State of Grace

«Кавински казалось, что он знал английский на приемлемом уровне, пока он не услышал акцент жителей Нью Джерси.

Он подозревал, само собой, что Америка не встретит его типичным акцентом горячей картошки во рту, о котором говорили учителя в его старой школе, но акцент в Нью Джерси был попросту невозможным — будто хуй во рту держали, честное слово.

— Что? — Он растерянно нахмурился, косясь на подошедшего одноклассника.

Непонятная реплика повторилась.

Кавински раздражённо потёр переносицу:

— Отъебись, а?

Мальчик моментально дёрнулся, уставившись на него в неподдельной ярости.

— Ты охуел, новенький?!

О. Вот эта реплика вышла из чужого рта попонятнее.»

— Из воспоминаний Джозефа Кавински.

***

      — Ты снова сбегаешь, — пожаловался мальчишка, стоящий прямиком перед дверью, разделяющей старую квартиру отца в Нью Джерси от двери, ведущей в лучшее место — в мир снов, который не принадлежал Кавински. — Почему ты не можешь остаться?       Кавински раздражённо вздохнул, возводя глаза к потолку.       Его сны жили по понятию ни одно — так другое. Если его не беспокоил папаша, то его беспокоила пародия на пылающий круг ад с персональными монстрами. Если не это — то маленькое создание, кошмарик, давящий на виски так, что Кавински начинало казаться, что уж лучше бы вернулся огонь и пытки, чем…       Это.       Сегодня товарищ пятилетка стоял перед ним в одном носке, в старой футболке с каким-то детским мультиком, название которого Кавински даже не помнил и не мог прочесть в меру потёртости ткани, и длинных шортах, которые, скорее, выглядели длинными из-за низкого роста мальчишки, нежели являлись такими в действительности. Выглядел он нелепо.       Вёл себя тоже.       — Совсем дурной? — Раздражённо процедил он. — Соскучился по ножу в своих кишках?       Мальчик болезненно поморщился, качая головой. Но от двери не отодвинулся.       — Я не хочу, чтобы ты меня убивал, — пролепетал торопливо он. — Но я не хочу оставаться один тоже! Когда ты меня убиваешь, мы хотя бы вместе!       Кавински обречённо простонал.       — Я выгляжу дохуя весёлой компанией? Будь добр, съебись, а—       — У меня больше никакой и нет! — Взвыл тот расстроенно, прижимаясь спиной к двери. — Почему ты думаешь только про себя?! Почему один я должен оставаться здесь с папой и мамой?!       Он поджал губы.       Он знал, что образы из его снов существовали здесь даже когда он бодрствовал — этот малыш был явным тому примером. Но что ещё Кавински оставалось делать? Он не собирался вытаскивать в реальный мир этого пиздюка. Да и, честно говоря, Кавински не хотел нести за него ответственность от слова совсем. Он никогда не создавал его осознанно или с какой-то высшей целью.       Тот просто появился в его снах однажды, после переезда Кавински в Нью Джерси, и отказывался куда-то пропадать с тех самых пор. Кавински даже не мог его убить — каждое убийство возрождало его снова и снова.       И что оставалось делать?       — Послушай, пипетка, — он потёр переносицу, — если я останусь здесь, то умру и в реальном мире. И ты вместе со мной. Так что, лучше бы тебе не просить о всякой хуйне.       Мальчик шмыгнул. Его глаза посерьёзнели.       — Ну так умри, — просипел он. — Умри и поскорее. Я устал.       Кавински поджал губы.       — Чуть потом, ладно? — Пообещал он тихо. — Я ещё не закончил здесь. Как закончу, так сразу уйдём. Оба.       Мальчик фыркнул, что невольно являлось первым проявлением раздражения, а не привычных ему бесхребетных завываний. Кавински задумался мог ли тот не просто меняться в этом пространстве, а вырасти — и если да, то не стал бы он просто его отцом в будущем?       …Они оба?       — Эгоист, — прошептал мальчишка, прежде чем отодвинуться прочь от двери.       Только тогда, Кавински заметил, что та выглядела странно.       Обычно, дверь Найтингейла представляла из себя обыкновенную дверь, на которой красовалось пару царапин и… Всё. Сейчас, потёртая позолоченная ручка была запачкана кровью, а из-под двери медленно стекалась лужа чего-то тёмного, словно… Нефть? Кавински поморщился.       — Ты что учинил? — Позвал он вновь ребёнка.       — Определись уже, я бесполезный или всемогущий, — шмыгнул обиженно тот, усаживаясь на подоконник у пожарного выхода. — Я ничего не трогал. Ты меня ничему не учил.       — Справедливо, — бормотнул он, прежде чем резко дёрнуть ручку.       Когда дверь распахнулась, то Кавински не увидел ровным счётом… Ничего.       Внутри чужого сна была сплошная темнота и не больше. И тем не менее, Кавински чётко чувствовал, что в тишине этой он не был один.       — Найт?       Послышались скрипучие звуки, а за ними — вскрик. Затем, повисла короткая, недолгая тишина, и всё затряслось, наполнившись какофонией звуков: хрустом стекла, неразборчивым шёпотом, звуком рвоты и чьим-то сбитым дыханием. По тёмным стенам начали проявляться странные опечатки ладоней, алые и торопливые, но они пропадали так же быстро как возникали.       Кавински застыл в проёме.       Его первым инстинктом было уйти. Захлопнуть дверь. Просто убежать подальше от хорошо знакомого ужаса. И ещё сильнее это чувство взросло, когда в непроглядной тьме загорелось два жёлтых глаза.       — Габриэль? — Позвал он настороженно.       Глаза моргнули. Если это был Найтингейл, то он не торопился сдвигаться или говорить.       Кавински выругался, всё же осмелившись войти внутрь. Когда дверь за ним захлопнулась, испарившись, он начал думать, что, возможно, это было не самой яркой его идеей, и что убежать прочь было гораздо логичнее.       — Эй. Это я.       Он медленно подступился к тому, что должно было быть мальчишкой, если бы в откровенной тьме проступили бы хоть какие-то очертания чужого тела, а не только сверкающие глаза.       Не послышалось ни ответа, не последовало и движений.       Кавински зажмурился на свой страх и риск, прежде чем вытянуть руку вперёд. Та соприкоснулась с чем-то твёрдым, что, скорее всего, являлось плечом. Едва пальцы его коснулись этого, как странная чёрная слизь начала перетекать на руку к Кавински. Он поморщился в отвращении — она была густой и пахла кровью, хотя это и не было ею. А ощущалась и вовсе, вязкой как мёд.       — Господи ж, ты, блять. Найт, если это не ты, а какой-то подкроватный монстр, то я сожру тебя живьём в следующий раз.       Набрав в грудь побольше воздуха, Кавински болезненно прикусил губу, прежде чем с размаху налететь на чёрный клубок с крепким объятием. Как и ожидалось — странная, гнилая жидкость, начала поглощать и его заодно, до тех пор, пока он не мог толком ни дышать, ни видеть.       А затем, всё начало испаряться.       Словно смываемые невидимом дождём, гниль начала просто сползать с его тела большими ошмётками, освобождая ему дыхательные пути.       Когда Кавински осмелился распахнуть глаза, в его руках действительно оказался Габриэль — бледный и перепуганный. Его руки обвились вокруг Кавински в ответ, прежде чем он шумно выдохнул.       Сонная яма сделалась пустым, ничего не выражающим белым пространством.       — Эй, — Кавински выдохнул, позволяя нервному сердцебиению, наконец, успокоиться. — Умеешь создать атмосферу, пташка.       Габриэль нервно рассмеялся, прежде чем ткнуться в его плечо. Кавински неуверенно уложил ладонь к нему на макушку, и пытаясь повторить то, что сделал бы сам Найтингейл, прошёлся по спутанным волосам. С его губ сошёл удушеный вздох.       — Прости. У меня бывают эти… Кошмары, — просипел он. — Я бы предупредил, если бы знал…       — Эй, успокойся. Не такие уж они и стрёмные.       Ему хотелось сказать, что он понимал лучше, чем кто-либо. И что он надеялся, что его вмешательство хоть как-то помогло — даже если и немного. Но Найт словно читал его мысли и сам, потому что в следующее мгновение он тихо, едва слышно промолвил:       — Спасибо. Ты… Ты меня спас сегодня.       Кавински удовлетворённо улыбнулся. Чужие слова расползлись внутри его груди патокой.       — Обращайся. Это, вроде, как моя работа. Спасать людей.       — Ага, — фыркнул насмешливо Габриэль. — Многих спас?       — Ну-у, ты у меня первый.       Найтингейл рассмеялся, покачав головой.       — Дурак.       Ухмылка Кавински стала шире.       