Зима, когда Мечта сбылась

Глава 3. Чего хочет пустота.

      Сознание возвращалось не спеша.       Сначала — запах. Лекарственный, густой, с металлическим привкусом крови, пропитавшей старые бинты где-то в углу. Потом — свет. Мутный, серый, сочащийся сквозь затянутое промасленной бумагой окно. Зимнее солнце в клане Зенин никогда не было ярким. Оно словно боялось смотреть сюда слишком пристально.       Тоджи открыл глаза.       Потолок. Те же балки. Та же пыль в щелях.       «Опять здесь.»       Он не пошевелился. Просто лежал, слушая, как где-то за перегородкой скрипит половицами знахарь. Старик двигался осторожно — не как человек у себя дома, а как тот, кто привык находиться среди хищников и притворяться ветошью.       Тоджи знал этот тип людей. В клане Зенин выживали только такие: тихие, незаметные, полезные ровно настолько, чтобы их не выбросили.       Скрип прекратился.       Тишина. Слишком долгая.       Тоджи медленно повернул голову.       Знахарь стоял в дверном проёме и смотрел на него. Взгляд — странный. Не как обычно смотрят на пустой сосуд. Не с презрением. С чем-то другим.       С опаской. И с интересом.       — Ты проснулся, — произнёс старик. Голос сухой, как осенняя листва. — Быстро. Очень быстро.       Тоджи ничего не ответил.       Знахарь подошёл ближе, но не слишком. Остановился на расстоянии вытянутой руки — ровно там, где заканчивалась зона досягаемости лежащего мальчика. Опытный. Знает, что даже раненый зверь может ударить.       — Плечо, — сказал он, кивая на повязку. — Я менял её час назад. Рана почти закрылась.       Пауза.       — У обычного человека на это ушла бы неделя. У сильного мага — дня три. У тебя... несколько часов.       Он ждал реакции. Тоджи не дал ему ничего.       Старик хмыкнул — то ли разочарованно, то ли задумчиво.       — Интересно, — пробормотал он себе под нос, отворачиваясь к своим склянкам. — Очень интересно. Что же ты такое...       Тоджи закрыл глаза.       «Слабак. Пустота. Ошибка.»       Эти слова он знал. Они были старыми, как стены этого дома. Но «интересно» — это было новое. И от него почему-то хотелось оскалиться.       Дверь с грохотом отъехала в сторону.       Знахарь вздрогнул, едва не выронив склянку. Тоджи не пошевелился.       На пороге стоял слуга — один из тех, чьи лица сливались в одно мутное пятно презрения. Одежда дорогая, но ношеная. Из тех, кто выслуживается перед старшими, срывая злость на тех, кто ниже.       — Советник велел передать, — бросил он, даже не глядя на Тоджи. Смотрел куда-то в стену над его головой. — Через час в додзё. Опоздаешь — пеняй на себя.       Тоджи не ответил.       Слуга постоял ещё мгновение, словно ожидая чего-то — благодарности, страха, хоть какой-то реакции. Не дождался. Сплюнул на пол и вышел, оставив дверь открытой.       Холодный воздух пополз по полу, забираясь под тонкое одеяло.       Знахарь, не оборачиваясь, тихо произнёс:       — Можешь ещё полежать. Час у тебя есть. Я скажу, что осматривал тебя дольше.       Тоджи открыл глаза. Зрачок в холодных синих глазах сузился.       Старик по-прежнему стоял спиной, перебирая какие-то травы. Плечи напряжены. Ждёт, что его ударят за эту маленькую доброту? Или ждёт благодарности?       Тоджи сел. Тело отозвалось привычной глухой болью, но уже далёкой, словно крик за толстой стеной.       Он встал и молча вышел.       За спиной скрипнула половица — знахарь наконец расслабился.       Додзё встретил Тоджи теплом и запахом пота.       Тренировка уже началась. Мальчишки — наследники, настоящие члены клана — отрабатывали удары на деревянных манекенах. Их движения были резкими, угловатыми, но в них чувствовалась сила. Проклятая энергия гудела в воздухе, невидимая для него, но ощутимая как давление перед грозой.       Тоджи вошёл бесшумно. Встал у дальней стены, где обычно ждали своей очереди слуги и те, кого допускали к тренировкам из милости.       