не продлит Руи возможность использования этой копии. Камиширо собирается с духом и, выдохнув, переступает порог их когда-то скромного местечка для собраний. В комнате стоит почти тошнотворный запах пыли и сырости, уведомляя посетителя о редком использовании: настолько редком, что в воздухе теперь витают почти пылинки, подсвеченные в игривых солнечных лучах. Последний раз ребята собирались за этим столом, когда стены везде были окрашены в серый цвет с разводами клея, краски и редкими обрывками старых обоев помещения, а окна покрыты защитной бледной плёнкой, иногда и цвета пергамента, уж кто что застал и что увидел своими глазами. Ремонт этого кабинета шёл дольше всех — около полутора лет после открытия. Но, признаться, оно стоит этой тянущей ностальгии по тому почти идеальному времени, когда море было по колено. Сейчас даже не верится, что когда-то четыре года работы в почти собственном агентстве (многие дела владелицы по сей день могут проходить через Руи) будут казаться пережитком прошлого, а не целью на будущее. Отставив кружку с кофе на ближайший стол, Руи и здесь открывает окно, впуская свежий воздух и облокачиваясь на стол. Мысли терзают неспокойные. Одна перебивает другую в кровавой схватке, из-за чего остаётся только сжать ладонь возле рта в кулак, предварительно скрестив руки на груди. Воспоминания крутятся вокруг переписки, которая остановилась на моменте.. А почему они вообще могли обсуждать шекспировскую драму и возможность сходить в будущем, если билеты на хорошую постановку не раскупят в первую минуту? Остаётся только гадать и перебирать один подходящий вариант среди миллиона схожих, а тыкать пальцем в небо — не самое любимое занятие у Камиширо, даже если сузить круг мыслей. С губ срывается едва слышный смешок, подёрнутый ностальгией о старом Тенме, который постоянно взирал на Руи с долей скепсиса и жгущей сердце подозрения. В который раз за это недолгое, почти бессонное утро он думает о друге и их былых недо-конфликтах? С чашкой кофе, тёплым солнцем и прохладным ветром тянет на откровения. В какой-то мере даже сокровенные в памяти, отдельных кусочках мозга и сердца. — Я думал, что сегодня очередь Шираиши открывать агентство, — раздаётся позади, вызывая лёгкую дрожь по спине и заставляя обернуться. Облегчённая улыбка проступает незамедлительно, делая черты взрослого детектива донельзя глупыми. Вспомнишь лучик, как говорится. — Каково же было моё удивление, когда на кресле возле входа лежала твоя сумка. Откуда столько рвения, обычно сонный по утрам Камиширо? Не узнаю тебя. — Не спится последнее время. Сам понимаешь, что после недавних новостей мало кто вообще крепко спать будет, а не думать сутки напролёт о новом деле. — Понимаю тебя больше, чем кто-то другой, — нараспев тянет детектив и вешает на стул свою сумку, очерчивая оценивающим взглядом друга. — Ты даже не сразу заметил, что я пришёл. Где-то с минуту хихикал, что-то мычал, шептал. Я даже мешать не захотел.. — Тенма проходит вглубь кабинета, облокачиваясь на тот же стол, что и Руи. Милый и не оставленный без внимания жест. — От всех этих событий и дней с постоянной тревогой решил составить тебе компанию, чтобы мой дорогой коллега не согнулся от одиночества и скуки в ожидании собрания. Субботнего собрания.. — устало шепчет Тсукаса, прикрывая веки и скрещивая руки на груди. Стоит промолчать, что Камиширо и не особо был против такого тихого утра. С товарищем утро станет по-особенному тихим. — О чём ты думал, когда Ан позвонила тебе утром? — С интересом спрашивает Руи, находя невероятный интерес в паркете, а не в чужом, явно заспанном, и оттого милом, виде, пялиться на который долго просто непозволительно. Синяки под глазами, растрёпанные волосы, не обработанное сотней сывороток и не намазанное сотней кремов, что ли, лицо, которое даже малость покраснело из-за довольно грубого пробуждения. Он вновь разглядывает, улыбаясь в пустоту. Паркет. Да, паркет.. Никак не достроенный образ товарища в голове. Надо думать о паркете.. Никак не о моменте наедине с товарищем, который не выпадал.. Давно. Если верить памяти детектива. — Поначалу я даже не понял, что произошло и с чего вдруг она решила мне позвонить в выходной день без судорожных вздохов и ярко выраженных тоном голоса нашей начальницы тревожных новостей. Но когда треск твоей кофемашины зазвучал как ядерный реактор — думать почти не пришлось, сразу стало ясно, что случилось. Руи едва вздрагивает, стоит чужому плечу найти его собственное под секундное самовольство собственного сердца, что импульсом бьётся о рёбра, кроша мелкие осколки костей в пепел. Возможно, есть шанс, что чужое сердце также совершает подобный кульбит от любого контакта? Не было возможности проверить, а щупать пульс другого человека без причины — дурной тон. По крайней мере, со стороны это выглядело бы странно. Особенно для двух детективов. От узорчатого паркета в глазах начинает рябить, пока линии с одной стороны бегают туда и обратно, обрастая в одну целую фигуру. То окружность, то шестиугольник, то треугольник, то овал, то квадрат.. Потеряешься ведь. И всему виной — даже не сонная пелена, ведь детектива бодро встряхнула чашка кофе, от которой всё ещё мелкой струйкой тянется пар, — а лишь чужое, наверняка случайное, прикосновение. Руи переводит взгляд, желая найти тему для разговора в чужом задумчивом виде и.. Секундно теряется, прежде чем нырнуть в сомнение с головой, затягивая за собой ещё и Тенму, который, оказывается, даже глаз не сводил с друга всё это время. То-то он такой сосредоточенный.. Один один, Тсукаса Тенма. Руи лишь скрещивает пальцы, постукивая себя по тыльной стороне ладони указательным в попытке сконцентрироваться на этом ощущении, а не на жгущем саму душу внимании. Оно манит. Манит как отвести взгляд, так и не отрываясь глядеть на друга. Или манящее просто перепутали с немым желанием, чтобы это повисшее в воздухе напряжение хоть кто-то или что-то спас. Раз не по инициативе парней, так по инициативе самой судьбы. — Послушай, про билет.. — Тсукаса шепчет одними губами, сливая чужое дыхание со своим, словно не желая разрывать момент. О, этот полный нежности и немой, неясно почему, отваги случай, кажется, нужно запечатлеть для портрета в картинную галерею. — О, так я не первый сегодня! — Раздаётся где-то за спиной, заставляя крупно вздрогнуть обоих парней и расцепиться кто по какую сторону стола, сжимая почти до синяков ладони в плечах и вдавливая мышцы и кожу почти до костей. Зачем, если всё и так ясно: шанс упущен. У обоих. Наверное, обоих. — Неужто мои обязанности вечного ключника агентства перешли к другой пташке? Ай да детективы, ну просто спасители мои! — Ты будто хоть когда-то был первым на внезапных собраниях.. — Похлопывая товарища по плечу, тянет Руи с псевдонедовольной улыбкой. Его сомнения улетучились слишком быстро. — Рад, что наша ранняя пташка сегодня отложила свои обязанности и позволила коллегам насладиться гордым одиночеством без шумов о моде. — А вот тут он искренен, судя по звонкому смеху и бусинкам слёз в уголках глаз. Переведя дыхание, Камиширо поднимает глаза на растерянного Тенму, который обводил взглядом новоприбывшего коллегу и своего напарника. — Потом поговорим об этом, — одними губами шепчет Руи, наблюдая за тем, чтобы их переглядку не заметил Акияма. О, тому сейчас совершенно не до этого, что играет на руку парням. Если Мизуки напомнили о моде, его монолог затянется надолго. Настолько, что часы будут казаться сутками, а сутки — неделями. Юноша что-то попутно достаёт из сумки, вертит в руках, показывает, чуть ли не с кисточкой лезет к чужим сонным лицам. Правда Руи успешно сводит предложение на нет, а Тсукаса что-то щебечет об аллергии на эту фирму косметики. Ловко, не особо правдоподобно, но Мизуки с недовольным бубнежом отступает, поправляя волосы. Шаги за дверью ощущаются как спасение и при этом монотонное оттягивание свободы, которое заставляет поднять голову и почти в ученической манере сесть юношам за столы, наблюдая за девушкой у воображаемой кафедры, а на деле — у простого и неприметного стола с документами для собрания. Она ведь хотела стать учителем или профессором, если не сложится в юриспруденции, вот и получилось совместить приятное с полезным. — Доброе утро. Простите, что задержалась, были срочные дела в отделе отца. — Девушка бросает папку, которая была с ней, на стол, отчаянно и устало выдыхая и защёлкивая дверцу кабинета за собой, пока взгляд так и не поднимается в зал, а ладони служат опорой телу. — И простите, что вызывала вас так рано, да ещё и в единственный выходной за последнее время. Но вы — единственная моя надежда и те, кому я могу доверять. К тому же, вы вряд ли будетте осуждать мой утренний звонок за спиной, а скажете всё прямо. — Слышатся тихие смешки, а затем Шираиши всё же поднимает глаза, под которыми глубокой пролежью располагались тёмные круги, нелепо размазанные по всему пространству нижних век. Парни с минуту молчат, тихо переглядываясь, стоит Ан помедлить с продолжением, явно провалившись в полусонное забвение, что вязало язык перед тем, как сказать пару слов. Там, где раньше красовался аккуратный слой тональника, сверкал лишь блеск нескольких капель пота, стекавших со лба и застревающих на тёмных овалах. Каждый юноша понимающе кивает в их собственной немой беседе взглядов, но и упустить такое не может: как минимум — перед ними начальница, как максимум — по старой дружбе. — Ты в порядке? Не похоже, что вы с отцом кофе пили, обсуждая новое дело. — Со стороны слышатся расслабленные вздохи, на что Шираиши вопросительно мычит, возвращаясь в реальность. — Да.. — Девушка медлит с ответом и тянет гласную, отрывая глаза от какой-то