Глава девяносто первая. Джозеф Кавински
24 декабря 2025 г., 13:46
СВОРА:
ми амор:
[Фотография Габриэля и Кавински у неизвестного здания с вытянутыми средними пальцами и сертификатом в руках.]
бу.
цзян:
ЙООО
сков:
хорошо отмечаете?
проко:
Секунду
Что за кольца???
свон:
ЛОЛ ВЫ БОЛЬНЫЕ
ребят приблизьте фотку к бумажке в их руках
цзян:
ЭТО СВИДЕТЕЛЬСТВО О БРАКЕ?????????
сков:
БЛЯТЬ????
Вы:
лол.
***
У Джозефа Кавински имелись совершенно наполеоновские планы на сегодняшний день, и он намеревался взяться за их исполнение с самого, пожалуй, тяжёлого на очереди, и по совместительству связанного с его миром снов. В последнее время, его отношения со сновидением сильно переменились, став линейнее — он почти не видел перед собой драконов, исключая один-единственный раз, когда он неудачно поссорился со Своном. Окончательно лишился образа родителей во снах, будто окончательное отдаление от матери загадочным образом спасло его от остатков кошмаров, которые не могли покинуть его после повторной смерти отца. Преимущественно, Кавински видел относительно спокойные пейзажи. Дом Найтингейлов чаще всего. Иногда ужасы пытались проникнуть внутрь этих снов тоже, через щели, в виде пожаров и фейерверков, ураганов и чужих размытых лиц с когтями, вдаряющими по дверям. Но это всё равно ощущалось лучше, чем обычно. Кавински чувствовал, что даже как будто бы и справлялся со своей жизнью впервые за долгое время. И именно справлялся, а не выживал — если это имело смысл, конечно. Дело оставалось за малым — разобраться с детьми, которых он забросил на той несчастной парковке. После расставания с Найтом, он видел их всего единожды — его маленькая копия тогда была дико злая, винила его во всём произошедшем, кричала всякое, и в итоге прогнала прочь, хотя он и сам не пылал желанием оставаться там слишком долго. Потом, они просто не возникали в его снах от слова совсем, а Кавински и не хотел идти туда первым. Но с долбанного хэллоуинского разговора с Джо Найтингейлом прошло два месяца с копейками, у Кавински теперь в кошельке появилась детская фотография Найта, а он никак не мог перестать думать, что он не хотел больше ненавидеть ту версию себя тоже. Его всё ещё пробирало отвращением, когда он его вспоминал. Всё ещё хотелось отругать его, оттащить за ухо, но… Но он пытался, ладно? Мысленно представлял разговоры с созданием. Всякое. Ему казалось, что если из всех особенных дней на планете как в сегодняшний, он всё же не закончит эту бесконечную эпопею, то не сможет управиться с ней больше никогда. Поэтому, вопреки нежеланию грузиться в этот день, Кавински, всё же, воспользовавшись спокойным моментом, решил навестить локацию парковки именно сегодня. — Давай-давай, я тебя держу! — Ладно! Детские голоса донеслись до него почти сразу — болгарская трель, заполненная хихиканьем. Когда Кавински до них добрался, то они кружились на поляне. Маленький Принц пытался встать на руки, пока его собственная копия придерживала того на случай, если тот решит упасть. Кавински почти закатил глаза, но потом поправившись, решил не ругать детей снова. Миленько. Да. Вот так вот. Миленько. — Добрый день, — протянул он медленно. Дети встрепенулись. Рыжик сразу с грохотом рухнул на спину стоило Китти отвлечься, и они уставилась на него с подозрением и открытым недовольством, лишённым всякого желания с ним коммуницировать. — Я с миром, — предупредил он. — Ага, — саркастично протянул маленький Принц, потирая поясницу. — А я с планетой Земля. Китти повернул на того голову, чтобы хихикнуть на глупую шутку. Потом опять повернулся, чтобы кинуть на Кавински уже осуждающий взгляд. Это было… Смешно. Да. Дети были смешными. Кавински не злился на них. Только потешался. Вот так вот. — Мы можем поговорить с тобой? — Он кивнул на свою детскую копию. — Это важно. Дети ответили ему в унисон: — Нет. — Да. Рыжий недовольно вздохнул на чужое согласие — вечно злопамятный и гораздо более воспитанный улицами, чем его расстроенный и меланхоличный друг, но лишённый умения не