Замечательно выходит

Блядский вырез. Антон гипнотизирует его весь вечер и вроде бы должен был уже привыкнуть, смириться, вздёрнуться на петле из виднеющихся даже отсюда родинок — нужное подчеркнуть (видимо, так же, как Арсений подчёркивает свою охуенность шёлковыми рубашками и узкими брюками). Да что там вечер — за год, даже больше, можно было бы уже перестать заливать слюной пол при каждом взгляде на своего мужика, но нет, он смотрит и словно впервые осознаёт его великолепие, а кулон на бесстыдно оголённой груди маятником бьётся внутри головы — бом, бом, бом, и на каждом ударе Антон падает всё ниже и ниже в пучину поклонения и желания. Арсений ещё то сгибается от смеха, на секунду демонстрируя голый торс до самого пупка, то отклоняется назад, то дышит так глубоко — существует вообще кинк на дыхание? Их есть у него — что ткань натягивается, а Антон слышит воображаемый треск и цокот и так скромного количества пуговиц по паркету — почему-то они прыгают в ритме той странной песни на французском, которую Арс напевал утром. Или это его выдержка торопится унести ноги? Есть вообще какой-то срок годности у способности Арсения лишать его самообладания? Или тут вечная подписка, особенно если он в рубашке? С того самого дня, как Арсений пришёл работать на их канал и лёгким па (ха) вскружил головы всему техническому персоналу, шишкам в управлении и будущим коллегам, включая не ожидавшего этого Антона Шампура? Он же видел его голым, в конце концов, почему какая-то одежда такое с ним делает? Хотя он понимает, что дело совсем не в ней, а в том, кто её надевает, пусть конкретная деталь гардероба и держится в Антоновом топе все последние месяцы. Он любит рубашки на Арсении: классические, строгие, пляжные, накинутые сверху на футболку, домашние, роскошно-праздничные — все. Тоже с первого дня. Ещё не любил самого Арсения, а рубашки уже пели ангельскими голосами что-то вроде: «Аллилуйя, аллилуйя, мы сейчас на боге всуе». Потому что в обеденный перерыв он выплеснул на очаровательного новенького ведущего чашку с остывшим кофе, превратив белоснежную рубашку того в грязное безобразие, которым даже пол стыдно вытирать. Арсений тогда заметно расстроился, хотя и заверял бормочущего извинения Антона, что ничего страшного не произошло. Антон верил его убедительному лицу, но ещё чётче слышал в его запахе неправильные нотки — неловкость, досада, печаль, и огорчался сам, потому что совсем не такое первое впечатление хотел произвести — криворукого шеф-повара, который от неожиданности ещё и принялся витиевато материться. В попытке исправить ситуацию он притащил свою запасную рубашку и, увидев Арсения в ней, пропал. Она была ему велика и скорее прятала, чем подчёркивала фигуру, но Арсений выглядел в ней невыносимо трогательным, хрупким и до безумия желанным. Па его смущённо поблагодарил, рубашку потом постирал и вернул, но Антон всё равно чувствовал от ткани его запах — шоколадный бисквит с пропиткой из коньяка и щепоткой пряностей, поэтому носить сам её больше не смог: она висела в его шкафу, обёрнутая в чехол, как величайшая драгоценность начинающего фетишиста. Было стыдно, но не так, как в тот вечер, когда Арсений, уже живший с ним, нашёл её, слишком быстро сложил два и два, но вместо осуждения почему-то умилился настолько сильно, что зацеловал его до распухших губ, а потом надел эту рубашку и отсосал так, что Антон забыл своё имя и любые намёки на стыд. Вскоре после первого рубашечного инцидента, как классифицировал это Антон у себя в голове, он узрел, в чём именно Па ведёт своё шоу, и пропал ещё раз. Теперь уже окончательно — не поминайте лихом, поминайте озабоченным чёртом. Никто и ничто, виденное им раньше, не могло сравниться с этими вырезами и изгибами, шёлком и атласом, блеском и лёгкостью сильного и красивого Арсения. Он гипнотизировал грацией, покорял изяществом, сводил с ума откровенностью на грани фола. Даже вспотевший, лохматый и тяжело дышащий после мотора он выглядел так, что хотелось сложить к его длинным стройным ногам все сокровища мира и надеяться, что среди них он заметит одного скромного высокого Антона и одарит своей улыбкой, а пах ещё лучше. Антон обожал его запах и, словно ищейка, мог учуять его всегда и везде. Он с лёгкостью отыскивал Арсения в толпе и хитросплетениях коридоров, знал о его приходе ещё до того, как тот переступал порог офиса, а если и потратил несколько вечеров на попытку испечь бисквит, который бы пах хотя бы похоже, то никто всё равно ничего не докажет. Тем более, что все попытки провалились: чувствительный Антонов нос забраковал каждый из вариантов. Запах Арсения был уникальным. Впрочем, как и сам Арсений. Он понравился ему весь, целиком. Слишком быстро и слишком сильно, но это не могло тревожить — не тогда, когда Арсений, сияющий и прекрасный, ходил одними с ним коридорами, улыбался при встрече, шутил и довольно щурился, если Антона разматывало с его каламбуров, а такое происходило в десяти случаях из десяти. Не просто человек — вспышка, которая ворвалась в застоявшийся, словно вода в пруду, мир их канала и встряхнула его от основания до птичьего домика на крыше. Антон, может быть, и впечатлился больше всех, но равнодушным не смог остаться вообще никто. На первом же корпоративе Арсений, пройдя сквозь толпу скучающих коллег и схватив безалкогольный коктейль с кокетливым зонтиком, провозгласил: — Время устроить вечеринку! И он устроил. Челюсть с пола поднимал даже Огуревич — на удивление, не вставную, а Антону всю неделю снились эротические сны, после которых ему хватало пары движений руки, чтобы кончить. Это в тридцать четыре года! Подобного с ним не случалось даже в шестнадцать и в гон — как по отдельности, так и вместе. А ведь Арсений не снял с себя даже носка. Он мог обсуждать нечто абсолютно повседневное, а потом с совершенно невинным, практически ангельским, видом сказать что-то такое, от чего кровь вскипала за секунду, и перевернуть всё так, что ты оставался с полным ощущением того, что неудовлетворённый маньяк тут только ты, а он просто искренне интересовался ответом. Например, когда он узнал, какая у Антона фамилия, то спросил: — Значит, любите насаживать? Пока Антон транслировал немой ахуй, Арсений успел звонко рассмеяться и с видом умудрённого жизнью человека, объясняющего прописные истины ребёнку, добавить: — Говорю, с мясом умеете обращаться? Шашлыки, наверное, ваше коронное блюдо? Я так и не научился, хотя посмотрел уже около сотни обучающих роликов. Мясо каждый раз то сухое, то уже в угольках, и к мангалу меня больше не пускают, увы. Хотя мне всё ещё кажется, что я просто не отыскал свой рецепт. В другой раз, наблюдая за тем, как Антон, не вставая с дивана, пританцовывает под попавшуюся в тиктоке электронщину, Арсений выдал: — Как хорошо вы, наверное, жарите… стейки. Сидящий недалеко от них Шастумник подавился своим пижонским английским чаем, забрызгав стол и проходящего мимо Диброва, вжал голову в плечи, когда суровый взгляд того остановился на нём, а Антон посмотрел в весёлые голубые глаза, жадно впитывающие его реакцию, и медленно, специально понизив голос, подтвердил: — Да, я жарю просто отменно. Могу как-нибудь и вас… позвать на мастер-класс, — и с удовольствием заметил, как у Арсения заблестели глаза. Это в первый раз Антон не словился от неожиданности, а дальше в эту игру играли уже двое. Арсению нравилось называть его на «вы» или по имени-отчеству и дразнить, а Антону очень нравился Арсений, поэтому он каждый раз подхватывал любые его разгоны и искренне наслаждался как процессом, так и результатом. Па явно выделял его среди всех, а большего Антону для начала и не нужно было. Шутки про хуи? Дайте две. Двусмысленности в обёртке обычной беседы? Согласен. Словно невзначай уложенная Антону на грудь рука, которая выводит по ней узоры, пока её хозяин расспрашивает о любимых блюдах и довольно ухмыляется на всё ускоряющееся сердцебиение? Тоже пойдёт. Они и встречаться начали после одной такой провокации. Антон как сейчас помнит бесстыжие голубые глаза, усилившийся запах и мурашки, забегавшие по коже, когда Арсений подошёл очень близко, посмотрел снизу вверх и спросил: — Антон Андреевич, вы поможете мне с текущими задачами? Антон коллеге помог. Сначала — в запертой гримёрке, где перегнул несопротивляющегося Арсения через спинку дивана, стянул узкие брюки, под которыми не оказалось белья, и вылизал его со всех сторон. Потом — у себя дома, где Арсений, уже не сдерживаясь, стонал на его пальцах, потом — на члене, после этого — в ванной, пока Антон стоял на коленях и отсасывал ему так старательно, что Арсений мог только скулить и хвататься дрожащими пальцами за его волосы. Он уснул, едва его голова коснулась подушки, а Антон, любуясь расслабленным лицом, самодовольно подумал о том, что по текущим задачам Арсения он теперь специалист. Он ждал, что утром будет неловко, или странно, или Арсений уйдёт, сказав что-то вроде: «Спасибо, классно потрахались», но Па, только открыв глаза, закинул на него ногу, поцеловал в нос и остался навсегда. С того первого совместного утра рубашечная мания вышла на новый уровень, ведь оказалось, что Арсений в Антоновых рубашках — это криптонит не разового действия. Они были ему велики и то и дело то с плеча спадали, то ключицы открывали, то так красиво окружали бёдра, что Антон каждый раз зажимал его там, где это грешное видение попадалось ему на глаза, не в силах перебороть желание как минимум сжать его, обнять всем собой, а как максимум — довести до умоляющего «Анто-о-он». Арсений очень быстро понял, в чём конкретно дело, и повадился таскать его рубашки не только дома, но и на работу, и каждый такой раз Антон переживал не иначе, как чудом. Ну и жадными, украденными касаниями в перерывах, от которых сердце заходилось, а член вставал, словно ему снова семнадцать. И ладно бы дело было лишь в физическом притяжении, пусть даже и не просто альфы и омеги, а двух очень понравившихся друг другу людей. С таким Антон был хорошо знаком: не всегда ему поддавался, потому что люди всё-таки слишком часто его бесили, но эта дорога не таила сюрпризов и не касалась сердца. С Арсением же сразу стало понятно, что речь о большем. Он покорил его не только внешностью, но и острым умом, непередаваемым чувством юмора и хаотичной энергией, щедро расплёскивающейся во все стороны. Он не вписывался ни в какие рамки и категории, на хую вертел ожидания общества от омег и танцоров, мог вести себя, как высокомерный засранец, но за его провокационными вырезами пряталось огромное и доброе сердце. Антон не раз и не два замечал, как Арсений поддерживал волнующегося Научпопова в перерывах, как помогал гостям, которые стеснялись танцевать перед камерами, как советовал Огуревичу мазь для спины, а