особенно интересной пустоты в углу. — Просто.. Прошло две недели, и ровным счётом ничего нового в папке. У вас есть предложения? Мысли? Новости, в конце концов. — Я не нашёл зацепок, слишком пусто в этом деле, — начинает Тенма, закинув ногу на ногу и уставив свой взгляд в одну точку на полу. — Поддерживаю, — цепляет чужой настрой Акияма. — Госпожа Минамото тоже ничего нового не вспомнила. Скажу больше, сын так и не связался с ней даже после того, как она написала ему о гибели отца. Прочитал и ничего не ответил. — Последнее скорее звучит из собственной обиды, а не востребованности в деле. Камиширо прикрывает рот, понимая, что сказал немного личное. То, что не хотелось подавать в официальной обстановке, а где-то дальше, на неформальной территории, даже если люди на собрании ничем не отличаются от тех, что будут в, условно, какой-нибудь кофейне. — Рада, что вы поддерживаете связь, — отвечает Шираиши и улыбается. Так искренне, что глаза начинает щипать от чужой яркости, а тонкий слой льда возле сердца оттаивает. Руи лишь кивает, потерев пальцами одной руки виски, пока взгляд начальницы устремляется на других, бегая кругами между тремя столами и стульями. — Может, наше убийство совершено на сексуальной почве? Выяснили что-то ещё с тела после вскрытия? — Отметаем сразу же, — встречает Акияма, подняв два пальца вверх, чтобы обратить внимание на себя. — После меня труп прочесали ещё порядка двух раз разные патологоанатомы — ни в ранах, ни в глотке, ни в анальном отверстии нет ничего, что хотя бы приблизительно напоминало сперму. Не исключаю, что наш убийца мог не совокупляться напрямую с жертвой, а следы спермы с руки смыло дождём, но всё равно для меня это маловероятный вариант: слишком нетипичный способ удовлетворить себя, да и редко кто будет доверять себя живому, а от трупа другие ощущения, почти такие же, как от самоудовлетворения. Не в духе душителей или продуманных убийц. — Ясно.. — Шираиши переводит взгляд с Мизуки на свой стол, обдумывая следующие слова, пока язык связывается в тугой узел, а в голове медленно перебегает перекати-поле. — ..Мы вообще ни за что не можем зацепиться? Не мог же этот ублюдок совершить идеальное преступление и остаться безнаказанным. — Убийцами не становятся глупцы, Ан. У нас слишком сложный экземпляр на изучении, грубо говоря, сколько ни пытайся это отрицать, — потирая переносицу, устало тянет Камиширо, пока на пальцах второй руки зацеплены очки. — Я посмотрел дела тридцатилетней давности в архиве твоего отца и ничего, хотя бы приблизительно напоминающего удушение, не нашёл, а одно из дел никак не подвязать сюда из-за смертной казни преступника. Слишком большая воля в орудии сейчас. Даже отравление таблетками нашёл, которое пытались списать на самоубийство, но душителей давно не было. — Согласен, — переводя взгляд с документов на начальницу, отрезает Тенма, скрещивая руки на груди, предварительно закрыв папку с прочитанной вдоль и поперёк копией какого-то дела, которую он недавно вытащил из своей сумки. — Если бежать за фантомом сейчас, мы только наделаем глупостей и лишим твоего отца работы. Стоит сконцентрироваться на всём, что уходит от способа убийства и почерка. К тому же мы не знаем, будет ли этот убийца совершать преступления и дальше или ограничится только одним человеком. — Вот тут вынужден опровергнуть теорию, — перебивая друга, Акияма щёлкает пальцами в сторону Тсукасы, указывая на фотографию с копии уже их общего дела на своём столе. — Он только пробует себя, а не решается на минутный порыв, бредя за стариком из магазина. Если убийство совершено почти идеально, это не значит, что другого не будет, потому что мы не распознаем почерк, чтобы вписать в серию. Искушение — вещь странная и до конца не понятая, и, увы, нам нужно сейчас поддаться ему, дав нашему душителю волю, пока цепкие лапы полиции и агентства будут обхватывать его со спины. — Он переводит взгляд с детектива на Шираиши, максимально серьёзно продолжая, что в глубине души у Камиширо вызывает удивлённый вздох. — Ты поставила быков от отца на месте убийства, как я просил? Шираиши косит удивлённый взгляд, словно совсем забыла о той странной просьбе две недели назад, на что Акияма выгибает вверх бровь, намекая на ответ. — А, ты про это.. Да, но мало кто хочет дежурить почти круглосуточно, смотря на одно место в ожидании шелеста травы или деревьев. — Для чего нам оперы из отдела Шираиши-сана на месте убийства? — встречает в диалог Тсукаса, невысоко поднимая руку вверх. — Сомневаюсь, что наш «маньяк» настолько глуп, что полезет в одну и ту же яму дважды. — Дело не в «полезет дважды», а в ощущениях, которые вызывает у него это место. — Поворачиваясь к столику товарища позади, отвечает Камиширо под довольный щелчок чужих пальцев и хитрую улыбку старого друга. — То, что наш душитель испытал на этом месте, — почти свято для него и вызывает приятные ощущения, сравнимые с границей человеческого удовольствия. Грубо говоря, даже если его связывает не сексуальная энергия с этим задрипанным лесом, он захочет снова и снова получить то удовольствие, которое испытал от убийства. Это как первый поцелуй, который ты никогда не забудешь, даже если он вышел ужасным или мерзким. — Слишком милое сравнение для нашего дела, — откидываясь на спинку стула, возмущается Акияма, на что Руи лишь тихо посмеивается, возвращая глаза к девушке возле маркерной доски, что нервно постукивала пальцем по столу. — Но доходчивое и ясное, прошу заметить, — язвительно поправляет товарища Тенма, кивая в знак благодарности Камиширо, который бросает на Тсукасу мимолётный взгляд. — Получается, — начинает Шираиши, скрестив руки на груди и потирая переносицу одной из них, — мы должны позволить совершить нашему убийце ещё одно преступление? — Получается, — вторит девушке Мизуки, растягивая гласные. — У нас слишком мало данных, чтобы выдвигать хоть какое-то предположение. Не могу гарантировать, что в скором времени у нас будет новый труп, но с ним явно будут действовать неосторожнее. И, скорее всего, к нему ещё успеют вернуться, если мы не найдём его раньше. Будет возможность взять мерзавца с поличным. — Мы не можем толком вывести почерк из одного трупа, что уж говорить о подозреваемых, — отводя взгляд в сторону, Камиширо скрещивает руки на груди, озвучивая собственные мысли и подхватывая темп друга. — Да, удушение — важная деталь, но что, если она лишь попытка опробовать способ убийства? Что, если дело тут далеко не в этом? Что, если фишкой станут ножевые после гибели или какие-то ещё, ныне не испробанные фишки? — Это бессердечно, — одними губами шепчет Тенма, потирая плечи, пока лицо его заходится в гримасе то ли отчаяния, то ли отвращения. Вероятно, сам обладатель не сможет назвать весь спектр чувств, который испытывает. — Но если иначе никак.. — добавляет юноша громче. — Сейчас, — девушка выдыхает, закусывая губу, словно подбирая и фильтруя мысли к чужим словам. — У нас нет другого выбора, кроме как дать ему напоследок порезвиться. Все методы хороши, если это позволит нам зацепиться за преступника. Я сама не в восторге от всего этого, но иначе уже никак. Мы не герои, и играть в них сейчас не имеет никакого смысла, раз мы даже вывести «зону риска» не можем. — Мы не сможем избежать жертв, когда те рано или поздно лягут под руки этого мерзавца, если мы возьмём самозванца, доверившись чуйке, — подхватывает Акияма, потирая переносицу и сцепляя пальцы, положив их на стол. — Со временем его мозг от опьянения всеми чувствами точно даст сбой и не заметит свет камеры ночного видения или, того лучше для нас, попадётся утром. — Они правы, — наконец оборачивается Камиширо на кресле, не меняя своей позы. — Пока у нас нет новых данных, мы бессильны. Я так же, как и ты, не в восторге от новых жертв, но вторая дарует нам просветление. Хотя бы какое-то, но просветление. А может быть, и ответ на нашу загадку. Тсукаса кивает, переводя глаза с напарника на Шираиши, что довольно, но по-прежнему безмерно устало и немного тревожно улыбается. — Тогда решено. На новые трупы буду отправлять вас, если будет что-то похожее на нашу возможную серию. Если вы прознаете что-то раньше меня — предупредите, что уже занимаетесь этим. — Ан делает паузу, выслеживая чужую реакцию на её слова. После довольных кивков она продолжает с уверенной улыбкой, заботливо вперивая свой порыв и друзьям: — Тогда свободны, джентльмены. Не смею больше вас задерживать, если, конечно, ни у кого не осталось желания поговорить и дальше о нашем душителе. — Вторая версия токийского душителя, — монотонное и недовольное мычание прерывает Акияма, стараясь разрядить обстановку на месте, — или может.. Жестокое продолжение былой истории? — Загадочно завершает Мизуки, прикрывая рот с одной стороны и жестикулируя к каждому слову, а в конце изображая перебором пальцев звёзды от предсказаний, которые разлетались в разные стороны. — О боги, нам ещё восьми трупов дополнительно не хватало.. — Тянет Тенма, потирая пальцами одной руки переносицу, из-за чего на ней уже выступают красные пятна, и закидывая ногу на ногу, на что все почти в унисон тихо, горько хихикают, а Камиширо снимает очки, повторяя действия товарища в точности. В голове резко обрывками из интернет-статей всплывают слова о смертной казни, впервые за три года в Японии. Все как заворожённые наблюдали за тем, какой же приговор вынесут преступнику, которого пытались осудить три года. А реализация казни была осуществлена через пять лет. Получается, восемь лет.. Не сказать, что «токийский душитель» был известен только своими способами убийства. Скорее, наоборот, они были только красивой дополняющей для любителя жутких статей в этой полной ужаса истории. Пороки