State of Grace

«Госпожа Райна прокашлялась, бросая на Джозефа торопливый взгляд.

— Ты сдал пустой лист вместо сочинения.

Он поправил лямку тяжёлого рюкзака, давящего на плечи. Отвёл взгляд в сторону.

— Я не знал что написать.

— Это очень простая тема, Джозеф, — вздохнула классная руководительница. — Всего лишь описать каким ты видишь своё будущее. Конечно, ты не можешь занять наверняка как оно сложится, но можно помечтать. Все мечтают.

Он не мечтал. Ему было нельзя — не сбылось бы.

— Ты умный, но немного ленивый ребёнок, — вздохнула та. — Попробуй снова. Сдашь мне сочинение на следующем уроке, хорошо?

Джозеф вяло кивнул. У него не было выбора, кроме как снова наврать. Это он умел лучше всего.»

— Из воспоминаний Джозефа Кавински.

***

      Джозеф Кавински был свято уверен, что их новая общая фотография с Габриэлем, сделанная Прокопенко, и проявленная мальчишкой совсем недавно, что-то упорно ему напоминала. Он просто никак не мог понять что именно.       Пока ожидая Габриэля с охоты с его тренером, он от скуки не принялся изучать дом Найтингейлов так, словно видел впервые и не заметил — правда впервые осознанно — единственную фоторамку, стоящую в коридоре.       Она выглядела немного странно и совсем не к месту — единственная вещь на настенных полках коридора, слишком пустынная и неловкая, не вписывающаяся в общий интерьер или и без того отсутствующее настроение дома. Но стоило Кавински замереть напротив неё, как пазл в его голове кликнул — оно! Вот почему их с Габриэлем фотография отдалённо казалась столь знакомой.       Кавински, должно быть, проносясь отсюда из раза в раз, видел её краем глаза, вот и не мог выкинуть из головы. Мозг запомнил изображение в рамке, а он нет. Теперь-то все вопросы отпадали.       Притормозив напротив настенной полки, он взял фотографию, свободной рукой тянясь к запрятанному изображению с Найтом, сложенному меж складок кошелька. Стоило фотографии оказаться развёрнутой, как всякие сомнения отпали: это было практически одно и то же фото.       Габриэль, как и его отец на старой фотографии, стоял относительно похоже — они были в одной и той же кожанке, джинсах-клёш и волосами, собранными в низкий хвост, хоть у Найтингейла-старшего они были заметно длиннее — и с аналогичной широкой улыбкой на лице. Он ровно так же прижимался щекой к макушке Кавински, и тот, вопреки отсутствию визуальной схожести с Габриэллой, тоже неосознанно копировал её позу, высовывая язык и вытягивая средний палец в объектив.       Кавински нахмурился.       — Я люблю эту фотографию.       Он резко дернулся, едва не выронив рамку на пол.       Прижимаясь к арке, ведущей в гостиную, на него смотрел Джордж Найтингейл. Вероятно, впервые за всё визиты Кавински, он пребывал в относительно нормальном состоянии. Или его иллюзии. Сложно было сказать наверняка.       — Здрасьте, — ляпнул он, не зная что ещё сказать.       Кавински, в отличие от Габриэля, никогда не имел контакта с чужими родителями раньше, вообще с ничьими. Он не знал лично ни родителей Прокопенко, ни Цзяна.       Да и зачем? Его это не интересовало.       Отец Габриэля, конечно, едва походил на родителя, но—       — Габриэлле так понравилось её кольцо, — бормотнул он, подшаркивая ближе.       Кавински машинально напрягся, сжав челюсть от чужой близости. Однако его чуйка не спешила бушевать — он не ощущал, словно этот человек мог его ранить, хотя он ни на минуту не забывал, что это был тот же мужчина, оставивший шрам на щеке Габриэля.       — Мне всё казалось, что надо было найти что-то получше, — вздохнул он.       Его рука потянулась к фоторамке, но застыла в миллиметре, когда его затуманенный взгляд на долю секунды метнулся на фотографию в руках Кавински. Он застыл, вздёрнув брови — удивился. Моргнул.       