Зима, когда Мечта сбылась

Глава 2. Тент с амбициями.

Избравшему один путь, не разрешается пойти по другому.

Цицерон.

      Я парила в своём углу, вглядываясь в знакомые до тошноты очертания моего личного ада.       Яма. Это слово звучало слишком мелко для этого места. Это был не просто колодец. Это была гробница, высеченная из старого, отсыревшего камня. Воздух здесь был густым и тяжёлым, пахнущим влажной землёй, ржавчиной и чем-то ещё — сладковатым и гнилостным, словно здесь веками разлагалась чья-то надежда.       Стены, шершавые и холодные, местами покрытые склизким мхом, уходили к потолку, теряясь в темноте. Где-то там, наверху, был выход. Тот самый, куда утащили того мальчишку. Отсюда я могла разглядеть лишь нижние ступени лестницы — грубо высеченные из серого камня, отдаваясь глухим стуком под каждым шагом пришедших «гостей».       Но самое главное — барьер.       Я не видела его. Но я чувствовала его всегда — невидимую, упругую плёнку, натянутую по всему периметру ямы, в нескольких сантиметрах от стен. Если подплыть слишком близко, по коже — вернее, по тому, что её заменяло, — пробегали противные, колющие мурашки, а в ушах — вернее, в сознании — возникал тихий, но настойчивый гудящий звон, предупреждающий: «Дальше — нельзя».       Другие проклятия, те, что посильнее, иногда бросались на него в слепой ярости, но он отшвыривал их назад, как резиновый мячик. Со временем они смирились.       Света почти не было. Лишь тусклый, сероватый отсвет, падающий сверху через небольшое отверстие, когда дверь наверху была открыта. Сейчас она была закрыта, и нас окутывала тьма, густая и почти осязаемая.       Это было самое дно. Свалка для неудачников. И я была её королевой.       — Ну что, — пробормотала я, обращаясь к слизи, которая пыталась забраться на ступеньку и тут же скатывалась обратно. — Опять пытаешься сбежать? Держи в курсе. Если получится, захвати меня с собой.       Слизь издала булькающий звук и продолжила свои тщетные попытки.       Я обречённо вздохнула и отплыла в свой угол, где было чуть суше.       Моя крепость.       И моя тюрьма.              Я парила в своём углу, пытаясь принять форму хоть чего-то более внушительного, чем масляное пятно. Скажем, грозного дракона. Или хотя бы злобного ёжика.       Получилась всё та же тень с глазками, только слегка взъерошенная по краям.       — Ну вот, — проворчала сама себе. — Идеальная форма для устрашения. Дрожите, враги! Я могу… э-э-э… смотреть на вас осуждающе.       После вчерашнего инцидента с мальчишкой что-то во мне перещелкнуло.       Мысленно я пнула себя за ту слабость, что проявила накануне. Этот… этот парнишка, который даже не видит, как его разрывают на части. Зачем я вообще полезла его спасать? Чистая сентиментальность. Наверное, где-то в аду мои бывшие друзья ржут над моим «геройским поступком».       «Представляю диалог:       — Чем занимаешься в загробной жизни?       — А я тут беспомощным детям помогаю. Неблагодарным, кстати. Даже спасибо не сказал.»       Я фыркнула. Звук получился странным, похожим на шипение.       Но факт оставался фактом: я коснулась его. И не просто так, а защитила. Пусть ненадолго, пусть неуклюже, но это сработало. Проклятия отступили. Значит, во мне всё-таки есть что-то большее, чем просто способность пугать мокриц.       — Ладно, — сказала я пустоте. — Давай разберёмся. Ты — проклятие. Пусть и не особо грозное. Но у тебя ДОЛЖНЫ быть силы. Все эти сопливые слизни вокруг хоть кусаются! А ты что можешь?       Я сосредоточилась.       — Я… могу светиться в темноте! — объявила я и попыталась. Мои глаза — и без того светящиеся точки — стали гореть чуть ярче. — Ого! Настоящий ночник!       Это было удручающе.       — Ладно, может, я могу… проходить сквозь стены?       Я рванула к ближайшей стене.       Бам.       Отскочила от камня, как мячик.       — Отлично. Непроницаемая тень. Это полезно… для ничего.       Я вспомнила того мальчишку. Его окровавленное лицо. То, как он почувствовал меня, когда я…       — Подожди.       Я замерла.       — Он почувствовал меня. А потом… ему стало лучше. Наверно.       Я посмотрела на свои несуществующие «лапы».       — Неужели я… проклятие-целитель? — я фыркнула. — Это же так клишировано! Вселяют в тебя всю ненависть мира, а ты — бац! — и лечишь людей. Ирония просто прекрасна.       Но нет. Что-то подсказывало, что дело не в этом.       — Может, я… создаю иллюзии? — рискнула я предположить. — Типа, показываю жертвам их самые тёплые воспоминания, пока те не умрут от умиления?       Звучало уже интереснее.       — Ладно, — вздохнула. — Нужно экспериментировать.       Я посмотрела на ближайшее проклятие — того самого рогатого уродца, что вечно жуёт свои конечности.       — Эй, ты! — крикнула я. — Хочешь увидеть что-то красивое?       Он проигнорировал меня, как обычно.       — Ладно… — я сосредоточилась на нём, представляя себе… ну, скажем, поле с цветами. Солнце. Бабочек. Всё, что должно радовать даже самое простое создание.       Ничего не произошло.       Уродец продолжал жевать свою ногу.       — Чёрт, — пробормотала я. — Может, я просто скучное проклятие?       Но нет. Что-то вновь щёлкнуло в моей памяти. То чувство, когда я коснулась мальчика… та тяжесть…       — Ладно, — сказала я, подплывая к центру ямы. — С сегодняшнего дня я — не просто тень. Я — Тень с Планом.       План, правда, был пока один: 1. Перестать быть беспомощной. 2. ??? 3. PROFIT!       — И для начала, — объявила я вселенной, — я научусь тыкать этих уродов в глаза. Хотя бы мысленно.       Я посмотрела на рогатого.       — Буду представлять, как тыкаю его в глаз. Каждый день. По десять раз.       Он выбрал этот момент, чтобы начать жевать свою руку. Разнообразие.       — Отлично, — вздохнула я. — Начну с тебя.