человеческих душ всегда останутся загадкой для простых детективов. Был бы у них достойный профайлер, все ответы лежали бы на блюдечке. Ещё даже до совершения преступления: данные бы со всех собрали и под красным маркером выделили всех, кто был в зоне риска, будучи или жертвой, или самим преступником. Но, увы, таких сейчас нет, да и в ближайшее время не планируется. Остаётся довольствоваться трудами криминальных психологов, которые, пусть и не всегда, но выручают детективов, как, например, работы и книги Джона Дугласа. Красиво для художественной литературы, пусть и что-то всё же можно подцепить. Главное — заставить всех прочитать, чтобы рассуждать можно было не с помощью беспочвенных аргументов или контраргументов, виня каждого прохожего, потому что его вздох показался слишком.. дерзким, грубым, точно у маньяка. Камиширо сводит брови к переносице, тяжело выдыхая, пока мысли бродят в его голове не самые светлые. Будь он безответственным (лесть это или нет, отнюдь, Руи сам не знал или не хотел признавать, но до статуса безответственного он ещё не дорос), смог бы посадить прохожего лишь ради того, чтобы повысить раскрываемость в агентстве? Возможно, в какой-то из вселенных.. — Много хмуриться будешь — морщины полезут. В двадцать семь стыдно иметь складки на лбу, господин детектив. — Кто-то с поганой насмешкой в голосе и каждом дрогнувшем звуке из-за хриплого шёпота аккуратно теребит коллегу за плечо, насильно вытягивая из дебрей разума и протягивая.. Сумку, кажется. Сумку Камиширо, которую он оставил на чьём-то рабочем месте. — Я могу подвезти тебя, если хочешь. И до театра сегодня вечером тоже, если ты ещё не строил иных планов на метро или такси. Хотя ты и такси.. — Тенма мелодично смеётся в такт своему товарищу, словно они оба согласны с так и не прозвучавшим, но логичным высказыванием. — Ну и как я могу отказать в такой вежливой просьбе, детектив Тенма-сан, — подражает чужому тону Руи, поднимаясь с кресла и потягиваясь под симфоничный хруст собственных костей и малость напуганный взгляд Тенмы, который должен был давно привыкнуть к таким странным привычкам товарища. Да только каждая такая разминка заставляет его взгляд леденеть от поступившего к глотке сердца. Мало ли, вдруг его непутёвый напарник что-то сломал во время, казалось бы, проверенной им разминки. — Бога ради, прекрати уже испытывать судьбу и ходи в зал чаще одного раза в неделю, — передавая сумку, закатывает глаза Тсукаса, проходя вперёд и покручивая на пальце связку ключей. Видимо, вытянул из замочной скважины, пока Руи не заметил. — Что же вы, детектив Тенма, совсем забыли наш уговор? Одному заниматься уж очень скучно, а от вас я предложений ни разу не видел с момента заключения нашей сделки.. — Сам понимаешь, какое сейчас время. — Понимаю. Порядка десяти утра. — Да не в этом смысле! — За другими часовыми поясами не слежу. — Боже, дай мне сил.. — Устало тянет Тенма под звучный смешок напарника, прижимаясь лбом к уже закрытой двери. Стоит замку щёлкнуть, нужные слова следом не появляются, хотя по растерянным глазам ниже Камиширо явно понимает, что напарник недоволен исходом событий. Это до абсурдного смешно — серьёзный детектив и перед такой банальщиной растерялся, не найдя нужных в данной ситуации тем для разговора. Руи прикрывает половину лица, про себя усмехаясь чужому не так давно хвалёному профессионализму. Порой рабочий и домашний образы Тенмы разнятся настолько, что тяжело понять, что это один и тот же человек: один, чуткий и заботливый, «Тсукаса-кун» — друг Камиширо Руи, с которым их связывает ни один и ни два года взаимовыручки, помощи, ночёвок и совместных походов по барам в конце редкого трудного дела или сложного рабочего дня, встреченного с личными и иногда рабочими трудностями (хотя наверняка ни один не поднимет это вслух, раскрывая ситуацию в простых, но звучных сигналах); второй же, наоборот, — молчаливый, собранный, порой суровый и до неузнаваемого грубый, если то сулит личную выгоду, — однако при этом он не теряет своего имени «Тсукаса Тенма». Возможно, теряет сам Камиширо что-то, что доверчиво было вложено ему в руки, а он плюнул сверху и закинул куда-то далеко, списывая на излишнюю придирку к деталям. Однако сейчас это лучший вариант. Плюнуть да притоптать землю на могиле собственной глупости, шагая дальше в более позитивное и светлое место, которое улыбнётся в ответ, а не подарит леденящий холод и ноющую, сосущую пустоту от дыры в груди, что пухла и пульсировала, стоит завидеть, ощутить, почувствовать мышцами каждое новое действие со стороны друга. Коллеги? Лучше держать статусы в чётком разграничении, чтобы не путать ни себя, ни Тсукасу. От этого «разграничения» на губах рисуется лёгкая, едва заметная дрожь. Хвалебный профессионализм его товарища уж никогда не коснётся комплиментов для Камиширо, сколько ни пытайся он разделить несколько простых вещей на группы в своей жизни. До машины они следуют в уютном (кому как) молчании, пока каждый предаётся своим зефирам и амурам, почти в унисон мыча с коллегой рядом, но это остаётся без внимания в силу уже понятных обстоятельств. Даже явные вопросы остаются без ответа или успешно игнорируются второй стороной, когда одна из соизволит выйти из своего мыслительного транса. Даже сидя в машине, ситуация не меняется, скорее наоборот — тухнет и гниёт, источая зловоние. Тенма сверлит дорогу, поскрёбывая ногтями по кожаной накладке руля, а Камиширо прислоняется лбом к лобовому стеклу без тонировки, постукивая пальцем свободной руки по грудному карману, где покоятся сигареты. Давно купленная новая пачка злосчастного любителя содрать драгоценные иены с простого детектива. Однако от этой привычки просто так не избавиться. К большому сожалению обоих детективов, даже если каждый из них не признает в полной мере своих мыслей. Железный механизм пуговицы щёлкает, за ней шуршит и скрепит картонная пачка с несколькими трубочками внутри, уже без пластиковой упаковки, хотя недавно их украшала белоснежная с серебристым обёртка, чем-то напоминающая пакетик с покки. Для кого что является сладостью. Или слабостью. Зажав губами одну сигарету, Камиширо хлопает руками по карманам, секундно бросая однозначный взгляд на товарища, который спешит цыкнуть и закатить глаза, бросая одним своим взглядом что-то вроде «не я это, не я». И сейчас, странно, но Руи слепо ему верит. Возможно, потому что зажигалка находится через секунду в кармане брюк, невесть когда туда брошенная. Возможно, рано утром, когда глаза едва разлеплялись, сцепленные сонной пеленой. Возможно, несколько часов назад, пока мысли были охвачены приятным подарком судьбы и свободной минуткой после затяжной работы. Кричащий «я же говорил» взгляд остаётся успешно проигнорирован. Железное, хотя по ощущениям пластиковое, колёсико чиркает, зажигая пламя, которое спешат укрыть от ветра с бокового, приоткрытого специально, окна. Либо от недовольного шиканья со стороны, которое принадлежит отнюдь не пламени. К странной лёгкости на сердце Камиширо. Он делает секундный вдох носом, а после втягивает губами мерзкий (только со стороны некурящего товарища) дым, символично покашливая для первой на день затяжки. Удивительно, как он успел продержаться от своей зависимости так долго. Сладкое, почти сахарное послевкусие растекается от языка по глотке и после достигает лёгких, обхватывая жаром все органы и конечности, связывая острыми языками пламени всё тело, прежде чем эту растекающуюся медовую негу спешат прервать, выдыхая в приоткрытую щель свежего воздуха тонкую струйку серого дыма, успешно развеянного в атмосфере. Но всё же он успевает достигнуть чуткого носа Тсукасы, раз тот символично сводит ноздри и супит брови к переносице, словно не желая ощущать эту вонь у себя в салоне. Руи лишь усмехается, стряхивая пепел всё в ту же щель и проворачивая схожую махинацию во второй раз, уже с большим наслаждением. И Тенма ждёт, словно намеренно позволяя сделать товарищу пару затяжек, прежде чем возмутиться и высказать своё неподдельное «фи» на зловоние от сигарет в своей машине. Даже если они давно делят её вдвоём за постоянными совместными возвращениями домой — будь то собрание, миссия или допрос. — Весь салон завоняешь своими сигаретами, — цедит Тсукаса, не сводя глаз с дороги, словно нарочно избегая встреч взглядом с напарником. — Возможно. Возможно, я хочу оставить частичку себя в твоей машине, чтобы даже при большом желании не получилось забыть, — последующие слова звучат почти шёпотом, якобы не предназначаясь для чужих ушей, но по лукавой улыбке на губах Камиширо можно было догадаться о желании подразнить коллегу, чтобы на театр не осталось этой желчи, а только благородное радушие и спокойствие. — Или же в будущем моя компания пагубно повлияет на чистого до каждого кончика души детектива Тенму, и ты выберешь «Seven Stars», удовлетворяя потребность в быстром серотонине, — язвит Камиширо, лукаво улыбаясь на чужое фырканье, которое при большом желании и если напрячь слух (сильно постараться) можно было сложить в «как будто только наших постоянных возвращений вместе не хватает, чтобы твоя никотиновая и кофейная вонь въелись мне в рубашку и кожаные накладки кресел». Руи тихо посмеивается, выкидывая окурок в специально приоткрытую Тенмой пепельницу. Прислонившись лбом к стеклу, детектив тяжело выдыхает, вновь собирая части и обрывки картинки за окном по мелькающим силуэтам деревьев, выключенных фонарей и светлым проблескам, отражениям солнца на окнах, которые солнечными зайчиками бегали от окон домов до окон машины и её водителя. — В следующий раз пойдёшь домой один. — До следующего раза ты успеешь забыть о своём обещании в очередной раз, детектив Тенма.