На него никто не посмотрел.       Это было... странно.       Обычно его появление вызывало волну: смешки, тычки локтями, брошенные вполголоса оскорбления. «Пустой пришёл». «Сосуд без дна». «Смотрите, ошибка природы тоже хочет быть магом».       Сегодня — ничего.       Дзюн, тот самый толстый мальчишка, которого он опрокинул в прошлый раз, прошёл мимо, даже не покосившись. Его лицо было сосредоточенным, почти испуганным. Он смотрел только на наставника.       Тоджи нахмурился.       «Что-то изменилось.»       Наставник Масаши — всё тот же коренастый мужчина с лицом, похожим на потрескавшийся камень — хлопнул в ладоши.       — Пары! Живо!       Мальчишки разбились по двое. Тоджи остался у стены. Его не позвали.       Он ждал.       Минута. Две. Пять.       Масаши прошёл мимо, даже не взглянув. Бросил через плечо:       — Стой и смотри. Может, чему научишься.       И всё.       Ни насмешки. Ни тычка. Ни приказа выйти в круг, чтобы снова стать грушей для битья.       Тоджи смотрел, как чужие кулаки врезаются в чужую плоть, и чувствовал, как внутри что-то горько-сладко сжимается.       «Они боятся.»       Не его — нет. Бояться его здесь никто не станет. Слишком глубоко вбито презрение к «пустому».       Они боятся того, что случилось в яме.       Или того, что сказали старейшины.       Значит, его берегут?       Не как ценность — как инструмент, который пока непонятно как использовать, но ломать раньше времени невыгодно.       От этой мысли во рту появилось вязкое ощущение.       Тренировка закончилась.       Мальчишки, разгорячённые и уставшие, потянулись к выходу. Некоторые бросали на Тоджи быстрые взгляды — и тут же отводили глаза. Словно смотреть на него стало... неприлично? Опасно?       Он остался в опустевшем додзё.       Деревянный пол хранил следы босых ног. Где-то в углу валялся забытый тренировочный меч. Запах был почти привычным, но что-то изменилось. Едва уловимая нотка чувствовалась в воздухе. Страх. Он научился различать этот запах давно.       Тоджи подошёл к манекену — грубому, иссечённому сотнями ударов. Провёл пальцами по трещинам в дереве.       Ему нужно было, чтобы его наказали.       Если они не дают повода — он создаст его сам.       Он размахнулся и ударил.       Не в полную силу — этого хватило бы, чтобы разнести манекен в щепки. Нет. Ровно столько, чтобы треснула основная балка. Чтобы конструкция рухнула с грохотом, который слышал бы весь коридор.       Манекен покачнулся. Затрещал. И...       Устоял.       Тоджи замер.       За спиной раздались шаги. Он обернулся.       В дверях стоял Масаши. Смотрел на него — нет, не на него, на манекен. Потом перевёл взгляд на Тоджи. В глазах — ни гнева, ни удивления. Что-то другое. Холодное, расчётливое.       — Иди в свою каморку, — сказал он ровно. — Завтра тренировка в то же время.       И ушёл.       Ни окрика. Ни удара. Ни слова о сломанном манекене.       Тоджи остался один.       Его кулаки сжались сами собой. Ногти впились в ладони — туда, где ещё не до конца зажили старые порезы.       «Почему?!»       Он не кричал. Он вообще не издал ни звука. Но внутри что-то клокотало — глухое, чёрное, незнакомое.       Раньше его наказывали за всё. За то, что дышал не в ту сторону. За то, что существовал. За то, что был сильнее, но не так, как надо.       А теперь, когда он сам хочет боли...       Ему не дают даже этого.       Тоджи медленно разжал кулаки. Посмотрел на свои ладони. Кожа почти чистая. Только лёгкие розоватые полосы там, где вчера были рваные раны.       Он вышел из додзё.       Коридор был пуст. Шаги звучали глухо, одиноко. За окнами — серый зимний свет, от которого не становилось теплее.       Тоджи не пошёл в свою каморку.       Ноги сами принесли его к вишнёвому дереву.       Тоджи остановился под его ветвями и посмотрел вверх.       