Агония Победы

~ Белла       Белла сидела у иллюминатора самолёта и смотрела в серое небо, которое медленно превращалось в мягкую, белую пелену облаков. Прошедшие почти полтора года с момента приезда в Форкс казались нереальными — словно были просто сном, от которого она наконец проснулась.       Только вот пробуждение оказалось пустым и холодным.       Она потеряла всё.       Эдвард ушёл, выбрав Викторию — женщину, которая заняла тело той, кто когда-то хотела её смерти.       Джейкоб признался, что запечатлелся на другой девушке, и тем самым оборвал последнюю нить, связывавшую Беллу с прошлым.       Теперь вокруг остались лишь обломки — память о любви, дружбе и бесконечная боль, к которой она уже почти привыкла за последние недели.       — Беллс, — в её воспоминании голос Джейкоба дрогнул, хотя он и пытался говорить уверенно. — Я знаю, ты злишься… Это моя вина. Но стая всё равно будет тебя защищать. Даже если ты решишь оборвать с нами связь.       Белла тогда посмотрела на него, на знакомую улыбку, которая уже не грела так, как раньше, и ответила:       — Джейкоб, не нужно. Я не хочу, чтобы из-за меня кто-то пострадал.       — Это не обсуждается, — он опустил глаза, сжав кулаки. — Ты была частью нашей жизни.       — Ты больше не должен так заботиться обо мне, — тихо сказала Белла, чувствуя, как в груди снова поднимается тяжесть. — У тебя теперь есть та, кому принадлежит каждая частичка тебя.       Он поднял взгляд, в котором было глубокое, искреннее сожаление.       — Да, но это не отменяет того, что ты мне тоже дорога. Просто… по-другому.       Она кивнула, принимая его слова.       — Спасибо, Джейк, — наконец прошептала Свон. — За всё.       Он грустно усмехнулся.       — Береги себя, Беллс. Пожалуйста, помни — мы рядом. Всегда.       Сейчас ей казалось, что сердце просто устало. Оно больше не рвалось ни к кому, не пыталось оправдать, не просило ещё одного шанса.       Всё, чего она хотела сейчас — тишины. Простого, человеческого покоя.       Разговор с отцом тоже дался нелегко. Ей было трудно признаться, что хочет уехать, что больше не может оставаться в Форксе, где всё напоминает о потерянном.       Чарли долго молчал, пытаясь скрыть тревогу за спокойствием. Но, как и всегда, он понял её без лишних слов. Просто кивнул и сказал, что поддержит любое её решение.       И в тот момент Белла почувствовала — отец действительно отпускает её, как умеет: тихо, без упрёков, с любовью.       Джексонвилл был спасением. Там её ждали яркое солнце и мама. Белла понимала, что это бегство, но ей было всё равно. Она не могла больше дышать тем местом, где каждое дерево, каждая улица напоминали о её потерях.       Она даже договорилась с Элис — позже Каллены обратят её. Это должно было случиться. Вольтури ждали, и Белла знала, что от судьбы не уйти. Но пока у неё оставалось время. Несколько лет, может быть, чуть больше — отрезок между прошлым и вечностью.       Эти годы она хотела прожить как человек. Без сверхъестественного страха, без боли, без безумной любви, которая сожгла её. Хотела понять — кто она без Эдварда, без Джейкоба, без всего, что делало её частью чужих миров.       Самолёт мягко качнулся, и где-то за горизонтом показалась тонкая линия солнца. Белла смотрела на неё и впервые за долгое время не чувствовала желания закрыть глаза.       Да, она потеряла всё. Но, может быть, именно в этом и был смысл — начать заново, с нуля, без прошлого, без обещаний.       Найти себя. Пусть даже в тишине, пусть даже в одиночестве.       И в этой мысли было что-то похожее на надежду.

