Алмаз джинна

Эоны обратились в прах, умолк времён прибой,

А он сидит на троне, сжимая камень свой.

И ждёт, пока из бездны, из ночи ледяной,

Хозяин древний явится забрать дар роковой.

  Древний Багдад плавился в собственном зное.   Солнце, подобно раскалённому оку ифрита[1], немигающе взирало с белёсого, выцветшего неба на лабиринт узких улочек, на глинобитные стены домов-дувалов[2] и величественные минареты, что пронзали дрожащее марево. Воздух был густым, тяжёлым, пропитанным ароматами кардамона, жареного мяса, вековой пыли и тысячелетней истории этой древней земли, щедро политой кровью бесчисленных племён и народов.    В этой оглушающей какофонии жизни европейский ресторан «Жорж» казался прохладным и тихим оазисом, островком цивилизации посреди варварского великолепия. Под медленно вращающимися лопастями потолочных вентиляторов, в тихом звоне столового серебра и приглушенных разговорах, за столиком у окна, отгородившись от уличной суеты, сидели двое.   Анна Викторовна Миронова, даже в этом краю добровольного изгнания, сохранила в своём облике отпечаток того неброского, но безошибочного парижского шарма, который невозможно подделать. Лёгкое светлое платье из батиста, тонкие лайковые перчатки, не снятые даже в помещении, и шляпка с вуалью, ныне откинутой назад, говорили о безупречном вкусе. Но главным в ее облике были не наряды. Фарфоровая белизна кожи, столь разительно контрастировавшая с медью лиц местных жителей, высокий, ясный лоб и тонко очерченные губы, в изгибе которых читалась и врождённая чувственность, и упрямство. А над всем этим царили ее глаза - удивительные, огромные, цвета грозового неба, подёрнутые лёгкой, нездешней печалью. Казалось, они отражали не только видимый мир, но и его изнанку, смутные призрачные тени прошлого, что цеплялись за древние камни этого города.   После одной скандальной истории в Париже, привлёкшей нежелательное внимание властей и прессы, путешествие по Османской империи казалось спасительным бегством. Но душа этой удивительной девушки не знала покоя, ибо от себя, как известно, не убежишь.   Напротив Мироновой сидел ее старый друг - Клим Пантелеевич Ардашев. Его точёный профиль, уверенный разворот плеч и безупречный, хоть и по-дорожному простой, европейский костюм выдавали в нем человека дела, привыкшего к точности и логике. Внимательный, проницательный взгляд темных глаз, казалось, мог разглядеть любую фальшь, а модные усы ничуть не скрывали твёрдой линии упрямого рта. Будучи прикомандированным к дипломатической миссии, он находил в этом древнем городе множество развлечений, ведь тяга к приключениям родилась прежде него.   Клим и Анна были давними товарищами. Их странный, но удивительно эффективный союз представлял собой невероятный тандем, где холодный расчёт и дедукция Ардашева становились одним лезвием кинжала, а его второй, невидимой стороной являлась сверхъестественная интуиция Мироновой. И этот обоюдоострый клинок истины помог им распутать не одно безнадёжное дело, поставившее в тупик официальное следствие. - Анна Викторовна, я несказанно рад, что вы все же соблаговолили принять моё приглашение, - заявил Ардашев. - Признаться, я уж было опасался, что жара и пыль Багдада окончательно отвратят вас от изучения местных достопримечательностей.   Миронова невесело улыбнулась, и уголки ее губ лишь на мгновение дрогнули. Она задумчиво коснулась кончиками пальцев прохладного, успевшего запотеть стекла с лимонадом. - Клим Пантелеевич, право, ваша компания куда занимательнее созерцания пыльных стен из окна гостиницы. К тому же, вы обещали поведать нечто любопытное, а вы ведь знаете мою слабость к диковинным преданиям.   Ардашев чуть подался вперёд через стол, и в его глазах сверкнул живой, азартный огонёк. - О, эта история стоит того, чтобы быть рассказанной именно здесь, в сердце древней Месопотамии. По долгу службы мне приходится общаться с самыми разными людьми: от британских археологов, одержимых своими черепками, до местных шейхов и торговцев древностями, хитрых, как лисы, и древних, как ковры, что они продают. И вот на днях я услышал прелюбопытнейшую легенду. Легенду о «Пламени Ашшурбанипала».   При этих словах Анна замерла. Само имя, произнесённое вполголоса, отозвалось в ней странным, едва уловимым гулом, словно кто-то тронул далёкую, натянутую до предела струну в самой ее душе. - Пламя Ашшурбанипала? - переспросила она. - Именно, - кивнул довольный произведённым эффектом Клим Пантелеевич. - Эту странную историю я впервые услышал не здесь, а в древнем Ширазе[3], из уст старого персидского купца, который сам, казалось, не больно-то верил своему рассказу. Он лишь повторил мне то, что слышал в юности от метавшегося в лихорадке умирающего.   