***

      Сознание вернулось к Тоджи не через боль, а через запах. Резкий, лекарственный, с примесью старого дерева и чего-то сладковатого — запах лазарета клана Зенин. Он ненавидел этот запах.       Он открыл глаза. Потолок. Деревянные балки, между которкими копилась пыль. Он знал каждую трещину на них.       «Опять здесь.»       Он попытался пошевелиться. Тело отозвалось глухой, знакомой болью, но… отдалённой. Как будто кто-то кричал на него из-за толстого стекла.       Он приподнялся на локтях и осмотрел себя.       Рубашка снята. Торс покрыты синяками всех оттенков фиолетового и жёлтого. Но уже… бледнеющими. Порезы на руках — тонкие, как от когтей, — уже затянулись розоватой пленкой новой кожи. Только глубокий укус на плече всё ещё сочился сукровицей, но и он пульсировал не болью, а странным, знакомым зудом — признаком того, что тело уже работает над заживлением.       «Слабак,» — эхом отозвался в памяти голос.       Тоджи коснулся пальцами края раны на плече. Кожа под ними тут же ответила лёгким покалыванием, будто тысячи крошечных иголочек спешили стянуть разрыв.       Он не знал почему, но его тело всегда было особенным.       Дар, который был его проклятием. Тело, которое отказывалось ломаться, как у обычных людей. Тело, которое лечилось так быстро, что даже самые яростные побои стирались за дни, а не за недели.       Он ненавидел это. Каждый раз, когда синяк исчезал слишком быстро, когда рана затягивалась на глазах, в глазах старейшин вспыхивала не надежда, а раздражение. «Даже страдать правильно ты не можешь, выродок.»       Он опустил руку и закрыл глаза, пытаясь вспомнить, вернуться туда — в яму, в темноту, в клубок боли и тьмы.       И тогда… он вспомнил другое.       Не боль. Не страх.       А… тишину.       Тоджи открыл глаза.       Потолок. Пыль. Боль, уходящая, как отлив.       Но внутри оставалось странное, неуместное ощущение.       «Что это было?»       Он не знал. Не понимал.       Но впервые за долгое время… Ему было интересно.       Он помнил этот момент.       Боль была привычным одеялом. Грубым, колючим, пропитанным запахом крови и страха. Она обволакивала его, проникала в каждую трещину сознания, вытесняя всё остальное. Он уже почти растворился в ней, как всегда, превратился в пустоту, которая просто ждёт, пока всё закончится.       И тогда пришло оно.       Сначала — тишина. Не та, что была следствием потери слуха от удара. Другая. Мягкая. Как если бы кто-то набросил тяжёлое бархатное покрывало на кричащий шар. Шипение проклятий, скрежет зубов, собственный хрип — всё это утонуло, стало далёким и неважным.       А потом… тепло.       Оно пришло не снаружи. Изнутри. Разлилось по жилам вместо крови, лёгкое, почти невесомое. Оно не жгло, как воспалённые раны. Не пульсировало лихорадочным жаром. Оно было… ласковым. Как прикосновение матери, которой он не помнил. Как солнечный луч на коже в первый день после долгой зимы.       И тогда пошли образы.       Не картинки. Скорее… ощущения, вспышки чувственной памяти, которой у него никогда не было.       Запах свежескошенной травы. Не той, что росла на запущенных кладбищах клана. А другой — сочной, зелёной, пахнущей жизнью.       Ощущение прохладной земли под босыми ногами. Не острых камней и битого стекла подвала, а мягкой, податливой почвы, по которой так приятно бежать.       Вкус чего-то сладкого. Как спелая ягода, лопнувшая на языке. Он даже не знал, какая именно ягода могла быть на вкус такой. Он никогда не ел ничего слаще черствого риса.       Звук смеха. Не того, что раздавался у него за спиной, когда он падал в грязь. А светлого, беззлобного, полного настоящей, ничем не омрачённой радости.       И свет.       Не тусклый огонёк факела, выхватывающий из тьмы оскалы проклятий. А тёплый, золотистый, объёмный свет. Солнечный. Он чувствовал его на своих веках, хотя они были закрыты. Чувствовал, как он прогревает кожу, проникает глубоко внутрь, вытапливая лёд, который сковал его грудь много лет назад.       Он не видел источника этого света. Не видел полей, не видел лица того, кто смеялся.       Он чувствовал это.       