***

~ Виктория       Последние недели были похожи на рай.       После всей боли, страха и путаницы, когда обрывки моей прошлой жизни всплывали в сознании, я наконец начала приходить в себя.       Всё внутри медленно выравнивалось — словно после бури наступило тихое утро.       Эдвард всё время был рядом со мной: терпеливый, внимательный, беспредельно нежный. Его присутствие стало для меня якорем в новой реальности, где прошлое становилось лишь тенью, которая уже не могла причинить вред.       Каждый его взгляд, каждое прикосновение возвращали мне ощущение реальности. Он будто собирал меня по кусочкам, не торопясь, с любовью.       Я начала забывать боль воспоминаний о своей смерти — о том, как огонь прожигал кости, как исчезало сознание. Эти картины перестали преследовать меня.       Теперь вместо них были его глаза, его руки, его голос.       Эдвард говорил, что видит в моих глазах покой, и я верила ему, потому что чувствовала то же самое.       Мне казалось, что именно так и выглядит счастье — тихое, без резких граней, будто прозрачная вода, в которую можно погрузиться без страха.       И вот, в один из таких дней, когда всё казалось таким светлым и хрупким, Эдвард рассказал мне, что Белла собиралась поехать в Италию — к Вольтури, но Каллены и оборотни успели её остановить и предотвратить возможные страшные последствия.       Телепат рассказывал всё спокойно и тихо, он даже с радостью добавил, что Свон решила еще немного побыть человеком, что она пытается начать новую жизнь.       И Элис видела — всё будет хорошо.       Я же слушала, кивая, но с каждой секундой внутри становилось всё холоднее.       Что-то щёлкнуло.       Не громко, но внезапно — тихий, ледяной треск под рёбрами, будто тонкий кусочек льда в сердце дал трещину.       С того момента, как я очнулась в этом мире, я почти не знала страха. Он был мне чужд.       Я знала жажду, ярость, ревность, даже неистовую боль — но не страх.       А теперь он пришёл. Настоящий, живой, первобытный страх. От осознания того, что я могла потерять Эдварда. Не просто возлюбленного — мой смысл, мою судьбу.       И именно в этот миг, когда страх разверзся внутри, как пропасть, что-то глубоко спрятанное отозвалось: вспышкой, яростным шёпотом, невыносимой болью.       Как будто чужая память прорвала стену между мирами.       Я вдруг ощутила то же, что когда-то чувствовала она — та, прежняя Виктория. Тот же страх утраты, такой же леденящий ужас, что всё, ради чего существуешь, может исчезнуть.       И тогда чужие воспоминания начали оживать во мне, словно тело само узнало боль, которая уже когда-то была прожита.       Осознание настигло меня так резко, что Эдвард не успел подойти. Он замер в другом конце комнаты, настороженный, читал мой разум и уже видел то, что я ещё не успела осмыслить сама.       Всё тело охватило странное онемение. На мгновение я перестала понимать, где кончаюсь я и где начинается кто-то другой.       И тогда вспышкой пришло воспоминание. Не моё. Чужое.       Я стояла в тёмной комнате, передо мной — седая темнокожая женщина. На столе между нами — чаша.       Непонятные травы, кровь и нечто белое, похожее на мелкие кости. Запах горечи и смерти заполнял воздух.       Я знаю, что никогда не делала этого. Никогда не была в том помещении и не добавляла свой яд в непонятное варево.       Это была она. Другая Виктория.       Она не отводила застывший взгляд от женщины напротив.       Старуха издавала странные, низкие звуки — смесь рычания и песнопения, которые заставляли вибрировать воздух.       Когда же всё стихло, она подняла взгляд на вампиршу и хрипло произнесла:       — Назад дороги не будет, δαίμων. Ты пьёшь, и твоя душа горит.       — А тот, кто будет после меня? — желая еще раз убедиться, спросила Виктория.       — Будет жить, пока не разрушится оболочка, тело. Оно не её. Я не знаю, сколько оно продержится.       Другая Виктория улыбнулась ужасающе спокойно и удовлетворённо.       — Хорошо, — сказала она, — если ты не знаешь, то и Каллен не узнает. Пусть живёт с осознанием, что может потерять её в любую секунду. Этого достаточно.       Старуха молча протянула ей чашу. Виктория без раздумий и страха приняла и выпила странную жидкость.       Огонь мгновенно вспыхнул у неё внутри. Каждый нерв, каждая клетка горели, будто пламя вытягивало душу наружу.       Виктория закричала, и не только от боли, но и ликования.       — Когда очнёшься, иди к воде. Душе нужна будет гладь, чтобы скользить по границе миров. Останешься там, и она придёт.       После этих слов больше ничего нельзя было разобрать.       Я видела эти воспоминания в своей голове и невольно сравнивала ощущения от того, когда горело моё человеческое тело и её душа, той Виктории. Почти одинаково. Только ей было хуже.       Но если я страдала и молилась о том, чтобы пытка закончилась, то она…       Другая Виктория благословляла каждую секунду своей агонии. Она почти наслаждалась, понимая, что у неё получилось, что она победила.       Я вынырнула из воспоминания с криком. Перед глазами всё ещё стоял её образ — та, прежняя Виктория: счастливая, ослеплённая своей местью и успехом.       Эдвард стоял уже рядом. Его лицо было бледнее обычного, взгляд — растерянный и ужасно напуганный.       Я впервые видела, как у него дрожат руки.       Каллен медленно, очень медленно подошёл ко мне ближе и стиснул в объятиях так сильно, что моя кожа почти треснула. Слишком крепко.       — Она не знала, — прошептал Эдвард, в его голосе слышался надлом. — Она не знала, что ты выглядела в прошлой жизни почти точно, как она. Это твоё тело, любимая. Оно твоё. Ты настоящая. Ты со мной навсегда.       Но Эдвард не был уверен в том, что говорил. Он хотел в это верить, убеждал себя и меня, но не мог побороть сомнения в голосе.       Я обнимала его в ответ и прижималась крепче, боясь, что это может быть в последний раз.       Да, моё тело в той жизни выглядело так же, но оно было человеческим. И это было в другом мире.       Здесь всё иначе. Возможно, внешне я и считала эту оболочку своей, но ведь она не была моей.       Я — смесь чужой воли и боли. Но тело… оболочка… оно не было моим по-настоящему.       Каллен вдруг отстранился. Его глаза горели отчаянием, но я видела в них и решимость.       — Не думай об этом, не думай, — Эдвард провёл рукой по моим волосам, наклонился и поцеловал, — мы об этом забудем. Иначе нас отравят эти мысли, — он говорил с горечью, но твёрдо и почти уверенно, — мы будем жить так, будто у нас впереди вечность. Мы поженимся, я покажу тебе мир, и мы насладимся каждой секундой, проведённой вместе. Хорошо?       Я кивнула.       — Да. Я и ты, Эдвард, навсегда.       Я сделаю, как он сказал, забуду про неё, про ту Викторию, что отдала душу ради мести.       Теперь есть только мы. Я и Эдвард.       Наша любовь и наша вечность — даже если она построена на чужой агонии.