Он сделал паузу, отпив кофе. - Полвека назад этот купец, будучи ещё совсем молодым человеком, отправился с торговым караваном вдоль южного берега Персидского залива. Они скупали жемчуг. И вот, наслушавшись рассказов о самоцвете необычайной красоты, персы отважились углубиться в пустыню. Жемчужина эта, как гласила молва, была добыта каким-то отчаянным ныряльщиком и злодейски украдена шейхом, что правил своим диким племенем в самом сердце вечных песков. Найти ее, правда, караванщикам так и не удалось. Зато они наткнулись на раненого турка, умиравшего от голода и жажды. Перед смертью, в бреду, он и поведал им диковинную историю о мёртвом городе из чёрного камня, стоявшем посреди движущихся барханов, о пламенном самоцвете, что алчно сжимает в своих костлявых пальцах истлевший скелет на троне. Турок не посмел забрать камень. Не решился встать лицом к лицу со страшной, непонятной угрозой, что владела теми проклятыми местами. Голод и жажда погнали его прочь, в пустыню, где его и подстрелили бедуины. Каким-то чудом несчастному турку удалось оторваться от преследователей и гнать, что есть сил, пока конь под ним не пал.   Умерший не объяснил, как найти этот город, - продолжал Ардашев, понизив голос. - Но старый перс полагал, что турок шёл туда с северо-запада и мог быть только дезертиром из османской армии, предпринявшим шальную попытку добраться до Залива. Люди из каравана, разумеется, и не помышляли искать в глубине пустыни таинственный город. Купец шёпотом поведал мне, что они бы и не рискнули, ибо на полном серьёзе верили, что речь идёт о неимоверно древнем обиталище зла, о котором вскользь упоминает в своём богохульном фолианте «Некрономикон» безумный араб Абдул Альхазред, о городе мёртвых, отягощённом проклятьем, что старше самого человечества.   Он помолчал, давая словам впитаться в сознание слушательницы. - Смутные легенды окутывают этот город. Арабы называют его Белед-эль-Джинн - Город Демонов. Турки - Кара-Шехр - Чёрный Город. А сам самоцвет, по преданию, принадлежал великому царю, которого античные греки именовали Сарданапалом, а семитские народы - Ашшурбанипалом. Признаться, Анна Викторовна, история эта захватила меня. Я, разумеется, понимаю, что она, скорее всего, является очередной легендой, сочинённой на грезящем Востоке. Однако есть в ней нечто, отчего кровь в жилах бежит быстрее.   Клим Пантелеевич закончил рассказ и откинулся на спинку кресла, с живым интересом наблюдая за реакцией своей подруги. Он ожидал увидеть любопытство, может быть, лёгкую дрожь от жутковатой истории. Но увидел совершенно иное.   Взгляд Анны Викторовны был устремлён куда-то за его плечо, в пыльное, залитое слепящим солнцем окно. Пальцы ее с силой сжали тонкую ножку бокала. Она не просто слушала - она ощущала. История, рассказанная Ардашевым, оживала в ее сознании, обрастала тенями и звуками, которых не было в его словах. - Этот камень… он не просто легенда, Клим Пантелеевич, - прошептала она, и в ее голосе зазвучали те низкие, вибрирующие нотки, что Ардашев научился узнавать и которым, вопреки всей своей логике, давно научился доверять. - Он… он ещё сыграет свою роль. В нашей с вами судьбе.   Ни Анна, поглощённая своим внезапным и страшным видением, ни Клим, заинтригованный ее необычной реакцией, не заметили, как за одним из дальних столиков, в тени массивной колонны, поднялся человек. Это был высокий, статный араб, одетый в добротный, пускай и несколько помятый европейский костюм. Острый, хищный взгляд его черных глаз на мгновение задержался на столе чужеземцев. Его пальцы, до этого методично перебиравшие дешёвые деревянные чётки, замерли, стоило Ардашеву произнести имя «Ашшурбанипал».   Несколько секунд араб стоял неподвижно, словно хищник, почуявший добычу. Затем, бросив на стол несколько монет, он неслышно выскользнул из прохлады ресторана на раскалённые улицы Багдада, мгновенно растворившись в пёстрой, крикливой толпе.

[1]Ифри́т, также эфрит или африт (араб. عفريت‎) - мифическое существо, могущественный демон в арабской и мусульманской мифологии, разновидность джинна. [2]Дувал - глинобитный или булыжный забор, или кирпичная стена дома на Востоке. Дувал возводится вокруг домиков и дворов и в основном распространён в кишлаках и в частной застройке городов. Дувал часто является продолжением стены жилища, выходящей на улицу. В дувалах, как и в обычных заборах, делают калитки, ворота, а иногда и смотровые окошки, закрывающиеся ставнями. Как правило такие заборы превышают рост среднего человека и полностью скрывают внутренний двор от взглядов прохожих [3]Шира́з - город на юге Ирана