Раньше он приходил сюда, чтобы помнить. Помнить её лицо — размытое, почти стёршееся из памяти. Помнить, что даже смерть — это выход. Что можно просто... перестать.       Сегодня он пришёл с другим.       Он коснулся пальцами виска — там, где во тьме ямы что-то прикоснулось к нему. Рана на плече почти зажила, но память о том моменте осталась. Не как картинка. Не как звук.       Как ощущение.       Тепло.       Оно пришло, когда всё остальное было болью. Оно накрыло его, как... Тоджи не знал, с чем сравнить. Он никогда не чувствовал ничего подобного. Только там, в яме, на грани, когда проклятия рвали его на части, а он не мог даже увидеть их.       Что-то остановило их.       Что-то коснулось его — и боль отступила.       «Что это было?»       Вопрос повис в морозном воздухе без ответа.       Тоджи не верил в духов-хранителей. Не верил в богов — если бы они существовали, такие, как он, не рождались бы. Не верил в доброту — в клане Зенин это слово было ругательством.       Но то, что случилось в яме... оно было.       Он помнил.       Тепло. Запах — странный, незнакомый, но не противный. Что-то похожее на траву после дождя, хотя в яме никогда не пахло ничем, кроме гнили.       И покой. Глупый, неуместный покой, который накрыл его перед тем, как он потерял сознание.       Тоджи сжал кулак, вдавливая ногти в ладонь.       Он хотел понять.       Хотел вернуться туда и узнать, что это было. Почему оно помогло ему. Почему среди всех проклятий, всех тварей, которые только и делали, что пытались убить его, нашлось что-то, что сделало наоборот.       И ещё...       Он хотел почувствовать это снова.       Не из слабости. Не потому что нуждался в защите.       Просто... впервые в жизни что-то коснулось его не для того, чтобы сделать больно.       И этого оказалось достаточно.       Тоджи поднял голову. Небо над кланом Зенин было серым, безнадёжным, как всегда. Но где-то там, за облаками, наверное, всё ещё было солнце.       Он не знал, когда его снова бросят в яму. Не знал, будет ли это вообще.       Но он запомнил.       И когда этот день настанет, он будет готов.       Не драться. Не выживать.       Смотреть.       Смотреть и понять, что за существо прячется во тьме и почему оно выбрало его.       Тоджи развернулся и пошёл прочь от дерева. Снег хрустел под ногами. Ветер трепал чёрные волосы.       Внутри, где-то очень глубоко, под слоями льда и застарелой пустоты, тлело что-то крошечное.       Не надежда.       Но что-то очень на неё похожее.

***

      Скука.       Вот что убивало меня быстрее, чем любое проклятие в этой вонючей дыре.       Я парила в своём углу — том самом, где камень был чуть суше, а вонь не такая густая, — и разглядывала трещину в стене. Трещина была старая, покрытая мхом, и за те несколько дней, что прошли с момента... инцидента... я успела изучить каждый её изгиб. Соседи мои, примитивные сгустки злобы, вели себя как обычно: трёхротое чудище методично пережёвывало собственную конечность (как оно ещё не сожрало себя целиком — загадка природы), медузообразное нечто пускало пузыри в углу, а паукообразный дебил всё так же долбился головой в стену.       Развлечений — ноль.       Раньше я хотя бы могла пожалеть себя, вспоминая прошлую жизнь. Вкус кофе. Запах дождя. Дурацкие сериалы, которые я смотрела по ночам вместо сна. Теперь даже эти воспоминания начали тускнеть, словно выцветшая фотография.       А всё почему? Потому что меня угораздило умереть и стать проклятием.       И единственное, что выбивалось из этой серой рутины — это он.       Мальчишка.       Я снова и снова прокручивала в голове тот момент. Его падение. То, как эти тупые твари набросились на него, а он даже не понимал, что происходит. Просто лежал и терпел, как... как не знаю кто. Как человек, который привык, что его бьют, и уже не ждёт ничего другого.       И я вмешалась.       Зачем?       