Шепсу — малоизвестный магазинчик со всякой обрядовой лабудой высшего качества. Однажды он и вовсе увидел, как Шастумник, этот вышколенный робот, на лице которого всегда было лишь одно выражение скучающего превосходства, сведя брови что-то эмоционально и торопливо Арсению рассказывал, а тот понимающе кивал и явно говорил что-то подбадривающее. К нему тянулись все, привлечённые как яркой внешностью, так и внутренним светом, и то, что Арсений выбрал именно его, до сих пор казалось Антону какой-то сбывшейся мечтой. Они не афишировали свои отношения, как-то вмиг сойдясь на том, что незачем. Иногда Антону казалось, что некоторые и так всё знают. Шепс, например, видя их вдвоём, всегда как-то загадочно улыбался, но, возможно, дело было в сигналах из космоса или в чём он там искал своё вдохновение. Впрочем, не то чтобы Антон был очень внимателен к кому-то, кто не Арсений Па, поэтому он просто предпочитал думать, что другие ничего не замечают, и большую часть времени его это устраивало. И лишь иногда, обычно в преддверии гона, ему хотелось, чтобы все знали. Он никогда не был собственником, несмотря на предполагавшую это натуру альфы, но в случае с Арсением порой действительно хотелось всего этого стереотипного и не очень — схватить, закинуть на плечо, утащить в пещеру и залюбить по всем сценариям, а потом обнимать, нежить и никуда не отпускать. Ещё хотелось поставить ему свою метку — не как клеймо, а как символ особой связи и защиту от чужого излишнего внимания. Особенно сильно этого хотелось в течки Арса, когда тот засыпал, обессиленный, и так доверчиво прижимался, что в груди что-то тонко звенело. Или когда он впервые пустил в своё гнездо. Или когда испёк Антону торт на День рождения — это Арсений-то, который сжигал даже простую яичницу и воспринимал духовку как корабль с другой планеты. Он тогда провёл весь выходной на кухне, и Антон, честно говоря, был бы счастлив, даже если бы у него в итоге ничего не получилось, потому что подобное стремление уже было дороже любого подарка, а если вспомнить, как Антон ещё в самом начале их общения мимоходом обмолвился о том, что последний раз кто-то лично пёк ему торт ещё в детстве, то всё становилось ещё более сентиментальным. Торт тогда удался на славу, а Антон захотел провести с Арсением все будущие Дни рождения, обычные ночи и каждую секунду жизни в принципе. Сейчас ему хочется чего-то более конкретного и земного с рейтингом выше среднего, ведь Арсений смеётся, откидывая голову назад и демонстрируя горло — Антон сглатывает, а после замечает то, чего не видел раньше: в правом ухе у него блестит серёжка, повторяющая рисунок перстня на Антоновой правой руке. Антон смотрит, не до конца понимая то, что видит, и в то же время позволяя волне обожания затопить себя целиком. Когда они уезжали из дома, серёжки точно не было, потому что Антон целовал его в шею уже в машине и пропустить такое не мог. Значит, Арсений привёз её с собой и втихаря надел, чтобы в совершенно рандомный момент вечера Антон заметил и точно не остался равнодушным. Арс, кажется, что-то чувствует, потому что переводит свой взгляд на него и поднимает брови. Антон касается пальцами мочки своего правого уха и с удовольствием замечает, как Арсений слегка краснеет. Это тоже стало открытием — раскованный, смелый Арсений, который шутит про хуи чаще, чем дышит, оказывается, очень легко смущается от нежности и искренности. Даже безобидное «малыш», сказанное правильным тоном, давало реакцию в разы мощнее, чем их грязные разговорчики в постели, а «хороший» расслабляло Арсения лучше любого массажа. Антон этими знаниями бессовестно пользовался, потому что нежить Арсения — это второе его любимое занятие, сразу после «любить Арсения». Сейчас же ему просто необходимо залюбить его до изнеможения и чуточку больше — он чувствует, как напряжение скручивает низ живота и, распавшись на искры, подогревает его кровь. Антон вопросительно кивает на выход, на что Арсений недвусмысленно тычет языком в щёку и демонстративно потягивается, заставляя рубашку снова оголить живот. Антон против воли облизывает губы, почти чувствуя эту нежную кожу на вкус, и, видимо, выглядит достаточно нуждающимся, потому что Арсений перестаёт его мучить и, попрощавшись с Научпоповым и всеми рядом стоящими людьми, начинает неторопливо продвигаться к выходу. Антон даёт ему время, которого как раз хватает, чтобы допить своё безалкогольное пиво — гадость, если честно, — и идёт следом. В коридорах заметно тише и темнее после ярко освещённого зала и гремящей из колонок музыки. По пути к лифтам он представляет, как тесная кабина оставит их вдвоём, вдали от чужих запахов и голосов, и хотя ничего нельзя будет делать, лишь смотреть друг на друга, эти секунды будут только их. Антон так увлекается представлением этой картинки, что едва не врезается в какую-то парочку за поворотом, лишь в последний момент успевая заметить чью-то ногу. Избежав столкновения, он бросает на них недовольный взгляд, но тут же замирает, не в силах поверить в то, что видит. Это даже развеивает туман предвкушения в его голове: распластанный по стене Дибров со съехавшим на бок галстуком и без очков, который дрожащими руками хватается за плечи вжимающего его в эту стену Шастумника. Тот его явно пытается сожрать, судя по напору, и это настолько неожиданное зрелище, что Антон не может сдвинуться с места, пялясь