***

Часы перед желанным и долгожданным вечером тянутся долго. Дольше, чем предполагали билеты и цифры в их уголках. Возможно, только для Тенмы, на голову которому уж очень не вовремя свалилась болезнь драгоценного домашнего питомца. Его он оставить никак не может, поэтому, только заслышав жалобный скулёж со стороны вечером, пока голова была забита образом на личную (возможно? учитывая постановку, это может быть очередной проверкой на сообразительность) встречу, он срывается с места, найдя для себя удобную отговорку отложить страшные думы на потом. Долгое и не скорое потом. Но только сейчас Тсукаса успевает поблагодарить себя за то, что умчался в ветклинику при полном параде. Тёмный пиджак с брошью-розой в уголке, чёрные лакированные туфли, белоснежная рубашка и какая-то нелепая серебряная заколка-звёздочка возле виска, едва придерживающая пушистые взъерошенные волосы, что неровными ёжиками торчали по разные стороны, едва создавая вид цивилизованного человека. Уж очень сочетается с атмосферой больницы, да? Кто ж знал, что всё настолько затянется? Никто, верно. Даже сам детектив совсем забыл о том, что цифры на билете становились всё ближе и ближе с каждой минутой к цифрам на часах, придавливая Тенму к стенке ограничений. Нога заходится в нервном, неровном подёргивании, пока невысокий каблук чёрной, начищенной туфли отбивает странный, мало кому понятный ритм. Если его вообще кто-то может понять, включая Тенму. Будет некрасиво отменить встречу в такое время. Но если он не отменит и анализы пса будут желать лучшего, может случиться непоправимое, чего никак не хочется допустить. Но и терять такой шанс с.. Коллегой? Тенма не раз задавался вопросом, как ему можно называть Камиширо Руи сейчас, переступив порог юношеского и студенческого максимализма, когда каждая рука помощи воспринимается как намёк на дружбу или нечто большее. С опаской, но воспринимается. Не одна и не две ночи были потрачены в простом и пустом ворочании в постели, в поиске хотя бы намёка на то, как ему можно вести себя с Камиширо и можно ли подписывать контакт на сделку с дьяволом, который от каждого нового прикосновения забирал чужую чистую на мысли голову, вытравляя весь здравый смысл. И вот Тсукаса уже словно школьница, которая уловила взгляд айдола в толпе, восприняв простую усталость в чужих глазах и не скрытое публичной маской вечного довольства подмигивание за намёк на что-то, что будет выходить за рамки простых взаимоотношений «фанат и недостижимый кумир». Да, он называет Руи другом. Но так ли это со стороны обоих? Что уж обоих, хотя бы Тенме найти бы ответ на временами мучающий вопрос, который всё чаще и чаще встаёт поперёк горла удушающей костью. Пьют ли друзья вместе, немо соглашаясь с растянутой в воздухе пеленой усталости и понимания, что слова сейчас уж слишком излишни? Запоминают ли друзья любимый кофе, чай? Марку сигарет? Любимый фильм? Пьесу? Отзываются ли друзья на каждую колкость, которая была сказана с целью раззадорить товарища, лишь бы увидеть улыбку и услышать звонкий, почти оглушающий смех, подобный подрагиванию колокольчиков на летнем ветру? Пересматривают ли друзья проекты по совету другого, комментируя с особым чувством каждый момент, даже наедине четырёх взирающих свысока стен, в конце эмоционально вписывая «Руи бы точно сказал точно так же!»? ..О, как же это хождение по порочному кругу порядком надоело. Возможно, одному лишь Тенме приходится ломать голову, вырисовывая странные небылицы в голове, которые только глубже и глубже окунают его в эту прорубь, окатывая ледяной водой и волной мурашек. Эти небылицы больно бьют по черепушке, лицу, звучно и особенно ярко приходясь по щеке с горьким послевкусием пощёчины и алым, медленно выползающим пятном. Боль доходит не сразу, но стоит ей достигнуть мозга, как Тсукаса тут же мысленно сгибается пополам, обхватывая колени и прижимая их к груди. Когда ему стало так мало простого присутствия Камиширо и его голоса, чуть тише и нежнее, чем в разговорах с одногруппниками на перерывах между парами в студенческие годы? Когда задирать его и получать реакцию утром стало почти обычаем, без которого невозможно запустить день? Когда в голове стали откладываться даже самые незначительные детали о чужих предпочтениях? Когда любое прикосновение, даже случайное, стало чем-то особенным, подобно запретному плоду, к которому руки так и тянутся, желая надкусить хоть кусочек? Тяжело назвать такие мысли и терзания дружескими — с этим Тсукаса охотно соглашается. Что ж говорить о взаимоотношениях коллег, которые часто могут ограничиваться простым «здравствуй». Но, возможно, это лишь длительное наваждение затуманенного одиночеством мозга, которое время от времени может скрасить верный четырёхногий друг. И то тот сейчас захворал. В картине мира Тсукасы Тенмы редко когда может проникнуть слово «любовь» в глубоком её понимании. Любовь к семье? Да. К работе? Возможно под градусом или с малым количеством дел на дне, но да. Но к другому человеку, ещё и давнему другу? Извольте. Тенма опирается локтями в колени, глухо и устало простонав в сцепленные руки от того груза, что сейчас сдавливал и голову, и плечи, и руки, подобно громадной наковальне. В одночасье на него свалилось уж слишком много, ведь раньше он предпочитал не обращать внимания на билет, которым была заложена одна страница битую неделю. Две? Не важно, суть от этого почти не меняется. Скорее отчаянное желание забыть о существовании постановки, которая не выходила из головы два дня к ряду, обретает новый, почти безумный окрас. На самом деле, что такого страшного может случиться на простой шекспировской трагедии? Камиширо слишком ярко прочувствует героя, рыдая над концовкой? Скорее, это касается Тсукасы, который каждый раз, читая драму, не может сдержать слёз. Не только «Гамлета», ясное дело, хотя и в этом произведении есть колкие моменты, которые задевают само нутро, заставляя выть от боли. Взгляд мимолётно скрещивается с часами на соседней стене между двумя кабинетами, пока нога в очередной раз тревожно бьёт каблуком о пол, под усмирительную хватку Тсукасы. Да уж, порадовал друга, так порадовал: пришёл прямо к назначенному времени, а не задержался примерно на двадцать минут. И это ещё без учёта дороги. Ведь до театра нужно добраться, даже если это порядка шести-семи минут на машине (преимущество детектива, которое он не устанет лелеять). Сколько теперь нужно носить чашек кофе для Руи? Не сосчитать. Остаётся надеяться на милосердие Его Величества Камиширо, что даст отсрочку до зарплаты. Или и вовсе спустит этот просчёт с чужой совести, что очень маловероятно, но от этого не становится невозможным. — Господин Тенма? — Окликает голос рядом. Тсукаса поднимает глаза, сталкиваясь с тёплым, добрым, но к тому же обеспокоенным взглядом одной из работниц. Такая мягкость не может не вызвать отклика в чужом сердце, поэтому детектив спешит подняться, улыбаясь сотруднице в ответ. — Да? Что-то с Персиком? — Несмотря на улыбку, краешки его губ всё равно подрагивают, выдавая всю ту нервотрёпку, которая терзала душу уже ой как долго. — Вы очень вовремя обратились к нам, хочу заметить. Ещё несколько дней, и.. — Девушка вовремя замолкает, прочищая горло, под напуганный взгляд Тсукасы. — Сейчас с ним всё в порядке, но не думаю, что сегодня Персика получится забрать домой. Некоторые лекарственные препараты вам будет тяжело ввести ему вручную, поэтому до завтрашнего дня мы последим за вашим питомцем. Если будут какие-то проблемы, в чём я уж очень сомневаюсь, пёсик у вас замечательный, — прикрывая рот с одной стороны и якобы раскрывая секрет, шепчет медсестра, — мы обязательно сообщим. Переживать вам не о чем. Что-то внутри Тенмы ласково накрывает его беспокойное сердце покрывалом, закрывая от тревог внешнего мира. Он сотню раз благодарит девушку, кланяясь ей почти в ноги, а после пулей выбегает из больницы, заводя машину с громким рёвом для вечерней, почти ночной в восемь-то часов, тишины. Нет времени заезжать домой — будет поправлять всё в уборной или понадеется на спасение от чужого любопытства в темноте зала. Дрожащими пальцами Тсукаса вбивает нужный адрес, перебрасывая свой взгляд время от времени то на монитор с маршрутом, то на растрёпанные волосы в зеркале заднего вида, что когда-то были красиво уложены с хирургической точностью до миллиметра. Благо, принадлежности есть с собой, он точно не оплошает перед напарником. До других людей ладно, главное не посрамить себя перед этим человеком. Возможность ещё будет, даже если Тсукаса всеми силами постарается её избежать.