Ответа не было. Ну, то есть был, но он мне не нравился. Прозвучал бы он примерно как: «Тебе стало его жалко, идиотка, потому что ты до сих пор не можешь смириться с тем, что ты теперь злобная тварь из тьмы, а не человек с совестью».       Жалость. В яме с проклятиями. К пацану, который даже не знает о моём существовании и, скорее всего, сдохнет при следующей же возможности.       Гениально. Просто гениально. Моя способность влипать в эмоционально невыгодные ситуации пережила даже смерть.       Я фыркнула (мысленно, конечно, фыркать было нечем — ещё один пункт в список «почему быть проклятием отстой») и отлепилась от своего угла.       Ладно. Хватит рефлексировать. Пора заняться делом.       План «Перестать быть бесполезной» всё ещё был в силе.       Я подплыла к центру ямы — тому месту, где слабый отсвет сверху создавал что-то вроде серого полумрака. Здесь обычно тусовались проклятия послабее: те, кто не мог пробиться к «кормушке» у ступеней, куда иногда падали объедки или... ну, люди.       — Эй, ты, — обратилась я к медузе. Та самая, с одним мутным глазом, вечно пускающая пузыри. — Давай попробуем кое-что. Обещаю, будет не очень больно. Наверное.       Медуза не отреагировала. Она вообще редко на что реагировала, кроме еды, которой здесь не было.       — Отлично. Молчание — знак согласия. Обожаю работать с мотивированными партнёрами.       Я сосредоточилась.       В прошлый раз, с мальчишкой, что-то произошло. Я не просто прикоснулась — я... передала ему что-то. Тепло? Покой? Как это работало? Понятия не имею. Может, потому что я разумная? Потому что помню, каково это — быть человеком?       Я вытянула свою «руку» — аморфный сгусток тени — и коснулась медузы.       Ничего.       — Давай же, — прошептала я, напрягаясь. — Почувствуй что-нибудь. Радость. Грусть. Желание перестать быть отвратительной медузой и найти нормальную работу.       Медуза колыхнулась, пустила особенно крупный пузырь и... уплыла в другой угол.       — Ну и пожалуйста! — крикнула я ей вслед. — Больно надо! У тебя и так вкус наверняка отвратительный!       Ладно. С проклятиями не работает. Или это я не работаю с проклятиями. Логично: они тупые сгустки негатива, у них нет сознания, на которое можно влиять. Просто инстинкты. Голод. Злоба. Страх.       А у мальчишки — есть.       Я замерла, осознав эту мысль.       Он — человек. С разумом. С памятью. С эмоциями, даже если он сам о них не знает или не показывает. И я смогла до него дотянуться. Не просто коснуться — проникнуть.       «Интересно...»       Я медленно поплыла обратно к своему углу, переваривая идею.       Что, если моя сила — не в том, чтобы бить или кусать, как эти примитивные твари? Что, если я... ментальное проклятие? Типа, воздействую на разум? Внушаю образы, эмоции, может, даже мысли?       Звучало круто. И пугающе. Потому что если это правда, то я могу не просто показывать красивые картинки. Я могу влиять. Внушать. Может, даже контролировать.       От этой мысли меня передёрнуло.       «Нет. Нет-нет-нет. Даже думать об этом не буду.»       Я помнила, каково это — быть человеком. Помнила свободу. Право на свои мысли, свои чувства, свои дурацкие решения, о которых потом жалеешь в три часа ночи. Отнимать это у кого-то... Нет. Есть вещи, которые даже проклятие не должно делать.       По крайней мере, это проклятие.       Я — другое дело. У меня есть стандарты. Низкие, но есть.       Ладно, может, не так уж и низкие.       В общем, контроль разума — в мусорку. Но помощь? Защита? Возможность подарить кому-то пару секунд покоя, когда всё остальное — боль?       Это... звучало не так уж плохо.       «Если этот мальчишка вообще выживет», — напомнила я себе. — «И если его когда-нибудь сюда снова притащат. Что вряд ли. Он, наверное, уже забыл обо мне. Если вообще заметил.»       Я фыркнула.       Смешно.       Дни тянулись.       