на них и слушая, о, боги, жалобные стоны Диброва, пока подошедший Арсений не хватает его за руку и не уводит прочь. Антон послушно шагает за ним, но перед глазами всё ещё стоит шокирующее зрелище, и он пытается как-то выразить переполняющие его эмоции: — Они… — Наконец-то признали свои чувства? У Антона глаза лезут на лоб от такой информации, и он снова останавливается. — Что? — А что? Арсений выглядит невозмутимым, пока Антон пытается уместить новые знания в привычную картину мира. Шастумник и Дибров? Вместе? Как такое могло произойти? — Что дальше? Секретов засосёт Шепса? — бормочет он скорее для себя, но Арсений отвечает: — Уже. — Что? Антон не понимает, шутит Арсений или говорит всерьёз, но тут он проводит кончиками пальцев по его запястью, и его сразу же переключает. Какая разница, кто там и чем занимается, если рядом так ярко пахнет Арсений и хочет его. Веди, куда хочешь, моя танцующая путеводная звезда. В лифте они и правда соблюдают дистанцию, потому что камера наверху подмигивает им красным огоньком. С другой стороны, ни один человек, увидевший их стоящими на расстоянии в несколько сантиметров, не смог бы ошибиться и принять их за просто коллег. Глаза Арсения горят поистине дьявольским светом, и Антон прикусывает свою нижнюю губу, чтобы сдержаться и не вжать его в стену, не впиться в этот невозможный рот жадным и голодным поцелуем, чтобы языки так жарко сплелись, что разделить их было бы невозможно, а вкусный запах его возбуждения наполнил лёгкие и полностью вытеснил кислород. Арсений бы прижимался тесно-тесно и в какой-то момент почти оседлал его выставленное бедро, чтобы схватиться за плечи и тереться, тереться, тереться, и за пару секунд до оргазма Антон бы сжал его ягодицы и начал сам управлять его телом, и Арсений бы забился в наслаждении, а Антон бы сцеловал с его губ каждый микрозвук и шёпот стона и не отпускал бы, пока тот не расслабится полностью. Антон чувствует, что его член уже стоит. Судя по затрепетавшим крыльям носа Арсения, тот тоже всё отчётливо услышал. Его внимательный взгляд скользит по лицу, впитывая его наверняка очень голодное выражение, и Антон уже протягивает руку вперёд, чтобы сделать хоть что-то, как лифт с мелодичным «дзынь» останавливается и любезно распахивает створки, предлагая выйти в полумрак подземной стоянки. Несколько секунд они оба не шевелятся, и Антон не знает, о чём он молится больше — о том, чтобы Арсений отошёл первым, потому что сам он не сможет, или о том, чтобы он прижался и позволил им обоим погрузиться в наваждение. Арсений всё-таки делает шаг назад, и звук, который вырывается из Антона, слишком сильно похож на грустный скулёж, но ему за него не стыдно. Арсений улыбается ему понимающе и польщённо в равной степени и обходит его сбоку, чтобы направиться к машине. Антон дышит пару секунд, игнорируя предупреждающее пищание лифта, и идёт следом. Прохладный воздух паркинга немного остужает его разгорячённые мысли и тело, но стоит им с Арсением оказаться внутри машины, как возбуждение накрывает снова, потому что ограниченное пространство салона и так пропитано их общим запахом, а сейчас, когда они оба заведены, хватит одной искры, чтобы всё вспыхнуло. Поэтому Антон не касается Арсения, как бы ни хотелось хотя бы привычно положить руку на бедро, ведь стоит дотронуться лишь кончиком пальца — и они никуда не поедут. Однажды такое уже случалось, и это было очень горячо, но сегодня у него есть конкретные планы. Ему хочется залюбить Арсения полностью, а не торопливо снять напряжение. Поэтому остаются лишь взгляды — открытые, жадные и полные самых смелых обещаний. Антон опускает окна, что помогает мало, и концентрируется на дороге, что работает уже лучше, ведь с безопасностью не шутят. Арсений же, поёрзав на кожаном сиденье, решает, видимо, развлекать себя рифмоплётством. — Эй, товарищ бедокур, насади на свой шампур. Антон бы с удовольствием, но машина сама не доедет. — Ах, Антон забыл гондон, плёнкой обмотался — с сексом обломался. Остроумно. Но, кстати, держать возбуждение под контролем помогает, потому что Антон теперь представляет замотанный в несколько слоёв пищевой плёнки член, скукоженный и напоминающий деформированную сосиску (или колбасу?), и даже усмехается. Арсений стреляет в его сторону явно осуждающим взглядом и продолжает: — Вот Шампур тянет за руль, а ведь мог бы за мой… — Арс. — Да? — Пизда. — Какая пизда, Антон Андреевич, окститесь. Только жопные сексы в этом салоне. — Если я сейчас остановлю машину, то жопные сексы точно случатся. Только потом не жалуйся на затёкшие ноги и спину, как в прошлый раз. Арсений замолкает, но Антон готов спорить, что как угроза его слова восприняты не были. Скорее всего, он выбирает, взвешивая все за и против каждого варианта. Антон почти уверен, что Арс всё-таки сдастся, потому что как бы он ни расширял их сексуальные горизонты позами и практиками, комфорт постели он ценит слишком сильно. Хотя наверняка поязвит немного. Так и случается. Арсений снова открывает рот и декламирует: — Гром гремит, кусты трясутся, что там делают? Ебутся. Ты не порти анекдот, там Антон опять блюёт. Пиздёж и провокация! Антон праведно возмущается: — Да когда такое было? — А кто нажрался на прошлом корпоративе на пару с Шастумником? Ну, было, да. Антон, если честно, плохо помнит тот вечер. Как, собственно, и то, почему он оказался в