***

Глаза лихорадочно бегают от кресла к креслу, пока не сталкиваются с лиловой макушкой на крайнем сиденье ряда посередине и свободным рядом. Комок тревоги сцепляется в глотке вязким ощущением, которое Тсукаса спешит сглотнуть, приближаясь к месту, которое было указано на билете. Как, конечно, он надеялся. Угораздило же пропустить всю речь капельдинера, поддакивая и кивая на всё, что он пытался доказать или донести. — Быстро ты, — едва заметно для чужого уха комментирует, благо, Руи, стоит напарнику приблизиться к своему креслу. — Думал, что уже не придёшь. — Не урчи, — отмахивается Тенма, тяжело выдыхая и присаживаясь на своё место. — Я успел к первому действию? Хотя бы к концу. — О, ну разумеется, — нараспев шёпотом тянет Камиширо, подперев левой рукой одностороннюю щёку, всячески избегая прямого столкновения взглядами с товарищем. — Я серьёзно. — Скажи спасибо, что успел к середине второго. Такое произведение, такая постановка, а ты... — Руи наконец поворачивает голову, и в одночасье его, пусть и наигранное, но раздражение исчезает, заменяя собой искреннее беспокойство за товарища, который, к большому удивлению, не особо позаботился о состоянии своих волос. Не успел из-за пробок. — Что-то случилось? Эти резкие перемены Тсукаса всегда ценил больше всего. Стоит Руи завидеть соринку или глубокое тёмное пятно под чужими глазами, так сразу сварливая и обиженная старушка в нём исчезает, возвращая того, кто не давал покоя чужому сердцу. Забота и вопросы... Невероятная и не каждому человеку доступная роскошь. — Да, просто Персик приболел. Надо было отвести его в ветклинику. Дело не пяти минут, как я понял, уже сидя возле кабинета. — Он сжимает правый подлокотник и кривит губы. — Позвонил бы, я бы помог. — Прошу заметить, что на чужой машине постоянно разъезжаю не я, нахлебник. Камиширо тихо усмехается на чужие слова, прикрывая рот, на что получает сигнальный кашель за спиной, который тонко, но уловимо просит закрыть рты и дать насладиться постановкой другим вместо прослушивания чужих выяснений отношений. Тсукаса мнётся на своём кресле, скрещивая пальцы и разместив их на животе, пока язык вяжет, не в силах подобрать нужных строчек. И не только из-за вящего чувства вины перед сидящими в зале, даже если могло показаться, что этот фактор доминирующий. — ..Прости, что задержался. Правда не рассчитал время. С меня американо. — Уже гораздо тише, чем в прошлый раз, но всё ещё уловимо для сидящего рядом. — Нашёл о чём переживать, — перебивает Камиширо, еле-еле махая рукой, якобы в попытке развеять чужие тягостные мысли. — Как будто ты можешь контролировать состояние своего питомца. С Персиком хоть всё хорошо? Если ты задержался в ветклинике, то сейчас уж слишком быстро вернулся. — Да.. Да, всё отлично. Не волнуйся. Он давит из себя искреннюю, полную не скрытой усталости улыбку, но почему-то сейчас Камиширо верит его словам, предпочитая вернуться к постановке. На этот раз Тсукаса следует его примеру. Да, он уже почти забыл сюжет и будет ловить строчки с конца, но почему бы и нет? Есть отличная возможность послушать версию Камиширо и его режиссёрские правки. Если бы не его тяга к криминалистике, точно бы связался бы с шоу-бизнесом. Но что есть, то есть, и остаётся лишь мечтать о постановке на основе Шекспира с режиссурой Руи. Строчки «Гамлета» пролетают по рядам и врезаются в лоб.. Нет, в саму черепную коробку Тенмы, оставаясь там вместе с немым восхищением, подобно яркой звезде, которую так долго пытались сорвать, корчась над небосводом и совершая невозможное только из-за собственной тяги к неизвестному. Сцена с Розенкранцем, Гильденстерном, Полонием — всё это особенно чутко задевает чужие чувства, звонкими колокольчиками отдаваясь под конец. Второе действие завершается, вступает в свой законный час славы третье, а вместе с тем и знаменитый на весь свет монолог «Быть или не быть?» И, признаться, ровно до этого момента и самую малость после душа Тенмы была полна терзаний о том, как же подадут сцену со смертью Клавдия в понимании и адаптации этого режиссёра. Как же Гамлет, движимый местью, вонзит отравленное лезвие рапиры прямо в сердце короля датского? Что сподвигнет его, даже больше актёра, а не героя, на этот отважный шаг, а после — жадный глоток отравленного вина, не желая нести грехи цепью за собой по пятам, оставляя грязные следы? Перед глазами невольно плывут картинки нового дела. Слишком яркие, чтобы забыть, но слишком размытые в контексте, чтобы сделать выводы. Мотив в убийстве Гамлета прост и понятен с первого прочтения на парах, но вот мотив их убийцы... Далёк от мести. Добрый старик, слепо верящий словам Камиширо и супруги убитого, навряд ли мог кому-то испортить жизнь настолько, что это стоит как долгих лет жизни старика, так и судьбы потенциального серийника. Что могло привести человека к тому, чтобы забрать чужую жизнь и свершить самосуд, если на то вообще могут быть причины? Беспокоит ли убийцу содеянное, как Гамлета, или абсолютно нет, как Клавдия? Отнюдь, эти мысли точно не дадут покоя Тсукасе, если он не сдержит их, связывая крепким узлом, поэтому единственное верное решение, которое он может сейчас принять, возвращает взгляд Тенмы на довольно тускло освещённую сцену, заставляя уши вновь напрячь слух ради того, чтобы услышать строчки. И ой как не вовремя он решил вернуться к повествованию постановки. Сцена с Офелией (о, нельзя не выделить чудесное мастерство этой зеленоволосой — довольно нестандартное решение в плане внешности, но, отнюдь, лучше этого Тсукаса пока не видел — актрисы! Её движения, искреннее переживание за драгоценного возлюбленного и почти каждая звучная фраза в диалоге... Тенма готов поклясться, что прекраснее этой актрисы на роли Офелии никого не видел и, возможно, не увидит) и Гамлетом всегда особенно резко и больно давалась детективу, заставляя уголки глаз болезненно покалывать. Так должно быть, так надо.. Но всё равно от осознания безысходности этих глубоко влюблённых людей только больнее год за годом. Странное и явное ощущение рядом не сразу доходит до мозга, заставляя детектива буквально насильно выводить себя из транса. По бедру Тсукасы почти током проходится точечное прикосновение, словно кто-то барабанил пальцем по чужой ноге. Детектив вздрагивает, но оглянуться на соседнее сиденье не решается: и так знает, кто затеял эту наглую игру. Сердце своим ритмом и сбитой мелодией подкатывает к глотке, заставляя раз за разом сглатывать вязкую слюну. Но почему-то сейчас это кажется донельзя правильным, чем-то, что должно быть именно таким. И он ведётся. Кладёт свою руку поверх чужой, проводя большим пальцем мало известные и мало понятные даже для самого Тсукасы узоры. Ведёт их так долго, пока не ловит чужую перевёрнутую кисть, которая сейчас смыкала ладонь Тенмы ласковым, почти не ощутимым прикосновением. Это дарует какое-никакое, но успокоение. Причудливое, почти невероятное спокойствие, которое вряд ли удастся сравнить с чем-то в будущем. И почти минутное забвение, которое лишает дыхания и слуха юношу. Детектив, пересилив себя и надломив какой-то договор с самим собой, поворачивает голову, чтобы хотя бы глазком увидеть то, как со стороны выглядит, как казалось, сосредоточенный на постановке взгляд. Ошибался Тенма в одном. Сосредоточен он не на постановке, а на своём спутнике, разглядывая почти с математической точностью чужое лицо. Странное действие, но стоит их взглядам скреститься, отвести глаза уже не получается, как и повернуть голову обратно. Он пытается, но само тело не слушается, только больше и больше усугубляя эту донельзя ужасную и за малым даже пугающую ситуацию. Пока в кармане брюк Тенмы ярким, для темноты зала уж точно, пятном не расцветает экран мобильного, заставляя хозяина расцепить руку и отвести глаза, почти спасая себя от непоправимого. Он же отключил уведомления, почему.. Ах. Этот вызов детектив бы не смог сбросить, даже если бы очень захотел. Тсукаса бросает немой, почти напуганный взгляд обратно на соседнее сиденье, точно спрашивая разрешения, но его глаза сталкиваются только с полным пониманием и фактически незаметным кивком. Нечто щёлкает — переключатель уверенности, давая Тенме чуть больше мужественности на пути к выходу из зала. Благо, его место было почти с краю, в золотой середине зрительского зала, если судить по ряду, возле которого удобно расположился капельдинер, придерживая шторку для юноши, что всеми силами пытался скрыть свет от мобильного. Хорошо, что звук отключил заранее. Вдох, выдох. Всё будет в полном порядке. — Слушаю Вас, отец. — Тсукаса, ты сейчас сильно занят? — Ни приветствия, ни хотя бы показушной радости в голосе, что часто встречал в своём детстве Тсукаса, выбегая к отцу с новым рисунком. Ничего нового, всё старое, только углубившее свои корни куда-то далеко и глубоко, с чем мириться не хотелось. От этого противоречия и двойного стандарта становилось тошно. Хотелось бросить трубку, удалить или заблокировать контакт, попутно соврав сестре, что отец переехал и желал не видеть ни их, ни работы. Иногда рука тянулась к этому действию, но Тенма слишком слаб, чтобы признать такое даже в своих мыслях. — Я не.. — «занят»? Именно поэтому его взгляд то и дело падает на зал или на капельдинера, который придерживал шторку пальцами, ожидая гостя. Неловко стало уже по-крупному. Дрожь и неприятный контраст охватывает тело, заставляя вздрогнуть под вопросительное мычание по ту сторону провода. Но все тревоги замолкают, стоит ощутить нечто тяжёлое на плече в противоположной стороне от телефона. Там, где раньше зияла пустота, сейчас стоял Камиширо, со всей своей нежностью улыбаясь и медленно кивая, якобы давая одобрение в очередной раз за этот короткий вечер. — Нет, отец, я свободен. У Вас что-то случилось? — Без той хрипотцы, которую ой как было