Всё его существо, привыкшее к боли, к холоду, к одиночеству, вдруг вспомнило что-то. Что-то очень древнее и очень простое. Что-то, что было до клана, до ямы, до ударов и насмешек.       Что-то, что принадлежало только ему.       И в самый пик этого ощущения, когда боль отступила полностью, уступив место необъяснимому покою, он почувствовал лёгкое прикосновение у своего виска.       Как будто кто-то провёл по нему пальцами, смахнув пот и кровь.       «Всё хорошо,» — сказало это прикосновение. «Всё закончится. Ты не один.»       И он поверил.       Поверил так сильно, что впервые за много лет… расслабился.       И позволил себе потерять сознание не от боли, а от этого странного, щемящего чувства, которое было похоже на надежду.       А когда очнулся уже здесь, в лазарете, от этого ощущения остался лишь привкус. Сладкий, как та самая незнакомая ягода.       Он лежал и смотрел в потолок, и внутри, в самой глубине, где раньше была только пустота, теперь тлел крошечный, едва уловимый огонёк.       И он боялся пошевелиться, чтобы не задуть его.       На тот момент сознание возвращалось обрывками. Боль уступала, отдавая место странной, непривычной легкости в мышцах. Тоджи лежал неподвижно, притворяясь спящим, и невольно подслушал.       Голоса доносились из-за тонкой бамбуковой перегородки, отделявшей его угол от кабинета знахаря. Говорили старшие. Их голоса, привычно жесткие и бесстрастные, сегодня были пронизаны чем-то новым — не яростью, а… раздражением. Смутной, неприятной тревогой.       — …снова почти не осталось следов, — это был низкий, прокуренный голос советника Кеиджи. — Уже к вечеру от порезов останутся только розовые полосы. Костные ткани срастаются втрое быстрее нормы. Это… ненормально.       — Это дар, — отрезал другой, более молодой и резкий голос. Тоджи узнал его — Кадзи, один из главных инструкторов додзё. — Тело, подчиненное воле клана. Идеальный инструмент. Надо просто найти ему применение.       — Инструмент, который не может видеть проклятий? — Кеиджи фыркнул, и Тоджи услышал, как скрипит дерево — вероятно, старик встал и начал мерить комнату шагами. — Он бесполезен в наших делах. Максимум — пушечное мясо. Но даже пушечное мясо должно видеть, куда стрелять.       — Он чувствует их, — не сдавался Кадзи. — Инстинктивно. В яме… он уворачивался. Не всегда, но… — Он уворачивался, потому что его били со всех сторон! — Кеиджи повысил голос, и в нем впервые прорвалось настоящее раздражение. — Это слепая удача, не более! Он пустота, Кадзи! Позор нашего рода! Капля грязи в чистой воде нашей крови!       Тишина. Потом Кадзи произнес тише, почти заговорщически:       — А если это… не пустота?       — Что?       — Что, если это что-то другое? Что-то, чего мы не понимаем. Его тело… оно не просто крепкое. Оно совершенное. Я видел, как он на тренировке…       — Я запретил тебе тестировать его без моего разрешения! — рявкнул Кеиджи.       — Он поймал летящий кувшин, не глядя. Увидел его краем глаза и среагировал быстрее, чем кто-либо из мальчишек. Его рефлексы… они нечеловеческие.       — И что с того? — голос Кеиджи снова стал ледяным. — Он останется слугой. Сильным слугой. Пусть таскает наши вещи и убирает мусор. Этого достаточно для такого, как он.       — Но…       — Решение принято, Кадзи. Не упоминай его снова в таком ключе. Иначе тебе придется объясняться перед старейшинами.       Шаги. Скрежет двери. Тишина.       Тоджи лежал, глядя в потолок, и слушал, как его собственное сердце бьется ровно и громко в тишине лазарета.       «Пустота. Позор. Слуга.»       Слова падали в него, как камни в колодец, но не вызывали ни волны, ни эха. Он давно привык.       Но сегодня…       Сегодня к этим камням примешивалось что-то еще.       Совершенное тело.       Нечеловеческие рефлексы.       «Что-то, чего мы не понимаем.»       Он медленно поднял руку, разглядывая ее в полумраке. Кожа уже почти очистилась от синяков, лишь легкая желтизна по краям говорила о недавних травмах.       Он сжал кулак. Мышцы ответили мгновенно, послушно, без малейшего усилия.       И в глубине его темно-синих глаз, всегда холодных, что-то шевельнулось.       Не надежда. Ярость.       И жестокое любопытство.       «А что, если…»