Реакция у них, по крайней мере, была одинаковой.       — Господи, он её копия, — сначала сказал он. А затем, кажется совсем невпопад, добавил: — Я бы не хотел, чтобы Габриэль закончил как мы с Габриэллой.       Да… Спасибо, пидор.       Кавински отложил рамку в сторону, прежде чем запихнуть свою фотографию с Габриэлем назад, в кошелёк. Немного поморщился. Джордж Найтингейл посмотрел на него с поздно осознанным интересом.       — Чё, даже не спросите кто у вас в доме ошивается? — Уточнил Кавински, изгибая бровь.       Джордж отодвинулся, направившись в сторону кухню.       — Ты здесь не в первый раз.       Ха. То есть, этот мужчина всё же внимал окружающей обстановке раз в год. Отлично. По нему так и не скажешь, что его подобное интересовало.       — Ага.       — Ты доставляешь мне вещества, — продолжил он, заполняя стакан водой из-под крана, хотя совсем неподалёку лежал глубокий графин с водой стерилизованной — Габриэль заморачивался и с такими дуростями. — За бесплатно.       М-да, Кавински всю жизнь мечтал запомниться родителю своего парня как особо щедрый барыга.       — Ага, — вновь кивнул он, словно заевшая пластинка.       — И, полагаю… Ты встречаешься с Габриэлем?       Вопрос прозвучал так внезапно, что Кавински не оставалось ничего, кроме как медленно моргнуть, опираясь плечом о стену в коридоре.       Будь Джордж Найтингейл обычным родителем, ничего особенного бы в этом диалоге не было — однако, тот был не обычным родителем.       Габриэль бы, впрочем, наверняка рассмеялся тому в лицо от такого вопроса.       — Какие-то претензии? — Машинально рявкнул он, складывая руки на груди.       Не то, чтобы тот был в позиции вообще что-то говорить или советовать хоть кому-то.       Тем не менее, Джордж сделал несколько больших глотков, и со стуком уложил стакан назад, в раковину, прикрывая глаза. Его слегка трясло, и он потратил несколько секунд времени на то, чтобы восстановить дыхание.       Что-то подсказывало Кавински, что он грозился закрыться со шприцом после этого снова.       — Ты… Ты мне нравишься, — внезапно дружелюбно поведал тот, вот так вот просто. — Тебе явно не всё равно на моего сына. И мы с тобой тёзки, это тоже забавно.       Тёзки?       Кавински вздёрнул бровь.       Что тот нёс?       — Ебать, спасибо, нахуй, — бормотнул он себе под нос, убеждённый, что его и не услышат толком.       Не ошибся. Джордж продолжил, не обращая толком на него внимания, смотря вместо этого перед собой.       — Но ты должен подумать над тем, чтобы что-то поменять, Джо.       Первой реакцией Кавински было возмутиться сокращению своего имени — звучало оно отвратительно и так по-американски, что ему захотелось повеситься немедля.       Второй уже было возмутиться всему остальному.       — Эксьюзимуа?       Не то, чтобы Кавински по объективной оценке, вероятно, всего мира не стоило поменяться и заняться жизнью, но с хера ли ему об этом сообщил наркуша со стажем, безработный и нестабильный, а? Тому то что было знать о переменах в жизни?       — Моему сыну достаточно зависимых на веку, — пробормотал он. — Ты тоже употребляешь. Это… Плохо.       Кавински стиснул зубы, отводя взгляд.       Он знал, что Габриэлю не нужно было это — он и сам хотел, чтобы тот больше никогда и вовсе не сталкивался с тем, с чем рос и жил. Ничего из сказанного этим мужчиной не было новым или необычным. Последние дни, Кавински задумывался об этом тоже. Слишком часто.       Ему просто было обидно, что это ему говорил кто-то вроде Джорджа, блять, Найтингейла.       — Так может слезете? — Не удержавшись от шпильки, хмыкнул Кавински.       Джордж вздохнул.       — Я уже всё испортил. Нет смысла.       