State of Grace

«Свон отдёрнул Кавински за шиворот ровно за секунду до того, как бракованный фейерверк решил незапланированно взорваться у него под ногами. Кавински заторможено моргнул, оказавшись спасённым.

— Осторожнее, — с непривычной серьёзностью отчитал Свон. — Помрёшь, а мне-то потом что делать?

Кавински закатил глаза.

— Спасибо, мой главный фанат. Переживёшь.

Свон фыркнул.

— Ага. Конечно.»

— Из воспоминаний Джозефа Кавински.

***

      В последние несколько недель, Кавински ощущал себя пятилеткой, оставленной одной дома наедине с кучей игрушек.       Пока Габриэль бегал как белка в колесе, отыгрывая спортивный сезон, готовясь к завершению учебного года, и терпя в край обнаглевшего босса, Кавински едва посещал занятия — хоть и достаточно сверкая лицом, чтобы его не внесли в список прогульщиков — и занимал себя оставленным Найтингейлом списком хобби, который предстояло опробовать в поисках подлинного. Часто, они занимались этим вдвоём, но порой бывали и дни, когда Кавински проходился по списку самостоятельно — либо от скуки, либо потому что позориться в чужой компании хотелось не очень.       Например, своё несуществующее музыкальное начало он протестировал в тишине своего дома, спасибо.       Сегодня, он тестировал…       Он уже даже не знал, что он тестировал. Просто взял пачку детского пластилина (детский дом Ромашка?) и скучающе принялся возиться с ним, в ожидании чужого возвращения с занятий. Слава Богу, что сегодня у Найта не было дополнительных тренировок.       Как назло, Прокопенко с Цзяном вкладывались в подготовку к экзаменам, а Свон, видимо, ошивался либо с ними, либо опять торчал у озера, так что день выходил каким-то совсем уж унылым.       Конечно, Кавински мог бы подъебать мозги первым, но Прокопенко перед экзаменами имел свойство становиться той ещё истеричкой — беспокойство за мамикин титул самого умного были важнее друзей. А то как же она потом будет звонить сестрам в родной Саратовск, чтобы похвастаться, что её Илюша, в отличие от своих дальних родственников, самый умный, не то что Димка да Сашка, которые гоняют по гаражам!       В общем, с таким огнём не любил шутить даже Кавински. Оставалось ждать как верная псина.       — Ты опоздал, — не поднимаясь с кресел, сообщил Кавински, когда дверь задняя дверь театра шумно распахнулась: в помещении подул приятный весенний ветер. — Минут на двадцать.       — Двадцать три, — согласился Габриэль, влетая внутрь, и хлопая за собой дверью. — Я заскочил в проявочную. Плёнки накопилось прилично.       Кавински любопытно покосился на мальчишку, стягивающего впопыхах куртку и сумку с себя. Его волосы, доросшие до затылка снова были влажными в области кончиков — он никак не мог научиться сушиться после душа. Прищурился, высматривая чужое лицо.       — Что за царапина, Найт?       Габриэль машинально мазнул ладонью по лбу, где красовалась тонкая, свежая царапинка. Не слишком глубокая, но наверняка не особо приятная.       — Навернулся на тренировке об скамью, — вздохнул он. — Ничего серьёзного. Как твой день?       Кавински неодобрительно нахмурился, но пожал плечами. Его взгляд вновь вернулся к куску серого пластилина, сворачивающегося в его руках в форму крысы.       — Обычно. Хуй знает. Скучно. Поскорее бы лето. И чтобы без школы.       Габриэль согласно помычал, за раз осушая стакан воды, оставленный на столике — он всегда по возвращению откуда-либо страшно хотел пить, так что, Кавински привык оставлять заполненный графин перед его визитами. Не то чтобы кто-то в их компании, кроме него, вообще пил воду.       — Ещё две недельки, — Габриэль вытянул два плотных конверта из сумки, шумно распечатывая их. — А потом всё, лето.       Кавински кивнул, отрывая из оставшегося комка серого пластилина, не сложенного в крысу, небольшой кусок. Раскатал в тонкую линию, медленно обращающуюся в хвост.       Он не знал как планировало пройти это лето. Цзян уезжал к семье, забирая при этом Свона, Прокопенко… Прокопенко пока не знал, что будет делать и сам: явно собирался балансировать между Генриеттой и Нью-Йорком в зависимости от планов своей спонтанной семьи, которая могла и вовсе решить уехать на всё лето куда-нибудь в горы.       Ну хоть Найт оставался с ним наверняка. По крайней мере, Кавински грозился сгнить здесь не совсем уж один.       — Как получились фотографии? — Уточнил он.       — Это восторг! — Габриэль принялся рассортировывать фотографии по кучкам, какие-то экземпляры намереваясь раздать Своре. — Проявлять фотографии, оказывается, очень интересно. Знаю, что муторно для многих, особенно сейчас, но! Это классно.       — Что оно, реально как в фильмах? — Насмешливо улыбнулся он, прикрепляя две чёрные точки пластилина вместо глаз уродливой крысы. — Сексуальная красная комната?       — Ага! О, смотри, — Габриэль вытянул одну фотографию из стопки, и широко ей улыбнулся. — Помнишь мою самую первую фотографию?       Кавински помычал.       — Это та, где я был с бодуна?       — Да. Она вышла крутой.       С этими словами, Габриэль подлетел к сидению Кавински, вытягивая фотографию в его сторону. Кавински опустил голову вниз, вынуждая солнечные очки спасть на переносицу, и взглянул на изображение.       Удивился.       Он ожидал, что выглядел гораздо хуже в тот день. В смысле, он определённо находился в разъёбанном состоянии, даже на фото, но у этого почему-то был… Шарм?       И он улыбался! Не ухмылялся — именно улыбался.       Когда был последний раз, когда он это делал и вовсе?       Джозеф уставился на собственную фотографию, совершенно не узнавая мальчишку на ней, хотя, очевидно, это был он. И — очевидно! — он был в здравом рассудке, когда её делали. Он помнил это фото.       — Ты прям фотографировал на глаз, — рассеянно бормотнул он.       Словно камера, чувствуя дурацкую влюблённость фотографа, искажала изображение делая его лучше, чтобы не расстраивать творца реальностью.       — А то, — Найтингейл гордо улыбнулся. — Не против, если я оставлю её себе?       Кавински подумал, что останься она у него, он бы непременно разорвал её в какой-то момент во время очередного истеричного приступа. А потом бы расстроился.       Потому что фотография выглядела живее, чем он. Это было… Той ещё редкостью.       — Можешь хоть дрочить на неё ежедневно, сладкий, — он подмигнул, прежде чем вернуть взгляд на крысу, заточённую в его руках. — Только позови слизать потом.       — Фу-у, — рассмеялся Габриэль.       Затем, его взгляд пополз на руки Кавински, и впервые с момента его прихода, подметил в его руках самодельную крысу. Его брови взлетели вверх, и Кавински, не удержавшись, горделиво помахал ею в руке.       — Что, нравится? Я решил назвать его Илюшей.       — Эй, — Габриэль плюхнулся рядом, любопытно разглядывая крысу — словно дитя, впервые повидавшее игрушку. — Здоровский.       Он гордо ухмыльнулся.       — А то.       — Нам надо покрыть его лаком, чтобы оно стало твёрдым, — предложил Габриэль моментально, хватая его за запястье и поднося фигурку ближе. — Очень очаровательно вышло.       Кавински вновь осмотрел названного Илюшей. Он правда вышел сносным и симпатичным настолько, насколько могла быть симпатичной крыса. Поэтому, он кивнул.       — Надо.       Габриэль удовлетворённо дёрнул уголком губ.       — Так… Тебе понравилось?       Кавински задумчиво отвёл взгляд.       Он всё ещё затруднялся ответить как это должно было ощущаться — чтобы что-то нравилось. Он ещё никогда ничего подобного не испытывал — он порой даже сомневался насколько сильно ему нравились гонки, а не просто чувство адреналина, которое те в нём вызывали.       Это занятие определённо не дарило ему такого же азарта. Но он чудом отвлёкся на это, верно? Ему не было слишком тягостно или ненавистно. Значит… Нравилось?       — Типа того, — вынес вердикт он.       — Я знал! — Вскрикнул Габриэль, ударяя раскрытой ладонью по ручке кресла. — Кавински, лепка. Это же круто!       Он пожал плечами.       — Наверное.       Он чувствовал себя… Смущённым.       Делать нормальные вещи было странно. Он не должен был. У него не было времени. Он должен был умереть—       — Я рад, — Габриэль сжал его ладонь, аккуратно забирая крысу к себе на руки, видимо, чтобы пойти и покрыть её лаком. — Серьёзно.       Кавински закрыл глаза — выдохнул.       Сама мысль о нормальной жизни, о том, что он сделал небольшой шаг к ней, когда не должен был — он бы всё равно не получил её! Это была иллюзия, но какая — вызывала у него панику.       Он вынудил себя успокоиться.       Склонившись ближе к мальчишке, он поцеловал его в царапину на лбу, прежде чем отодвинуться.       — Не радуйся слишком сильно. Мне скоро наскучит и это.       Но он не знал правдой ли это было.