заметно раньше (и недовольное ворчание старшего только подтверждало это), отвечает Тенма, положив руку поверх чужой, которая сейчас аккуратно потирала плечо. Под довольный вздох по ту сторону трубки Тсукаса понимает, что сделал правильный выбор. По крайней мере, ему удалось избежать конфликта с отцом, а вот постановка.. Сердце больно колет, но ничего не поделаешь, придётся выпрашивать мнение у Камиширо после и слепо верить каждому слову. Если, конечно, друг останется досматривать. Сейчас это кажется какой-то красивой сказкой, в которую поверит только глупый. — Чудно, — отрезает отец Тенмы. — За тобой сейчас заедут, так что соизволь кинуть свой адрес или лучше геолокацию. Только не надо мне ничего диктовать. До связи. — До свя.. — Гудки эхом отдаются в несколько растерянном сознании Тсукасы. Ну конечно, чего ещё стоило ожидать от человека, который даже на праздники звонит с горьким тоном, будто не день рождения, а поминки, и натянутой улыбкой, которую слышно даже за километры. Регулярны ли эти звонки? Не смешите. Поступают они только если кто-то или что-то напомнит Тенме-старшему, давая намёки на праздник далеко не чужих по крови людей. Возможно, кто-то из коллег скажет что-то, напоминающее о том, какой сейчас день, или отметка в календаре отзовётся уведомлением на экране смартфона. Тенма глухо смеётся, потирая ладонью, которая раньше накрывала руку Камиширо, лоб. Точно. Руи ведь никуда не ушёл и не испарился в воздухе после слов отца о резкой помощи, если, конечно, помощи, но пока неизвестно с чем. Тсукаса сглатывает ком вины, чутко ощущая даже сейчас ладонь на своём плече. Увесистую, но такую родную. Наверное, это прикосновение не сравнится ни с чем из того, что было раньше между ними. Даже тот утренний инцидент отходит на второй план. Но вслух признать эти мысли не получается — не получится и вовсе, не вызвав вопросов у второй стороны, на которые Тсукаса даже самому себе боится ответить. Руи никуда не ушёл, не испарился, не забил на чувства Тенмы, предпочитая ему постановку. Загадочное нечто звонко даёт о себе знать приятным трепетом в грудной клетке под бьющий по ушам шум крови. — Руи, я.. — Не стоит, — машет головой Камиширо, тепло улыбаясь чужим сомнениям, словно пытаясь выжечь их с чужого сердца своим крайне позитивным настроем, даже если вечер, который планировался в другом положении и компании, приходится перенести. Если не отменить в будущем и вовсе. — Насколько всё плохо, если судить по его голосу? — О.. — Тенма задумчиво с горечью в голосе и некой тоской тянет букву, облокачиваясь спиной на колонну и бездумно, бесцельно направляя свой взгляд в узоры пола, пока рука Руи тихо сползает с плеча детектива. К большому сожалению. Признаться, Тсукаса сейчас смотрит куда угодно, но не в чужие глаза. Слишком стыдно. И, наверное, страшно. — Думаю, где-то восемь из десяти. — Настолько плохо? — Даже передать словами тяжело.. Тенма возводит глаза теперь уже к потолку, чувствуя неприятный жар в краях глаз, из-за чего приходится несколько раз быстро моргнуть, оставляя это ощущение позади. Далеко позади, в куче брошенных чувств и вопросов, которые не требовали скорого решения. О, и размеры этой горы внушительны. Насколько, насколько могут быть. Молчание обретает неловкий оттенок, стоит ниточке диалога завязаться в тугой узел на конце, обрывая шаги к отступлению. Странное ощущение, на самом деле. — Однако, — после короткой паузы продолжает Камиширо, не на секунду не переставая улыбаться и подражая чужой позе, но уже не прикасаясь к другу в попытке успокоить чужую, сравнимую с детской тоской тревогу. Тсукаса не видит — чувствует по голосу, манере и лёгкой хрипотце в чужой речи почти каждое действие. На то они и знакомы.. Почти десятую часть века. — Если он позвонил, дело не терпит отлагательств. И значит, что сильная часть могучего дуэта «WonderTime» получит своё признание от старшего наставника. — Тенма успешно игнорирует «признание» и «сильная часть» в речи Камиширо, лишь сжимая руки в кулаки в попытке сдержать тот порыв эмоций, который просился с губ, дрожью и крупными мурашками разбегаясь по всему телу. Много невысказанного, что по капле собиралось в небольшой кружке, сейчас норовило порвать тонкий пузырёк воды на поверхности у краёв. Но он молчит, чтобы не потерять то терпение, которое было выработано годами упорных тренировок. Не сейчас, не здесь. Не рядом с ним. Возможно, наедине, но не в такой момент. Не когда Тсукаса так уязвим. На то Тенма и часть единого целого, что дело всегда можно придать сомнению и устроить дебаты, решая, кто будет важнее на допросе или сборе показаний, условно разделяя территорию боя, а именно дело, на два флага с буквами «Т» и «Р», вышитыми на ткани. А с отцом так нельзя. В делах этого следователя есть только одно мнение: его и неправильное, неопытное. Тсукаса всегда будет на шаг позади него, даже если сломя голову понесётся к финишной черте и алой ленте. Даже если при нём разрежут эту полосу, ознаменуя победу и конец дистанции на время. «Это лишь формальность, ты явно прибежал позднее меня». И так будет всегда. Даже у гроба Тенмы-среднего. — Эй, — Камиширо едва толкает своим плечом чужое, приводя Тенму в чувства. За что стоит сказать огромное спасибо. Не хотелось бы Тсукасе оставаться наедине со своими тараканами надолго. — Я понимаю, что ты чувствуешь, но постановка никуда не убежит. — Он делает небольшую паузу, словно задумавшись о сказанном. — ..Да, эта убежит, но будут другие. Не первый раз здесь ставят Шекспира, переживать явно не о чём. Мне явно не хочется слышать крики твоего отца за стенкой, если ты проигнорируешь его просьбу. — Отшучивается юноша, качая головой, на что Тенма, пусть и едва слышно, но посмеивается, убирая руки в карманы брюк. — Да, ты прав.. — С хрипотцой выдаёт Тсукаса, наконец-то посмотрев на Руи, словно в последний раз пытался найти причины остаться из-за чужого разочарования. Однако чужие глаза сияют от искренности. И против неё Тсукаса не сможет пойти — это течение слишком сильное. — Спасибо тебе. В следующий раз билеты куплю я, договорились? — Заметано, детектив Тенма! Приберегите зарплату в следующем месяце, уверен, сентябрь порадует нас достойными премьерами! — Он машет двумя пальцами у виска, якобы отдавая честь, на что Тенма искренне улыбается, сбегая по ступеням лестницы. Камиширо почти сразу вернулся в зал: Тсукаса заметил это боковым зрением, пока свет от яркой люстры отразился от чужих очков, бросая блик в глаза, на что Тенма успел зажмуриться. Убийственная машина — эти очки с потрёпанной старой оправой и вековыми линзами. Сняв пиджак и закатав рукава рубашки, Тсукаса обтаптывает весь порог театра, в очередной раз обдумывая, как лучше ему поступить, будто он не отправил адрес отцу несколько минут назад, получив в ответ лишь две галочки и леденящую саму душу пустоту. Если бы он был школьником, который ещё не привык к такому поведению отца, конечно. Всё же Руи поддерживает это решение. Значит, оно верное? Или просто лучшее в этой ситуации? Будет странным вернуться сейчас к постановке под удивлённый и напуганный взгляд товарища? Ответ очевиден. В очередной раз строча своему напарнику сообщение с извинениями, Тсукаса толкает дверь театра, подаваясь за ней вперёд. Тело неприятно вздрагивает, стоит уловить глухой контраст тёплой кожи, что успела пропитаться запахом сцены и театра, с холодным вечерним воздухом, от которого вздрагивала даже ледяная, но твёрдая уверенность Тенмы. Машина будет в течение десяти минут. А значит, пока есть небольшой перерыв для себя перед самой нежеланной встречей для Тенмы. Стоит ветру в очередной раз коснуться вьющихся прядок, как былая уверенность тут же улетает вслед за порывом, заставляя юношу согнуться, обхватив голову руками. Что он вообще делал? Чем думал? А главное, о чём думал? Подколки и шутки про постоянный кофе (что поначалу воспринималось как чистое желание, а не жестокая шутка над доверчивым Тенмой) кажутся детским лепетом. Держал за руку.. Да и кого, чтобы так смущаться? Своего друга, которого знает большую часть своей взрослой жизни? Непозволительно. Поистине непозволительно, даже если.. Хотя кого он обманывает, научным интересом тут и не пахнет. Даже если кто-то и мог списать это на какую-то странную практику. Благо, от мыслей спасает гудок машины, который почти подзывает его к себе, с болью отдаваясь в самом сердце. Быстро же. Вероятно, сообщение отца долго доходило. — Здравствуйте, господин.. — Манеры.. Дотошность всегда была удушливым фактором отца, едва ли он позволял детям обращаться к нему по имени, что уж говорить о ласковом «папа». — Просто Тсукаса, — бросает Тенма, уставившись в мобильник и стараясь всеми силами показать, что интереса диалог с этим мужчиной у него не вызывает. Как жаль, что в полиции работают твердолобые. — Благодарю. Вы знакомы с подробностями дела о новом токийском душителе, Тсукаса? Уже и имя присвоили. Быстро же они забыли о событиях прошлого года. — Я его и веду со своим напарником, — безынтересно кидает Тенма, что-то строча в своём телефоне. Лишь бы этот диалог не продолжался дальше. Терпеть тупость полиции и некоторых сотрудников отца ой как не хотелось, ведь это рушило все планы. — О.. — Водитель заметно замялся, прочищая горло, чтобы вывести ситуацию в более уютную для себя обстановку. — Даичи-сама предполагает, что это ваш гастролёр. Но не решался судить без Вас. «А сказать сам Даичи-сама не хотел?» — звучит в голове Тсукасы, но мысли он не решается озвучить, откладывая в очередной раз нечто к горе нерешённых вопросов. Бороться с течением отца бессмысленно. Признаться, это никогда не имело никакой сути и логики, сколько ни пытайся Тсукаса понять его. Последующая поездка проходит в звенящей тишине, что, кажется, устраивает юношу и мужчину за водительским креслом.