компании Шастумника и кто из них двоих кого напоил. В голове остались только удивлённое лицо Арсения, который нашёл их обоих на улице, где Антон учил Шастумника курить чьи-то очень сладкие сигареты, и грустные глаза того, когда он рассказывал о том, что, кажется, любит кого-то очень недоступного. Антон, в котором очень уверенно порой рулил романтик, пройти мимо такого не мог — наверное, в этом и кроется разгадка. — Ну мне жалко его стало, он всё жаловался на безответную любовь… — Тут он вспоминает сегодняшнюю сцену в коридоре, и до него доходит. — Стоп. Так это он про Диброва говорил? Арсений смотрит на него с нескрываемым умилением. — Неужели он всё понял. — Но они же… — Что? — Ненавидят друг друга? Я всегда так думал. Арсений усмехается и снова смотрит на него взглядом: «Мой ты глупенький невдуплёныш». — Антош, мне даже лестно, что ты только меня замечаешь, хотя вокруг происходит столько всего. Кстати, о нём. — А ты откуда всё знал? Ты не выглядел сегодня удивлённым. — Оттуда, что на том же корпоративе напился ещё и Дибров и собирался бить тебе морду за Шастумника. — За что?! — Он его к тебе приревновал. Бормотал что-то о том, что одна белобрысая макушка — это хорошо, а вторая должна превратиться в тыкву. Пришлось с ним немного поболтать. Ну и сам Шастумник мне кое-что рассказывал, не называя имён, но догадаться было несложно, учитывая то, как он на Диброва всегда смотрит. Хотя и тот не отстаёт. Удивительное дело. Оказывается, пока Антон залипал на Арсения, их канал превратился в настоящую мыльную оперу. Хотя тут важнее другое. — И что ты ему сказал? Что одна из макушек принадлежит тебе? — Что-то вроде того. Арсений выглядит немного смущённым, и приходит черёд Антона умиляться. — Ты, выходит, меня защитил? Мой рыцарь в сверкающем боди. — Посмотрите, кто выучил новое слово и забыл про «ну этот, как его, купальник». — И всё равно ты мой рыцарь. — За дорогой следи, конь. — Чего сразу конь? Почему не принцесса? — Тут он понимает, что именно спросил, и торопится исправиться: — Или хотя бы заколдованный в коня принц? Арсений ожидаемо не ведётся. — Хочешь быть моей принцессой? Он спрашивает без насмешки, осторожно и мягко, поэтому Антон, забив на неловкость, говорит честно: — Хочу быть твоим кем угодно. Арсений ничего не отвечает, но Антон чувствует на своём лице его тёплый любующийся взгляд. Это установившееся взаимопонимание позволяет ехать дальше без желания раздеть Арсения сию же секунду и довести до оргазма десятком разных способов. Однако уже на подъезде к дому Антон внезапно понимает, что Арс потёк. Пока горит красный, они смотрят друг на друга, и Антон видит в потемневших глазах напротив отражение своей жажды. Он сглатывает набежавшую слюну, и Арсений повторяет это движение. В лифте они стоят по разным углам. Поначалу, по крайней мере. Антон не знает, когда ноги делают шаг, но вот его нос уже прижат к шее Арсения, которая покрылась мурашками, и дышит, дышит, дышит им. Звон доставившего их по назначению лифта не отрезвляет, а Арс вакханалию на сей раз не прерывает, поэтому Антон титаническим усилием воли отстраняется и, хватая Арсения за запястье, ведёт к их квартире. Открыть дверь, завести Арсения и войти самому, разуться — всё делается на автомате. Антон пропускает Арсения мыть руки в ванной, чтобы не зажать его у раковины, а сам идёт на кухню и включает воду там. Его терпения хватает ровно до того момента, когда чистые руки вытираются полотенцем, а потом он доходит до спальни за два шага и падает на колени перед своим божеством. И фигурально, и буквально. Приземление о твёрдый пол выходит не самое приятное, но как же похуй, когда можно обнять эти обтянутые дурацкой тканью бёдра и уткнуться носом в пах. Запах там гораздо более концентрированный, и тело отзывается на него дрожью. Он приспускает штаны с бельём, вытаскивает уже затвердевший член и без прелюдий тянет его в рот. Посасывает головку, чувствуя вкус смазки Арсения, и медленно насаживается глубже, добиваясь первого нетерпеливого выдоха. Он знает, что Арсений тоже любит смотреть, и устраивает ему показательное выступление: высовывает язык, как красную ковровую дорожку, и, держа член в руке, скользит им по нему несколько раз, чтобы после снова взять его в рот и прижать языком. — Ты смотрел на меня весь вечер. Это не вопрос, но Антон согласно мычит с членом во рту, зная, что это заставит Арсения задрожать. — Прожигал своими взглядами и… Антон берёт глубже, втягивая щёки и вынуждая Арсения прерваться на полуслове и просто чувствовать, как головка его члена упирается Антону в горло. — Я даже думал о том, что ты не выдержишь, подойдёшь и закинешь меня на плечо, утаскивая в свою пещеру, чтобы делать всякие непотребства. Антон в который раз удивляется тому, насколько же их мысли перекликаются. По интонации не понятно, сожалеет Арсений об этом или веселится, и Антон выпускает член изо рта, чтобы уточнить: — Ты бы этого хотел? Он вроде бы спрашивает об игре в стереотипных альфу и омегу, но собственническая часть думает и о другом — тогда бы все точно узнали, что Арсений — его, если вдруг такие сомнения ещё у кого-то оставались. И это не то чтобы важно, Антон всё-таки не животное и не живёт голыми инстинктами (только голым Арсением разве что), но желания не всегда должны быть рациональными. Арсений под пристальным взглядом немного розовеет — или, может, дело