Габриэль чуть отстранился, разглядывая Кавински с неподдельной благодарностью и теплотой в глазах. Его руки переползли к нему на плечи, слегка сжимая их — ещё один жест безмолвной благодарности.       Мир снов вокруг них смягчился. Освещение сделалось мягче — закатным — и когда Кавински моргнул снова, они оказались в неизвестной локации: набережной чужого, незнакомого города. Кавински вопросительно огляделся по сторонам.       — Где мы?       — Не уверен до конца, — признался Габриэль, не спеша отстраняться. — В городе моей мечты, где бы он не был.       Кавински прищурился.       — Ты хочешь жить у моря?       У Кавински никогда не было города мечты, но он толком и не интересовался остальными странами и городами — даже своими. С приезда в Генриетту он и вовсе предполагал, что помрёт именно здесь. По чём думать об остальном? И как люди обычно выбирали критерии для идеальных мест жизни и вовсе?       — Наверное, да, — Габриэль кивнул, делая шаг назад. Поправил волосы, прежде чем взять Кавински за руку и двинуться к краю высокой каменной подкладки, у берега. — Я люблю плавать. Да и в целом, гулять вокруг моря… Или, может, бегать? Звучит здорово, разве нет?       Кавински послушно плюхнулся вниз, подгибая под себя колени. Сложив свободную руку козырьком, он покосился на горизонт, где виднелся статично посверкивающий маяк.       — Ты что, планируешь на эти пробежки всю жизнь таскаться и после футбола?       — Пробежки это единственное последствие футбола, с которым я готов жить вечно, — хмыкнул Габриэль, болтая ногами в воздухе. — Это больше приятное хобби, чем что-либо ещё, знаешь? Чтобы успокаивать нервы и всё такое.       — У меня нет хобби, — медленно дёрнул плечом Кавински. — Ну, гонки, разве что?       И когда оно должно было появиться и вовсе? В какой из годов его жизни и в каком виде? Кавински никогда ничего не интересовало, кроме машин, но он не знал насколько его помешанность на них играла действительную роль, учитывая, что его скорее интересовал адреналин, чем сам транспорт. Он не интересовался запчастями, улучшениями — ничем толком. Она была интересна только тогда, когда гоняла по улицам — как она это делало не было его проблемой. Всё.       — Серьёзно? — Габриэль неверяще прищурился. — Вообще?       Он вновь пожал плечами.       — Ага.       — Что ты пробовал? Из хобби?       — Ничего, — он потёр рукой по глазам. Предупредил: — Но мне ничего и не интересно.       Его и перспектива подниматься по утрам и заниматься чем-то ещё интересовала не особо ярко — о каких хобби могла идти речь?       — Ну, это не считается, — возмутился Габриэль, слабо подтолкнув его колено своим. — Нам надо найти тебе хобби.       Кавински покосился на их по-прежнему сплетенные ладони, теперь лежащие на каменной подкладка между ними.       — Ты можешь побыть моим хобби, — подмигнул.       — О, детка, я претендую на более серьёзную роль в твоей жизни, чем обычный объект хобби, — покачал головой Найтингейл.       Он удовлетворённо хмыкнул.       Он был… Не против?       Да, наверное, он был не против.       Раз Габриэль всё равно планировал оставаться и упёрто отказывался уходить от него, то что? Оставалось принять факт как данный — мальчишка оставался. И мальчишка хотел забраться в его грудную клетку окончательно.       Так… Пускай?       Кавински нравилось думать, что он смирился и принял это его решение, но он был более чем уверен, что оно же ещё ни раз выведет его на параноидальное чувство страха, которое непременно вынудит его натворить всякого. Но сегодня ему нравилось притворяться, что всё было нормально.       — Возвращаясь к хобби, — продолжил Габриэль как ни в чём не бывало, — я считаю, что мы должны составить список потенциальных хобби, и начать пробовать его.       — Продажа нарк—       — Нет, Джозеф, — отчитал тот без лишних колебаний. — Мы составим список разных хобби, начиная от небольших и творческих, заканчивая чуть более активными и весёлыми. И мы попробуем с тобой всё — а ты со временем обязательно найдёшь то, что тебе нравится.       Кавински абсолютно сомневался в этом. Но у него не имелось настроения спорить, поэтому он только весело подмигнул серьёзно настроенному мальчишке.       — Я люблю, когда ты командуешь, детка. И пожёстче, пожалуйста.       — Отлично, я жду тебя в своей команде, — закатил глаза тот. — Но я серьёзно. Знаешь что. Мы даже начнём сейчас.       — Во сне? — Не понял Кавински, оглядываясь по сторонам.       — Нет, нет. Я сейчас приеду к тебе домой.       — Чё?       Но было поздно.       Габриэль уже очевидно загорелся своим сумасшедшим планом и не планировал сдавать заднюю. Резко поднявшись на ноги, машинально утянув Кавински за собой, он торжественно наказал ему:       — Вытащи из своих снов ролики. Я приеду и мы начнём.       — Ролики, — повторил заторможенно Кавински.       — Ролики. Ты же наверняка не умеешь кататься на них, верно?       — Эм. Ага.       У Кавински напрочь отсутствовать всевозможные детские навыки, которые могли отсутствовать — умение плавать, кататься на велосипеде или роликах, кучу подобной херни. Он и водить машину научился экстренно после убийства папаши, прямиком в дороге, полистав предварительно потрепанный мануал, завалявшийся в бардачке машины после покупки.       Помогло, к слову, не очень.       Он был удивлён, что не умер на меж-городских линиях дорог, где все двигались слишком быстро, а менять направления предстояло как-то постоянно.       — Отлично, — Габриэль торопливо подтолкнул его к появившейся из ниоткуда двери. — Ступай. Вытащи ролики. Скоро буду.       — Найт, блять…       Но было поздно. Его поцеловали в щёку, прежде чем вытолкнуть прочь.       Кавински тяжело вздохнул. И, конечно, повиновался. Вытащил из-за сна две пары роликов, которые выглядели прилично, и проснулся, успев пойти в душ перед чужим визитом, чтобы выглядеть относительно нормально ко времени чужого визита.       Габриэль прибыл к нему через тридцать минут, выразительно звеня пару минут тяжёлой связкой ключей в попытке отыскать нужный. Кавински как и обычно не предпринял ничего, чтобы открыть дверь первым, и вместо этого насладился неразборчивой нитью ругательств, перескакивающих с испанский на английский и назад.       Вошедший внутрь мальчишка выглядел непривычно взмыленным и неуклюжим — этикетка футболки торчала вверх, не подоткнутая под одежду, одна штанина была заправлена в ботинок, в то время, как вторая — нет, а вместо куртки на нём висел домашний халат.       — Лимонные печенья, — объявил Найтингейл, торжественно впихивая в руки полулежащему Кавински пластиковый контейнер. — Сам спёк.       Услышав о содержимом контейнера, Кавински без лишних колебаний щёлкнул крышку, лезя внутрь обеими руками. Печенья были прохладными, но определённо свежими, слегка рассыпчатыми — всё, как он любил.       — Чё щаф пёк? — С набитым ртом уточнил он.       — Да нет, перед сном, — пояснил Габриэль, склоняясь над вытянутыми из снов роликами, изучая их с внимательностью учителя, получающего пожёванное домашнее задание от Кавински раз в месяц, написанное руками Цзяна с Проко поочерёдно, чтобы запутать почерком. — У меня было плохое настроение, и я хотел отвлечься посредством печки. Ну… Я хотел отдать завтра вам всем, потому что я не ем мучное особо, но—       Ох, ну конечно, Найтингейл был одним из тех типов мамаш, которые от стресса начинали печь. Невероятно.       И это при том, что тот пытался держать спортивную диету при всей своей любви к сладкому, и не отказывался от подобного только с подачек Кавински.       — Вкусно, — опомнившись, причавкнул Кавински, закидывая следующее печенье в рот. — Кто учил тебя кататься на роликах?       — О, Кевин, — Габриэль вздохнул. — Одно из его дней рождения проходило в роллердроме, там и научил. У меня нет так много практики, но на твоё обучение потянет, обещаю.       — Детка, я учил тебя кататься на мотоцикле, не зная ни а, ни б, — напомнил он, вытягивая печенье к чужому лицу. — Я не то чтобы могу здесь, знаешь, крестик снять и на хуй присесть.       — И то верно, — ухмыльнулся он, прежде чем сделать небольшой укус. — Доедай и пойдём терроризировать твой пустой особняк.       Что ж, похоже ночь их ждала совершенно уникальная.       Но разве такая была не каждая в компании Габриэля Найтингейла?