***

— Что вы видите здесь? — Монотонно тянет следователь в возрасте, барабаня большими пальцами по ткани перед карманами брюк. — Есть замечания, стажёр? Тсукаса? — Не соизволил выучить имя своего ученика? Удивительно. — Свежий труп, смерть наступила приблизительно два-четыре часа назад в результате механической асфиксии, — робко бубнит молодой юноша, постукивая по каким-то листам, словно пытаясь обратить внимание старшего на них. — Убитый юноша, приблизительный возраст от 19 до 25 лет. Вероятно, это не самоубийство, слишком нетипичное место. Больше можно будет сказать после вскрытия, — без особого энтузиазма подхватывает Тенма, что-то записывая во взятые с машины листы. — Отлично, почти всё, что нам нужно. Теперь вопрос только к тебе, Тсукаса. — Даичи поворачивается к сыну, строгим и оценивающим взглядом выжидая чего-то, что было известно только ему. — Похоже ли это на вашего душителя? — Тяжело сейчас сказать. Но первичный осмотр говорит мне о том, что убийства не совершены одним и тем же человеком. Другой почерк, который, кажется, пытается подражать известному в медиа убийству, но не более, — с видом самого настоящего профессионала выдаёт Тсукаса, прижимая листы с ручкой к груди. — А если предположить.. — Я озвучил всё, что увидел и понял. Следов от ножевых нет? Нет. Имени мы не знаем, чтобы свести парня к знакомым нашей жертвы. Поэтому нужно дождаться группу, которая скоро прибудет, как Вы и говорили. — На лбу следователя видно пару морщинок, но на это Тсукаса не ведётся — держит своё лицо до конца. — Чудно. Я осмотрю ближайшие точки в лесу, а вы работайте здесь. Если найдёте что-то, запишите, потом скажете группе. Тенма-старший отходит от своего сына в сторону размытой и грязной местами дороги, отдаляясь от двух юношей, один из которых начинал переживать, а второй держал профессиональный вид до конца. Возможно, он и правда не волновался за отца. Верил ему? Отнюдь. Доверял? Того хуже. — Это точно безопасно? — Беспокойно тараторит стажёр, подходя на несколько шагов к учителю. — Сомневаться в решениях следователя — грех, мой непутёвый стажёр. За твои сцены никто тебя по голове не погладит в будущем, — огрызается напоследок Даичи, растворяясь в темноте леса под удивлённый вздох под ухом Тсукасы. А детектив даже бровью не повёл, продолжая изучать место убийства в поиске чего-то, что могло указать на схожесть с предыдущим. Сейчас это даёт даже больше информации, ведь, читая отчёт с места от быков Шираиши-старшего, многое приходилось додумывать до ума. Следов спермы нет, следов ботинок нет даже от жертвы, что уж говорить о третьем лице, какого-то куска ткани нет.. Даже узор на шее совпадает с плетением верёвки. — Давно Вы работаете с Даичи-сама? — Услужливо встревает в чужие мысли стажёр, заглядывая в глаза собеседника. Его тон сейчас напоминает маленького ребёнка, которому с заботой протягивают конфету без пёстрой обёртки, по которой невозможно разузнать всё возможное о вкусе. — В каком плане «работаете»? — Вторит чужому тону Тенма, не скрывая недовольства и раздражения, лишь прикрывая их полупрозрачным платком, а на деле — кислой улыбкой, от которой сердце неприятно ёжилось. По крайней мере, у нормальных людей и новых сотрудников полиции. А стажёр, кажется, ещё глупее, чем оценил его Тсукаса, раз остаётся в той же позе и той же дерзковатой, надменной манере, несмотря на показушно вежливые выражения речи и обращение к ранее незнакомому человеку на «Вы». Он — «свежий» выпускник, тогда как Тсукаса уже четыре года законно отпахал в агентстве, неся на своих плечах горе и радость, дела и переживания. Откуда столько бахвальства и уверенности в себе? Но ни одна из этих мыслей не спешит проскользнуть на лице, пока образ напротив сверлит оценивающий взгляд Тсукасы. Ой как не нравится ему этот показушный вздох и немое объявление войны за звание лучшего коллеги отца. Ему-то ровным счётом ничего не нужно от этого почти студента. Но тот.. Тот идёт ва-банк, не оставляя даже крошки самому себе. — Не каждый сможет понять мысли Даичи-сама. Тем более продолжить его логическую цепочку. Мне показалось, что Вы с ним работали. Как там Вас... — Своей надменностью пытается показаться выше? Так ещё и рукопожатие выпрашивать своей протянутой ладонью... О нет, айкью стажёра только что упало ниже бордовой отметки, ударяя болью по вискам бедного Тенму, которому, дай волю, и он согнётся пополам в приступе истерического смеха, после чего вместе с чёрным пакетом в машине скорой будут колоть дозу какого-то вещества уже детективу. С одной стороны, можно промолчать, согласиться и оставить в покое старые шрамы. А с другой.. — Тсукаса Тенма. Сын Даичи Тенмы. Всё же он подхватывает эту игру. Кидает куда-то далеко за шиворот, сминая ворот, и хорошенько пинает напоследок, протягивая ответно руку новому, отнюдь не самому желанному гостю его резкого, неожиданного воссоединения с отцом. Хотелось бы и дальше показушничать и издеваться над этим новичком, да только его растерянная физиономия заставляет и сердце Тенмы тревожно затрепыхать в груди, останавливаясь в паре сантиметров от чужой ладони. — У Даичи-сама нет детей. — Как видишь, есть. — Вы не шутите? Боюсь, я могу расценить это как попытку нажиться на моей мало-мальской осведомлённости о положении начальника. И будущего партнёра, между прочим. — Сомневаюсь, что он вообще кому-то рассказывал о том, что у него есть дети, — театрально, как кажется и только кажется, выдыхает Тсукаса, поднимая руки параллельно полу и обходя новичка, чтобы встать поближе к трупу и не видеть чужой растерянности, из-за чего сам Тенма начинал сомневаться в себе. Ручка с грудного кармана рубашки щёлкает, пока буквы и цифры с головы приобретают смысл на бумаге под характерный шорох. Зубы закусывают внутреннюю сторону щеки, а язык болтается тяжёлым узлом во рту, как язычок колокольчика, только тяжелее — сравнимо почти со свинцовой глыбой. — И жена.. Была. — Он не останавливается ни на секунду в своих мыслях и заметках, даже если слова даются, без преувеличения, с горькой, глухой болью и ноющей тоской, пусть и давно пережитой. Слова — не громче шёпота. Они и не предназначены для кого-то, кроме пары человек. Точнее, чуть больше, чем пары. Всего на одного. Отцу-то вряд ли есть дело до закопанных в землю. Два метра и два метра, он всё равно остаётся выше. Ох зря. Зря Тсукаса позволил самому себе услужливо ткнуть пальцем в кровоточащую рану, только сильнее разгоняя и без того хлещущую фонтаном кровь, которая пачкала рот, нос, губы.. Всё лицо. Но, похоже, этот комментарий не особо цепляется за чужой слух, на что не особо смышлёный помощник решает промолчать. Оно и хорошо. Так правильно. Так будет лучше. — Знаете, не особо вы и на семью похожи. Не удивлён, что Даичи-сама предпочитает молчать о том, что у него есть дети. — О, стажёр явно отдаёт себе отчёт в том, что только что сказал. Правда ни разу не кривится, даже когда слова трогают самого Тенму за нутро, болезненно оттягивая за резинку и хлопая со всей скоростью после. А вот по сердцу ли — вопрос хороший. «Не особо похожи». «Семья». «Молчать». Как же он всё это ненавидит. Ненавидит каждой клеткой души то, что его путь как-либо связан с фамилией «Тенма» и с именем «Даичи». Но Тсукаса лишь сводит брови к переносице, не реагируя на чужие колкости. Пусть сейчас он и покажется проигравшим в сражении, война всё равно за спиной, и триумфальные лавры явно не в чужих руках. Пусть будет глупцом, но на деле он гораздо выше того, кто хочет пробить себе путь дальше ложью, чинопочитанием и красивой, удобной сказкой. Тошно. Но ничего не сделаешь. Против всей системы не пойдёшь, даже если прямо наставить ей свои рога, готовые к атаке. Подлой, грязной, но атаке.