в том, что Антон прижимается к его мокрому члену щекой — и ответ на прозвучавший вопрос как будто бы очевиден. Однако потом в его лице что-то смягчается, и он с неподдельной искренностью и без малейшего сострадания отправляет Антона в нокаут: — Я ведь и так твой. На этот раз удивиться даже не получается — их связь и правда работает без перебоев. Антон поднимается на ноги и, обхватив лицо Арсения ладонями, целует тут же распахнувшиеся навстречу губы. Поцелуи с ним — это всегда возвращение домой, даже если они жаркие и голодные, как сейчас. Арсений отвечает, усиливая напор, трётся членом, наверняка пачкая смазкой одежду, а Антон скользит одной рукой к его ягодицам и с замиранием сердца ощущает, какой он уже мокрый. Арсений тут же подтверждает: — Антон, мои текущие дела не терпят отлагательств. Антон смеётся, вспоминая самую первую такую шутку с ностальгией, и, не разрывая контакта глаз, облизывает руку, испачканную в его смазке. Взгляд Арсения превращается в чистое пламя, в котором Антон очень хочет сгореть. — Ну так давай снимем с тебя твои колготки. Арсений лукаво уточняет: — А рубашку? — Рубашку только расстегнём. — Так и думал. Совместными усилиями они стягивают с Арсения штаны и трусы с носками и раздевают Антона. Через секунду после этого Арсений толкает его на кровать, даёт пару мгновений на то, чтобы подтянуться ближе к изголовью, и забирается сверху. Он улыбается, берёт его руки в свои и скользит Антоновыми ладонями по собственному телу. Он такой красивый, такой гордый, свободный и невероятный, что это невозможно осознать, а ещё — горячий, всегда горячий для вечно мёрзнущего Антона, и этот контраст температур каждый раз согревает не только физически, но и где-то на уровне сердца. Арсений медленно оглаживает свою шею, грудь, талию и тазовые косточки. Растирает кожу на лобке и касается члена, заворачивая его в четыре руки. Вряд ли стимуляция достаточная, это больше баловство, чем полноценная дрочка, но он смотрит, не отрываясь, как тот исчезает в общей хватке четырёх ладоней, и Антон видит на его лице какую-то новую эмоцию, похожую на заворожённое любопытство. Антон делает мысленную пометку в следующий раз самому остаться в одежде, раздеть Арса, усадить на себя и долго-долго обеими руками гладить его член, не давая кончить. А пока он пару раз двигает шеей и, удобно уложив её на подушке, приглашает: — Прошу садиться. Арсений отрывается от созерцания собственного члена и уточняет: — К накрытому столу? — Накрытый стол тут ты. Я бы даже сказал, что со скатерти уже капает. Арсений смеётся и охотно, а, главное, очень изящно, пересаживается выше. Антон бы уже десять раз потерял равновесие, но Арсений способен и не на такие пируэты-менуэты. Антон тут же хватается обеими руками за его бёдра и тянет на себя ниже. Потом открывает рот и широко лижет влажную от смазки промежность. Арсений как всегда на первое касание непроизвольно сжимается, но Антон настойчиво ласкает его языком, пока мышцы не расслабляются и не позволяют больше: обвести края, прочертить линию вверх, вернуться и толкнуться сначала коротко и быстро, а после наконец полноценно погрузиться внутрь, чувствуя, как Арсений сжимается на его языке. Антон оглаживает нежные стенки, выныривает обратно и возвращается снова. Запах шоколада становится ярче и слаще, а Арсений подаётся к нему на каждое движение — приходится даже зафиксировать его бёдра крепче, чтобы не сбивал с ритма. Смазка выделяется активнее, Антон не успевает её слизывать, и она течёт по его лицу. Ему всё нравится, особенно то, что Арсений не глушит стоны и открыто наслаждается. Кажется, даже слишком наслаждается, потому что вскоре он, срываясь на всхлипы, бормочет: — Антон, я так кончу. «Кончай», говорит Антон, не отрываясь от своего занятия, и разобрать в этом хоть какое-то слово сложно, но Арсений понимает, потому что просит: — Хочу иначе. Антон с сожалением отрывается и вопросительно мычит, давая языку отдохнуть. — Хочу кончить тебе в рот. Ммм, десерт. Антон согласен. — Привстань. Арсений приподнимается, позволяя ему подтянуть подушку и поднять голову повыше. Устроившись, он с готовностью открывает рот. Член перед его лицом тяжело покачивается, а потом Арсений рукой направляет его Антону в рот, делает пару неглубоких пробных толчков и тут же срывается в быстрый темп. Антон почти не успевает ничего делать языком, только покорно принимать, поэтому обхватывает ладонями напряжённые ягодицы и размазывает между ними выделившуюся смазку. Арсений кончает, когда в него проникают сразу два пальца. Антон продолжает ими двигать, пока член Арсения не перестаёт дёргаться в его рту, и сглатывает смесь смазки, слюны и спермы. Арс выгибается, когда стимуляция становится чрезмерной, и Антон понятливо достаёт из него пальцы. Потом выпускает его член изо рта и кое-как вытирает мокрое лицо о подушку. Арсений сползает по нему уже не так изящно, но губы всё-таки находит и впивается ужасно непристойным поцелуем, слизывая с его губ собственный вкус. Антон в какой-то момент даже боится ненароком кончить, так и не оказавшись внутри него, но поцелуй постепенно замедляется, даря им обоим полную нежности передышку. Впрочем, Арсений отходит довольно быстро. Через пару минут, наласкавшись, он прикусывает Антону нижнюю губу напоследок и разрывает поцелуй. Потом снова забирается на него сверху, целенаправленно проезжаясь