***

      Прокопенко полудремал в салоне своей машины — хотя явно планировал отъехать с парковки школы и вернуться восвояси, судя по тому, что та была заведена — когда Кавински нетерпеливо постучал по окну, вынуждая того испуганно вздрогнуть. Он моментально проснулся, чуть заторможено осознал кто это был, и моментально разругался через стекло.       Потом стекло оказалась опущено, и Прокопенко терпеливо ему улыбнулся:       — Да, Кавински?       Кавински облокотился об закатанное до упора стекло. Многозначительно улыбнувшись, как самый настоящий барыга, он угрожающе склонился над сонным мальчишкой.       — Хочешь товар на удачу? Перед экзаменами?       Прокопенко зевнул, шмыгая носом.       — Я надеюсь, что ты принёс мне экстази.       — Экстази? Детка, это прошлый век, — он театрально помахал рукой в воздухе. — У меня тут новое. Приуроченное. Особенное. Специально для тебя.       Он скептично прищурился. Заспанный мозг явно начинал догадываться, что здесь присутствовал своего рода подвох, но какой, он пока не понимал — был уж слишком усталым, чтобы его волновали последствия и всё соответствующее.       — Давай сюда, — вздохнул он.       Кавински торжественно достал из кармана самодельную крысу.       Перед тем как Найтингейл покрыл её лаком, который уже подсох, Кавински умудрился ещё и раскрасить немного шёрстку — в те же цвета, в которых был оформлено граффити на серой машине Проко — оранжево-синих. Теперь это выглядело ещё лучше, чем раньше.       — У меня галлюцинации, — объявил Прокопенко после минутной паузы.       — Ага, — весело согласился Кавински. — Видишь? Ещё даже в руки не взял, а уже так здорово вставляет.       — Нет, постой, — он выпрямился на сиденье, вытягивая руку.       Кавински уронил крысу на чужую ладонь, и тот неуверенно, очень медленно её обхватил, разглядывая вблизи — будто боясь, что та, на самом деле, являлась настоящей, но дохлой и чудом такая неестественная. Принюхавшись, и окончательно убедившись, что Кавински был по-прежнему садистом, а не живодёром, он удивлённо изогнул брови.       — Это ты сделал?       — Его зовут Илюша, — игнорируя вопрос, пояснил он. — Только поосторожнее с ним, он у нас животное прихотливое… С одной стороны, шугается громких звуков, с другой — визжит на всю комнату. Полагаю он всё, кроме самого себя, считает страшным шумом.       Сонливость окончательно спала с лица Прокопенко, и он широко улыбнулся, поднимая на него позабавленный взгляд. Названным Илюшей оказался заботливо оглажен по макушке, какой бы мелкой она не была.       — Все Ильи, вообще-то, такие пиздатые, ты не знал?       — До этого товарища, ни разу не встречал адекватных, — сухо парировал Кавински.       Прокопенко закатил глаза, но улыбка с его лица не сползла и после шпильки.       — Не знал, что ты таким увлекаешься.       — Я и не увлекаюсь, — защитился он, пряча руки в карманы. — Так, от скуки вышло.       Прокопенко решил никак не комментировать его трехэтажный пиздёж, хотя, чисто теоретически, Кавински не прям чтобы лгал — правда же вышло от скуки, и действительно же ничем таким он не увлекался.       Вместо этого, он уложил Илюшу поверх своего бардачка, и торжественно сообщил:       — Тебе идёт.       Кавински вопросительно изогнул брови.       — Илюша? Да он всем, думаю.       — Я был про влюблённость, — выпрямившись на своём сидении, он, наконец, соизволил отпустить ручник, вынуждая машину облегчённо закряхтеть. — И не отнекивайся.       Он недовольно на него зыркнул, убирая руку с чужого закатанного подоконника, и отступил подальше.       — Я не умею любить, Илюша, забыл?       — Ладно, — согласился приличия ради Прокопенко. — Тогда, тебе идёт Найтингейл.       — Это одно и то же! — раздражённо возмутился Кавински.       Прокопенко выразительно на него уставился, так своим видом и крича, что больше никто так и не ответил бы, не будь он влюблён в мальчика. Кавински поторопился отвести взгляд, потому что он не знал что сказать, и потому что он не хотел сталкиваться с снисхождением в чужих карих глазах.       В конце концов, они больше ничего друг другу не сказали — машина Проко отъехала без лишних слов, оставляя его наедине со своими дурацкими мыслями.       Кавински тяжело вздохнул, обводя взглядом пустующую парковочную площадку. Когда его взгляд ни с того, ни с с его зацепился за Свона, прожигающего его недовольным взглядом на другом конце пустующей локации, он невольно вздрогнул.       Свон иногда умел быть… Криповатым.       — Ты как давно здесь стоишь? — Крикнул он ему.       Тот пожал плечами, двигаясь в его сторону.       Кавински неуютно поёжился под чужим вниманием — в последнее время, Свон вызывал в нём противоречивые чувства своими странными заявлениями — и развернулся, чтобы уйти. Не успел — тот перехватил его запястье, двинувшись следом.       — Ты никогда не ведёшь себя так со мной, — сообщил он интонацией ревнивой жены, нашедшей имя любовницы в контактах своего мужа.       Кавински полез в карман за ключами Мицубиши.       — Ты не можешь поссориться с Цзяном и пришёл ебать мозги мне? Давай завтра, детка. Папочка сегодня не в настроении на разборки.       Свон раздражённо прицыкнул языком. Кавински разблокировал машину, и тот автоматом двинулся на пассажирское сидение, хотя он тысячу раз просил никого туда не садиться, кроме Найтингейла.       — Да что не так? — Вздохнул Кавински, уже внутри салона. — Тоже захотел самодельную фигурку? Я сделаю тебе лебедя. Только отстань, а.       Свон до того редко был искренне раздражён кем-то — и уж тем более им из всех людей — что Кавински даже примерно не представлял, что именно произошло и как ему стоило себя вести в сложившейся ситуации.       Не мог же тот действительно обидеться на то, что подарок в форме мышки, пришёл не ему, а Прокопенко, да?       — Ты прекрасно знаешь о чём я, — сообщил ему Свон мрачно. — Ты никогда не ведёшь себя так же со мной, как ты ведёшь себя с остальными.       Разве?       Кавински считал, что относился ко всем одинаково.       Одинаково безразлично.       Целовал он всех раньше по кругу, ссорился со всеми одинаково. Ну, может, он так и не попросил у Свона прощение за инцидент с бутылкой, но у них таких было сотни и без Проко с Цзяном и Найтом. Привыкли же.       — Это потому что я не живой, К?       Он замер, едва воткнув ключи от машины в ключ зажигания.       Мысленно порадовался, что они не успели выехать. Иначе он от такого заявления въебался бы в ближайший столб, отправив их к праотцам.       — Что ты сказал?       — Ты меня слышал, — Свон уставился на него не моргающими глазёнками, такими же пустыми как и всегда. — Я не реальный, разве нет? Поэтому ты отделяешь меня от остальных?       — Я… Не понимаю о чём ты, — прохрипел он.       Ему захотелось убежать. Прямо сейчас.       Или схватиться за оружие.       Этого ведь не должно было происходить, верно?       Всё всегда шло под откос, когда сны понимали, что они часть сна, а создания вроде Свона в фильмах обретали осознанность. Он видел этот сценарий слишком часто, чтобы не чувствовать странное напряжение в костях.       — Кавински. Ты правда думаешь, что вещи, выходящие из твоей головы, будут чем-то отличаться от тебя?       Кавински открыл рот, чтобы возмутиться, но не смог. Его взгляд метнулся к бардачку, и Свон это моментально заметил. Он молча распахнул его, находя припрятанный пистолет, и протягивая его в руку Кавински — вот так вот просто.       Кавински от оружия не отказался, но почему-то не сумел направить его на Свона. Просто уложил его к себе на колени, не выпуская из рук.       — Как давно ты понял, что…       — С самого начала, — Свон легко пожал плечами, будто это был самый обыкновенный разговор в мире. — В какой-то степени, я жил в твоей голове с тех самых пор, как ты увидел Его. Ты просто никогда не давал мне определённой формы как остальным.       Блядство?       Почему он слышал об этом впервые?       — И что мне с тобой делать теперь? — Рявкнул он.       — Ничего, — Свон тихо рассмеялся. — Мы же жили с тобой как-то раньше до этого разговора. Ничего не поменялось.       — Я не знал, что ты…       Кавински уставился пустым взглядом перед собой.       Теперь, всё казалось другим. Все разговоры со Своном наедине, странные реплики мальчишки, непонятное напряжение между ними двоими — это всё приобретало совершенно другой смысл, если Кавински брал во внимание факт того, что всё это время они оба знали.       Свон, между тем, упёрто повторил:       — Так это поэтому или нет? Твоё отношение ко мне?       — Я не знаю, — он стиснул челюсть. — Я больше ничего не знаю, ладно?       На удивление, взгляд Свона, направленный на него смягчился. Он потянулся к нему рукой, чтобы осторожно сжать предплечье, и когда Кавински повернулся к нему полноценно вновь, он приподнялся со своего сидения, чтобы поцеловать его в лоб, будто успокаивая.       — Ладно. Просто притворись, что этого разговора никогда не было. Ладно, К?       Кавински уставился на него, словно видел впервые. В какой-то степени так оно и было.       — У меня нет другого выбора, — заметил он.       — Твоя правда, — Свон вздохнул. — Эй, но ты же всё ещё пустишь меня к Цзяну, верно?       Кавински подумалось, что ему надо было собраться с духом и выстрелить — прямо сейчас, взять и выстрелить в мальчика. Запрятать фальшивого Свона, и вытащить из снов нового. Того, который не будет понимать о том, что он не настоящий.       Но почему-то он не стал этого делать.       Пистолет оказался спрятан назад, в бардачок, а Мицу завелась со второй попытки.       — Да, — прочистив горло, кивнул он. — Я вытащу тебе документы. Ты поедешь куда надо.       Свон удовлетворённо ухмыльнулся.       — Спасибо, К. Ты лучший.       Будто всё было как раньше, а разговора правда не происходило.       Будто в машине ехало двое реальных мальчишек, а не фальшивых призраков прошлого, выпущенных в реальный мир.       Кавински не оставалось ничего иного, кроме как поверить в это тоже.