***

Группа приезжает через минут десять (на удивление, раньше гарантированного), обвязывая периметр клейкой жёлтой лентой с фирменными предупредительными словами (на которые чёрт из два кто-то обратит внимание) и выставляя пластиковые красные с белым знаки на дороге о преграждении пути. Небольшой части дороги, если быть точнее. Но это всё равно не лишает группу недовольных вздохов, проклятий и нескончаемой ругани, где-то спустя полчаса с которых работу всё же считают начатой в полном спокойствии и чистом, пустом от выплеснутой проезжавшими мимо людьми желчи рассудке. Пусть Тенма и почти сразу же поделился с новоприбывшими из отдела отца своими наблюдениями, результатом осмотра и умозаключениями, под колкий, строгий и оценивающий взгляд, впервые за долгое время принадлежащий не отцу, а его гораздо более близкому сыну. «Рабочему» сыну. О, точно, работа же всегда светлее той семьи, на которую, судя по всему, Даичи-сама решился не в трезвом рассудке. Ближе всё равно тот, кто боится пикнуть рядом с рабочим отцом. Тот, кого он променяет через годик, ну максимум два, обучив всем тонкостям криминалистики и следовательского дела. Возможно, в Тсукасе говорит вся та невысказанная годами почти ребяческая обида, злость и слепая ярость, но от этого на душе становится только поганее прежнего, заставляя с хрустом листов сжимать кулаки, когда спины касается неосторожный, пронзающий за тонкую истину взгляд. Но, хвала небесам, если там есть кого за это благодарить, презрение не покидает мысли стажёра, который увлечённо бегал от одной машины до другой, навязываясь к товарищам, а иногда и руководителям. Вроде выпускник, но знаний о полицейской иерархии круглый ноль, кольцом обхватившим глотку уже Тенмы, который в не очередной раз за эту долгую ночь пытается сдержать ругань и колкие комментарии в сторону работы стажёра отца. Возможно, была причина, по которой старший Тенма взял себе этого мальчика. Ну... Для Тсукасы уже мальчика, несмотря на не сильно большую разницу в возрасте. И, отнюдь, причина кроется не в горьком напоминании о былой молодости сына, который мог пойти под горячую руку родителя, подписав рабочий договор. Вероятно, тот, кто не спорит и не отстаивает свою точку зрения, кажется разумнее тех, кто пытается найти истину, а не похвалу к самодержавию свыше. От этого становится тошно, вплоть до бегающих чёрных мошек перед глазами, которые колкой резью отдаются в висках и затылке. Говоря об отце.. Не долго ли он возится с местом преступления? Почти час. Мать его, час, и ни звука, ни писка, ни сообщения. Только шорох травы, хруст сучьев и свист ветра. Такой мелодичный, что от этого ночного саундтрека хотелось бежать так далеко и так быстро, насколько ноги позволят, без оглядки, закрывая уши ладонями и стараясь концентрироваться на бите сердца или шуме крови в ушах, лишь бы заглушить проклятый звон. А он всё громче. Всего пара метров — и схватит Тенму за плечо, поворачивая на себя. Сколько ни пытайся бежать, а проблемы всё равно волной окатят после. Лучше уж быть ужасным сыном, чем непрозорливым следователем, который ничуть не умеет чувствовать проблему и совсем не ориентируется, когда напарникам нужна помощь. Конечно, оставалось надеяться, что отец чуть разумнее, чем предыдущие наставники Тенмы (не один, к большому сожалению), но проверить всё же стоило. И, желательно, с нормальными оперативниками, а не теми, что засыпают с фотоаппаратом в руках. — Коичи, Угетсу? — Он смакует их имена, проговаривая почти по звукам, в надежде угадать хотя бы одно. Под мелодичное мычание упомянутых Тенма указывает на тропинку, которая вела вглубь леса, отвлекая от какого-то занятия обоих. На душе растекается спокойствие — хоть имена смог запомнить, уже хорошо. — Нужно проверить ту территорию. Даичи-сама пошёл туда около часа назад, но никаких вестей не слышно. Парни, опять же, кивают, обступая белоснежный раскладной столик с землёй, кажется. Возможно, ищут следы спермы или ещё чего-то. Уж в работу криминалистов отца Тсукаса не смел лезть, даже если очень и очень хотелось. Не было таких полномочий у него, даже если как старший по званию он получил командование группой до возвращения истинного лидера. Который, наверняка, должен был вернуться, когда заслышал полицейские сирены. Но не вернулся. Ой как всё это не нравится Тенме. Ой как не нравится. Сама судьба словно кричит, что это дело и этот звонок не стоило брать, раз отец со всей своей вежливостью (пусть и отлично сыгранной в присутствии Тсукасы и стажёра) решил покинуть сыновей. Одного — близкого, рабочего и второго — родного по крови, по крайней мере если верить данным с утра. Мало ли что могло измениться за этот вечер. И лучше молчать об изменениях. Больше никогда не заикаться об этом, пока на столе мёртвым грузом свисает дело о возможной серии из.. Удушений руками? Лигатурой в обозримом будущем? Верёвкой? Пока не ясно, слишком мало данных. Возможно, это и вовсе не юноша из их серии? Да и правда, слишком мало прошло, чтобы их гастролёр начал действовать. Наверное. — Эй, Коичи, — окликает шёпотом Тенма, сбавляя шаг, чтобы выровняться по линии товарища. Ныне товарища. Ненадолго. — Каково это — работать с Даичи-сама? — Ну.. — задумчиво тянет криминалист. — Наверное, не так, как с другими руководителями? Он строг и требователен, всегда знает цену себе и своим действиям, не бросится в огонь, не подумав о том, что может сделать с ним пламя.. Отличный лидер, грубо говоря. — Эй, воркующие голубки! — Перейдя на шёпот, тычет пальцем в юношей позади Угетцу, показывая в сторону тени, что едва заметно колыхалась в такт ветру. — Там кто-то есть. Потише будьте. — Шипит на них парень, указывая уже в сторону скомканной в оборванный силуэт чёрной, почти прозрачной ночью тени. — Принято, капитан! — Вторят друг другу парни, едва слышно посмеиваясь, но тени от этого ни горячо, ни холодно. Бывают ли вообще такие высокие люди? Да даже если и бывают, как он попал на территорию, миновав полицию? — Подойдём? — Немые и слегка напуганные кивки головой, пока Тенма выступает вперёд, ведя юношей за собой. Они немо следуют за ним, как обещались, доверяя временному лидеру. Слепо верят Тсукасе, как маленькие котята. Верят и надеются, что не может не вызвать особого трепета в груди. Верят и.. Кровь отливает от головы неясно куда, держать тело ровно не получается: клонит то в одну, то в другую сторону, пока с губ парней, стоящих рядом, срывается лишь тихое: «о, вот как». «Вот как»? Только и всего? Серьёзно? Тсукасу мутит, впервые со времён дебютной, условно, практики в морге или прочей жести. Это не он. Не может быть он. Не должен. Хвалёный детектив Даичи Тенма не попался бы заговорщикам или преступникам так просто, без всякой инициативы и мотивации. Сердце подкатывает к глотке с большим ощутимым усилием для самого Тсукасы, пульсируя и почти до боли растягивая тонкие стенки глотки. Слишком уж тонкие для такого ощущения. Поистине мерзкого и отвратительного, возможно из-за его редкости. Но не в последние две недели. Серия ли это? Разумеется, способ убийства и ход мыслей полиции насчёт преступника мог угадать только гений или он сам. «Гении» идут в маньяки, подражатели — в тарологов или полицию, раскрывая все тонкости другого мира. Но сейчас ответ лежит на блюдечке. Труп? Труп. Теперь два, вдвое больше работы оперативной группе и вдвое больше мороки им потом с.. Со всем по сути. Лидера теперь нет. К огромному ужасу и тревожному спокойствию параллельно у Тенмы на сердце. Но к этому вернуться стоит позже: будет время по-настоящему поностальгировать о нелёгкой судьбе этого юноши. Долг, стыд, страх, ненависть, ярость и ответственность мигом навалились на чужие закалённые плечи, придавливая к полу, намереваясь размозжить голову. Он тянется к стволу дерева, стараясь удержаться хотя бы с опорой на что-то, пока головная боль настойчиво напоминает о себе и о своём существовании. Существовании в целом такого организма, как Тенма Тсукаса, что сейчас успевал лишь прерывисто дышать. Эти вздохи походили на небольшие скачки, почти как американские горки с кучей резких подъёмов и спусков. Должно быть, это шутка? Чистый вымысел, однозначно. Так ведь не бывает. Не должно быть. Не в этой картине мира. Перед ним, подобно севшему маятнику, качалось новое тело, поддаваясь сильным порывам ветра. Возможно, это та подсказка, которую просил Тсукаса, но.. Цена высока. Слишком. Вернуть этот долг ни за что в жизни не выйдет, сколько ни пытайся. Шею новой жертвы сдавливает всё та же верёвка, что и у трупа «мальчишки» в нескольких метрах, — это видно невооружённым взглядом. Кожа погибшего едва заметно тёплая. Возможно, он и не сопротивлялся. Но одно ясно точно: если это не гастролёр, то другой маньяк, его подражатель, за дело которого обязан взяться Тсукаса. У него попросту нет выбора. Это ведь его отец. Даичи, мать его, Тенма. Заслуженный детектив.. И вот такой вот глупый, немыслимый конец его истории?