ягодицами по так и не получившему достаточно внимания члену. Антон стонет сквозь зубы, а Арсений вжимает его руки в подушку над головой и крутит бёдрами, выводя восьмёрки. Красуется для своего самого благодарного зрителя. Антон чувствует, как его смазка стекает вниз и пачкает бёдра и лобок — кажется, сегодня он весь искупается в ней. После оргазма Арсений пахнет ещё вкуснее, влажные волосы завиваются у висков, а радужка становится ультрамариновой и уступает место расползающимся зрачкам. Он невероятно красивый — обычные люди такими быть не могут. Арсений отпускает его запястья и тянет руку назад — Антон вздрагивает от касания пальцев — и, придерживая его член у основания, медленно насаживается до самого узла. Антон выгибается навстречу желанному жару, а руки взлетают и опускаются на бёдра Арсения. Внутри него как всегда невыносимо хорошо и правильно, и какая-то часть Антона хотела бы не выходить из него никогда, всегда быть в нём, но другая очень хочет кончить. Арсений тем временем отклоняется назад, хватаясь за его ноги, и Антон не знает, на что смотреть в первую очередь. Взгляд скользит по сильным бёдрам, танцующим на нём, надолго зависает на месте соединения их тел — Арсений словно специально замедляется, позволяя не просто прочувствовать, но и увидеть каждую секунду того, как член погружается внутрь, а после показывается снова, блестящий от Арсовой смазки, и каждый раз кажется, что он вот-вот выскользнет полностью, но Арсений не позволяет, успевая начать движение вниз. Чуть выше покачивается красивый и снова твёрдый член — Антон сглатывает слюну, глядя на него: ему всегда мало. Напряжённый живот, родинки, острые пики сосков — Антон вспоминает, как однажды притащил в постель мороженое, чтобы «сделать вершины гор снежными». Арс тогда проявил вежливое сомнение, приподняв бровь и на формулировку, и на задумку, но следующий час стонал так, что охрип. Антон то слизывал холодную сладость мелкими мазками языка, то аккуратно сжимал соски зубами, то обмазывал их мороженым снова, чтобы после перепачканные пальцы засунуть Арсу в рот и стонать уже самому. Они тогда измазались сами и изгваздали всю постель, но это того стоило. Ещё лучше стало, когда через пару дней в гримёрке ничего не подозревающая святая невинность Научпопов принёс всем мороженое, чтобы охладиться в жару, и Антон довольно любовался покрасневшим Арсением, ухмыляясь в ответ на испепеляющие взгляды. Потом ещё демонстративно медленно облизывал свой шоколадный пломбир в стаканчике, глядя, как ёрзает Арсений напротив, а вставшие соски словно просятся к нему снова, пытаясь прорваться сквозь ткань. Сейчас между ними порхает кулон, а рубашка бьётся сзади шёлковыми крыльями, добавляя и так абсолютно неземному Арсу ещё больше магии. — Какой же ты восхитительный. Арсений это знает, но комплимент заставляет его расцвести ещё больше. Его влажные губы приоткрыты, глаза блестят, и он невероятно прекрасен в своём наслаждении, пока двигает бёдрами и выбивает из Антона очередной просящий стон. Потом ловит его взгляд своим и, окончательно замедлив движения бёдер, комментирует: — Входит и выходит, замеча-ах-тельно выходит. Антон чувствует жар, растекающийся по шее вверх. Одна часть него вопит: «Ах ты козёл, я же теперь не смогу спокойно смотреть этот мультик», но другая, потрескивая огненными всполохами, принимает вызов. Он ловит Арсовы бёдра ладонями, крепко сжимая и заставляя замереть на середине движения, и командует: — Не двигайся. Он добавляет в голос альфье рычание и с вновь прорывающимся шоком наблюдает, как Арсений напрягается и тут же послушно обмякает. Он знает, что если бы Арсений не хотел подчиниться, его бы и толпа альф не уговорила, и это доверие он никогда не предаст. Арсений поддаётся, но спрашивает: — Проверим, кто не выдержит первым? — Проверим. Они оба знают, кто не выдержит, но Арсений великодушно делает вид, что проверка идёт всерьёз, и даже не провоцирует. Дело не в том, что он уже один раз кончил, а в том, что внутри него невыносимо жарко и приятно, и их смешавшиеся запахи кружат голову, и Антону так сильно нужно снова проскользнуть внутрь до самого конца, чтобы мышцы так правильно и плотно обхватили член, а влажная кожа соприкоснулась с громким шлепком, и так снова и снова, снова и снова, пока Арсений не сожмётся, не забьётся в экстазе, и тогда можно будет вбиваться в него жёстче и заполнить его своей спермой… Антон сдаётся. Он приподнимает напряжённые Арсовы бёдра выше и резко опускает, насаживая его на себя. Щиколотки, за которые Арс всё ещё держится, грозятся переломиться от его хватки, пока Антон толкается сам, глубоко и медленно, замирая на пару секунд внутри, чтобы потом быстро двинуться назад, постепенно ускоряясь. Смазка хлюпает на каждом движении и течёт по бёдрам, а Арс снова начинает постанывать. Антон садится и тянет его на себя. Он мокрый, взъерошенный и очень вкусно пахнет. Не удержавшись, Антон ведёт языком по солёной шее, прикусывает осторожно, пока бёдра толкаются вверх и, судя по изменившейся тональности всхлипов, член попадает именно туда, куда нужно. Потом Арсений снова двигается сам, пока Антон одной рукой сжимает его ягодицу, а другой касается члена. Кожа под пальцами скользкая и натянутая до предела — он снова очень близко. Но Антон ближе, и Арс это, видимо, знает, потому что говорит: — Повяжи меня. Блять. Антон