Я не знала точно, сколько прошло времени — в яме не было ни солнца, ни часов, ни хотя бы смены караула у двери. Просто бесконечная, серая, вонючая вечность. В какой-то момент я даже попыталась считать время по тому, как часто трёхротое отрыгивало. Бросила на третьем десятке. Слишком уныло даже для меня.       Но кое-что изменилось.       Я стала замечать то, чего не видела раньше.       Например, барьер. Я всегда знала, что он есть — эта невидимая стена, которая держит нас здесь. Но теперь, после того случая с мальчишкой, я начала его... чувствовать. Не просто как препятствие. Как структуру. Энергию, сплетённую в узор, который я не могла разглядеть, но могла ощутить — слабую вибрацию, как гудение проводов под напряжением.       И ещё — других проклятий.       Раньше они были просто шумом. Фоном. Соседями, которых я игнорировала, потому что они игнорировали меня.       Теперь я чувствовала их иначе.       Не мысли — упаси боже, они были слишком примитивны для мыслей. Но... настроение? Голод. Страх. Злобу. Это было как слушать оркестр, где каждый инструмент фальшивит, но ты всё равно различаешь мелодию. Отвратительную, какофоничную, но мелодию.       Я училась.       Тренировалась на медузе (она всё ещё игнорировала меня), на трёхротом (он хотя бы рычал, когда я его тыкала), даже на том жутком паукообразном, которое вечно долбилось головой в стену. Ничего не работало так, как с мальчишкой.       И это злило.       — Почему ты?! — вопрошала я потолок в особо тоскливые моменты. — Почему именно беспомощный ребёнок, который даже не видит меня, стал моим единственным успешным экспериментом?! Я что, проклятие одного клиента?!       Потолок молчал. Потолку было плевать.       Я вздохнула и сжалась в своём углу, пытаясь принять форму, которую тренировала последние... сколько-то там дней.       Получалось... что-то.       Не человек. Не зверь. Просто тень, но более... собранная. С намёком на силуэт. С глазами, которые горели чуть ярче, чем раньше. Если сильно постараться, я даже могла сделать что-то похожее на пальцы. Тонкие, дымчатые, но пальцы.       Прогресс.       Жалкий, микроскопический, но прогресс.       Иногда, когда становилось совсем тоскливо, я думала о нём.       О мальчишке.       Не потому что скучала — скучать по тому, кого видела один раз, это уже какой-то уровень отчаяния, до которого я пока не опустилась. Просто... любопытно.       Выжил ли он?       Его утащили, как мешок с мусором, всего в крови, но он дышал. Я помнила это точно. Его сердце билось — я чувствовала это, когда прикасалась к нему. Медленно, но упрямо.       Интересно, что с ним стало.       И ещё интереснее — заметил ли он что-то? Почувствовал? Или списал всё на бред умирающего мозга?       Скорее всего, второе. С чего бы ему помнить какую-то тень в яме, полной настоящих монстров?       «И правильно, — сказала я себе. — Забудь его. У тебя своих проблем хватает. Ты — проклятие в заточении. Он — человек в клане магов. Ваши пути пересеклись случайно и, скорее всего, навсегда разошлись.»       Я кивнула сама себе и отвернулась к стене.       Абсолютно правильное, логичное решение.       Жаль только, что где-то глубоко внутри, под слоями сарказма и напускного пофигизма, мне было немного... любопытно.       Совсем чуть-чуть.       Просто потому, что он был первым, с кем у меня что-то получилось.       Первым, на кого я смогла повлиять.       И, если честно, первым, кто заставил меня почувствовать себя не просто бесполезным сгустком тьмы.       А чем-то... большим.       Но это всё лирика. Сентиментальность. Глупости, которые хороши для романов, а не для выживания в яме с проклятиями.       Так что я выбросила эти мысли из головы, сосредоточилась на своей тенистой «ладони» и попыталась в десятый раз за день сжать её в подобие кулака.       Получилось криво.       Но получилось.       А значит, завтра получится лучше.