Кавински едва не выплюнул, что это было полным бредом — это, откровенно говоря, и было — но язык не повернулся. Его отвращало понимание того факта, что он мог понять о чём шла речь.       Что он говорил однажды подобное тоже. Думал похоже.       — Отлично, — цокнул он.       Джордж вновь тяжело вздохнул. Он прошёлся ладонью вдоль столешницы, начиная свой путь назад, в недра помещения — то ли в гостиную, то ли к себе, по шатающимся движениям было не очень-то и ясно. Джозеф знал, что ему стоило его отпустить, но по какой-то причине не сумел. Не удержавшись, он обозлённо добавил:       — У вас отличный, блять, сын. Могли бы и постараться что-то сделать, а не добавлять ему проблем на голову.       Возможно, он просто испытывал терпение и удачу такими выходками — кто знает, может и бесхребетный папаша Найта мог обратиться в дикое животное, и тот просто никогда не обращал внимания, потому что всегда был послушным? Но Кавински всегда спорно справлялся с задачей промолчать.       — Я знаю, — протянул он едва слышно. — Я бы убил себя, будь возможность. Но, боюсь, это только добавит легальных проблем Габриэлю.       Ха.       Кавински подумалось, что он мог убить его. И чтобы проблем не возникало, вытащить Габриэлю лучшую версию его отца — не зависимую. Вот только Габриэль бы не согласился, это он знал наверняка. Уточнял.       — Спасибо за беспокойство, Джо, — прошелестел вяло Джордж Найтингейл, проходя к себе в комнату, и пропуская самого Кавински. — Пригляди за ним за меня, ладно?       Ожидаемо, это только взбесило его сильнее — настолько, чтобы он пнул закрывшуюся за мужчиной дверь, прежде чем запереться в комнате Габриэля.       Он понимал, почему столь бесполезные родители появлялись у людей вроде него, Кавински — каждой паре по паре и всё такое. Вся его ужасность отражалась в людях, являющихся его родителями, и наоборот.       Но почему Габриэль оказался в похожей ситуации?       И почему Кавински, вопреки чёткому раздражению к Джорджу, не мог избавиться от мысли, что он закончит однажды похоже?       В конце концов, кто знает, сколько ещё у него осталось, прежде чем его зависимости окончательно съедят ему мозг и остаток сил?       Его мать на юности лет тоже была дохуя энергичной, и с количеством употребляемых ею наркотиков. И что по итогу? Теперь у неё почти никогда не было сил. Она едва ходила, уставала от своих поползновений в ванную, и едва держала в руках вещи — настолько они тряслись в её крючковатых пальцах.       Кавински уже уставал порой от употребления.       Реальность всё чаще ускользала от него, его ноги и руки начинали ныть слишком быстро, едва он начинал над чем-то работать, и, честно говоря, не ошивайся вокруг него ребята, то может бы он тоже заныкался в театре и почти не выходил наружу, передознувшись в спокойствие.       От полного становления тем, чем были его родители, его спасало только одно — зависимость от чувства адреналина.       Но и оно грозилось наскучить.       Кавински болезненно вцепился пальцами в корни волос, рассматривая себя в отражении настенного зеркала.       Он выглядел дурно. Всё выглядело дурно.       Он—       — Я дома, — дверь распахнулась с лёгким скрипом, и он отдалённо вспомнил, что Габриэль говорил что-то о необходимости смазать петли на днях.       Кавински обернулся на него, немного усталого и зевающего, и прежде чем задумался о своих действиях дольше секунды, он на него кинулся.       Он не знал, что именно планировал сделать, но в последний момент, его руки скрутили футболку Найтингейла, а губы болезненно приземлились на чужие. Мальчишка моментально шумно выдохнул, ударившись спиной об закрытую дверь — с его рук, на пол, спала сумка, и он тут же уложил ладони к нему на щёки, отвечая на поцелуй.       