останавливается, целует его влажно и глубоко, пережидая почти накрывшую вспышку, пока пальцы любопытно ныряют между ягодиц и оглаживают растянутые членом мышцы, собирая смазку. Арсений скулит ему в рот, а потом лихорадочно шепчет: — Давай, я хочу. Антон сжимает его ягодицы и натягивает на себя — быстро, резко, до звонких шлепков кожи о кожу. Палец оказывается внутри вместе с членом, Арсений стонет и впивается пальцами в его спину. Предоргазменный Арсений — это Арсений шальной и нуждающийся, откровенный и отзывчивый. Антон очень любит его такого. — Хочешь узел? Арсений сжимается, хотя в нём уже член и два пальца, смотрит открыто и доверчиво, расплывшимися по радужке зрачками заполняя Антонов мир. — Хочу. — Скажи это. Антон и сам так невыносимо близко, что держится просто каким-то чудом. — Я хочу твой узел, альфа. Арсений ни разу так его не называл, только в шутку, и против этого уже не работает даже магия. Антон достаёт из него пальцы, и на следующем толчке узел проталкивается внутрь. Арсений ахает, но расслабляется, позволяя ему войти. Антон успевает пару раз толкнуться, а потом с силой дёргается и кончает. Он, кажется, дрожит, и, кажется, Арсений покрывает его лицо поцелуями, но разъединить на составляющие происходящее у Антона не получается. Он чувствует Арсения целиком, он в нём и под ним, и смешавшиеся запахи звучат так ярко и красиво, что концентрироваться на чём-то, кроме этого, очень сложно. Но когда Арсений скуляще шепчет: «Антон…», он разбирает призыв и едва шевелящимся языком разрешает: — Кончай, мой хороший. Арсений кончает, сжимаясь на узле, и Антона бьёт током повторного удовольствия — не такого сильного, но пробирающего до самых ног. Он не разбирает, кто из них стонет, и только и может что сжимать своё сокровище и успокаивающе гладить его по спине. Кажется, он что-то шепчет ему, и ему шепчут в ответ, и сердце колотится, как дурное, но самое счастливое в мире. Когда Антон полностью приходит в себя, он всё ещё внутри Арсения. Тот обмяк на его бёдрах приятной тяжестью, но пальцы прижимают Антонову голову к груди и медитативно перебирают влажные волосы. Антон щекой чувствует движение его грудной клетки, слышит его дыхание и устойчивое биение родного сердца. Рубашка на его спине насквозь промокла и прилипла к коже, и Антон, подняв непослушные руки и разорвав объятие, стаскивает её и бросает на пол, чтобы погладить уже голую спину. Потом поднимает голову и ловит наклоняющегося Арсения на полпути, чтобы коснуться его губ своими — нежно и так сладко, что пальцы на ногах снова сводит судорогой удовольствия. — Иногда я думаю, что ты мне снишься. Арсений в ответ сжимается неосторожно, из-за чего они оба охают, а потом вектор его настроения неожиданно меняется. Антон чувствует внезапно возникшее волнение и вопросительно поднимает брови. Арсений выглядит робким, что абсолютно не вяжется с тем, что он буквально сидит на его узле, и это срочно нужно исправить. Антон инстинктивно касается его щёк кончиками пальцев, без слов транслируя поддержку и принятие — и это работает. — Антон, я хочу тебя укусить. Антон тут же с готовностью подставляет шею. Что тут обсуждать? Не все альфы готовы носить метку омеги на шее, даже если они давно женаты, но это глупые стереотипы. Антон от Арсения хочет всё, что тот может предложить. Антону кажется, что он снова кончает, когда зубы вонзаются в место между шеей и плечом. Это не сравнить ни с чем. Любовь, и нежность, и страсть, и доверие, и ощущение настоящей правильности словно возрастают внутри и заполняют каждую клеточку. Никогда ещё он не чувствовал такого полного единства с кем-то. Никогда в нём не было столько чувств одновременно. Арсений едва ли не урчит, зализывая место укуса, и Антон любит его больше жизни. — Я так сильно тебя люблю. Арсений отрывается от его шеи, смотрит бездонными космическими озёрами прямо в душу и улыбается — довольно, благодарно и хитро. — А ты не хочешь меня укусить? — спрашивает он, точно зная ответ. — Больше всего на свете. — Чтобы все знали, что я только твой. — Да. — Чтобы я был только твоим. — Ты и так только мой. — Тогда кусай. Его не нужно просить дважды. Он проводит языком по потной коже, целует, примеряясь, одно местечко между созвездиями родинок, и тут же кусает. Арсений вздрагивает и стонет, чтобы после окончательно по нему растечься. Его запах снова меняется, на этот раз становясь нежнее и слаще, теперь это больше похоже на шоколадное мороженое, но мята чувствуется гораздо сильнее — и альфа внутри него наконец-то довольно успокаивается. Антон всматривается в счастливые голубые глаза и умиротворённое лицо, целует — долго и ласково, а Арсений шепчет прямо ему в губы: — Я тоже тебя люблю, Антон. Потом без предупреждения прищуривается, на пробу двигает бёдрами — узел успел уменьшиться, поэтому у него получается слезть с члена. Но не успевает Антон ощутить на нём прохладный воздух спальни, как Арсений снова направляет его внутрь, прямо по вытекающей сперме. Сжимает его дразняще, проводит языком по свежей метке — и Антон, рыча, переворачивает их местами и укладывает Арсения на спину. Толкается сам в мокрое и пульсирующее, потом поднимает Арсовы ноги и закидывает себе на плечи. Тот послушно складывается и сверкает глазами: — Давай, мой альфа, покажи, как сильно ты меня хочешь. — Лучше покажу, как сильно люблю. И будет показывать всю оставшуюся жизнь.