Кавински чувствовал, что трясся — но это было именно то, что ему было нужно.       Пока Габриэль хотел его, пока он касался его так, то Джозеф Кавински не просто был реальным — он был достойным. Он не был из той же категории людей, что и их родители — иначе бы Габриэль отвернулся.       Он был лучше, он был важнее, он был—       — Я тоже соскучился, — почти мурлыкнул Габриэль, слегка отстраняясь, чтобы взглянуть на него. — Ты в порядке?       Кавински не ответил — даже не осмелился взглянуть в глаза.       Вдруг, он бы увидел всё припрятанное там?       Он снова полез целоваться, почти кусаться — однако, когда его зубы зажевали нижнюю губу Найтингейла, то тот всё же надавил на его затылок, и перевернул их местами, подталкивая его к двери. Отстранился на долю мгновения, но только чтобы поцеловать его мягче. И Кавински обнаружил, что легко этому повиновался — растёкся под чужой лаской, смягчая напор поцелуя.       — Джозеф?       — Да, — запоздало ответил он. — Всё в норме, не кипишуй.       Может, ему стоило рассказать про фотографию.       Как бы он отреагировал тогда?       Его, не втянутое в это дела лично лицо, уже довело осознание схожести между двумя снимками. Насколько бы это понимание свело с ума Габриэля?       — Я притворюсь, что я поверил, — протянул он, слегка щурясь. — Ты же скажешь, что если что-то не так?       — Может, я просто хотел, чтобы на меня напал симпатичный мальчишка-охотник, — пошутил Кавински с кривой ухмылкой.       Габриэль только покачал головой, ероша его волосы:       — Я вспотевший и грязный.       — От этого и привлекательнее, — подмигнул он.       Найт хохотнул, хотя это не было шуткой. Он отстранился, поднимая упавшую сумку и оставляя её вновь на полу, но уже на другом месте. Зевая, он раздвинул шторы, пуская внутрь закатное солнце, и открыл дверцы шкафа, выуживая полотенце, откинутое на заправленную кровать, и домашнюю одежду.       Кавински наблюдал за ним так пристально как мог.       Его руки начали трястись сильнее, но он понимал, что в этот раз поцелуй бы не помог — ему нужна была дорожка, какой бы бесполезной она со временем не становилась.       Это раздражало, это—       — Ты не против если я нюхну одну? — Выпалил он.       Этот вопрос показался странным им обоим — Кавински никогда раньше не спрашивал ни о чём подобном, просто делал.       — Делай то, что нужно, — отозвался Габриэль немного растерянно.       — Это всего лишь одна, — оправдался он, хотя Габриэль ему ничего не сказал толком, кроме как дал разрешения.       Найт уставился на него пристальным, изучающим взглядом — будто пытался понять в чём был подвох. Кавински, увы, не знал и сам.       — Да я просто шучу, — поторопился рассмеяться он, отворачиваясь в сторону. — Приучаюсь просить разрешения на что-то раз в год.       Габриэль не ответил — только подошёл ближе, где Кавински, стоя над рабочим столом, стал раскидывать дорожку на поверхности оставленного утром для подобного зеркала, и погладил со спины его макушку, вынуждая вопросительно запрокинуть на него голову.       — Ты же знаешь, что я люблю тебя, несмотря ни на что?       Кавински знал.       Наверное.       Всё было таким неопределённым — где он мог взять гарантии, что это было правдой и продолжило бы ею быть и спустя годы?       — Фу, ванилька, — поддразнил он.       Найтингейл закатил глаза, но оставил поцелуй на его лбу, прежде чем отстраниться, давая ему пространство. Кавински хотелось сказать в ответ, что он любил его тоже, но язык отказывался поворачиваться — он никогда раньше не говорил это слово всерьёз, а не по ерунде.       Поэтому вместо этого он вновь склонился над дорожкой.       Это было легче.