соглашаться со своим товарищем, тоже чуть погодя кивнул. — Ладно, — бормотнул он себе под нос, его болгарский акцент в три раза хуже, чем габриэлевский. — Говорите. — Всё в порядке, — убедил его Китти, потрепав его по макушке. — Я скоро вернусь. А если он будет злым, то я его просто укушу. Как ты учил! Кавински терпеливо позволил Китти поцеловать в щёку своего принца, и тот, засмущавшись пуще прежнего, смягчился, чтобы отвернуться от них куда подальше с руками сложенными на груди. Только потом мелкий последовал хвостиком за Кавински, который и сам не до конца понимал куда они идут. — Ну? — Протянула его маленькая копия, поправляя край своей футболки. — Я сегодня замуж выхожу, — выпалил Кавински ни с того, ни с сего, и ему не очень хотелось признавать то, как загорелся его голос, и как смущенным почувствовал себя уже он. Китти растерянно поморгал, оглядывая его с ног до головы, будто видел его впервые. — Так ты же… не старый. Он истерично хрюкнул. — Ебать. Спасибо за комплимент. Наблюдение, впрочем, звучало крайне справедливым, несмотря на кривую формулировку, но никого это толком и не волновало. В преддверии восемнадцатилетнего дня рождения Габриэля, Кавински, неспособный больше сдерживаться, сделал Найтингейлу настоящее предложение руки и сердца, каким всегда его планировал: ярким, громким в своей искренности, но тихим и отдалённым от остальных, с тем самым кольцом, которое прожигало ему карман последний год. А тот на — и согласился. Правда согласился. Не угрожая выйти за него замуж потом, в будущем, а договорившись, чтобы в действительности расписаться уже сейчас. — Мы хотим сделать это как можно быстрее, — добавил он для ребёнка, неловко переминаясь с носков на пятки. — Чего время терять? — Понятно, — сказал Китти медленно. — А чего ты меня позвал? — Я хотел… Извиниться перед тобой. Ребёнок едва не споткнулся обо что-то на земле — то ли об банку пива, то ли о что-то ещё — и Кавински поторопился подхватить его за шкирку, чтобы тот не проехался лицом по влажной земле. — Чё? А вот и уличные повадки его друга начинали в нём проявляться… — Извиниться, — повторил Кавински, морщась от неприятного слова, вызывающего хроническое раздражение в груди. — Я был к тебе груб. Всё такое. Ты славный малый. Глуповатый, конечно, но славный. Зря я так. — Я не глуповатый, — запротестовал тот, яростно нахмурившись. Потом опомнившись, робко поднял на него свои глазки. — Подожди. Правда? Правда-правда? Кавински дискомфортно поёрзал на месте, под пристальным взглядом ребёнка, а потом, сдавшись, осел на корточки перед ним, собираясь с духом. Тот и вправду был таким… Крошечным. Совсем никаким. Он был. Однажды. Это ведь всё ещё был он. — Правда-правда, — передразнил он, но без раздражения в этот раз. — Слушай. У тебя была тяжёлая жизнь. Ты молодец, что справился и выжил. Извини, что… Пытался тебя убить всё это время. — А, но это же был папа, — отмахнулся тот немного разочарованно. — Всё нормально. — Это был я, — возразил ему готовно Кавински. Потому что его отец гнил в земле уже давно, а сны являлись его подсознанием, никогда не мистера Кавински. — Я всегда хотел от тебя избавиться. Но это невозможно. И я… Рад. Рад, что это невозможно. И рад, что ты такой… Дурацкий. В хорошем смысле. Тот неуверенно заигрался с рукавами кофты. — Но… — Да послушай ты. Ты был просто ребёнком, — перебил его Кавински, отводя взгляд. — Ты был просто ребёнком, и ты не сделал ничего неправильно. Твои родители должны были любить тебя, но они этого не делали. И это не твоя вина. Он не смотрел напрямую на мальчика, но отчётливо чувствовал, что тот начал плакать. Зашмыгал носом, пытаясь утереть лицо рукавами. — Ты говорил, что я злой, и что все это знали! Мама с папой тоже! — Ты не злой. И ты не монстр, — Кавински сглотнул. — Это я проблемный. Ты даже не был проблемным, ладно? Ты… Хорошо справился. Ладно? Не спорь. Ребёнок — он? — накинулся на него с объятиями, и Кавински, вопреки отчётливому желанию, возникшему в голове первым делом — отстраниться, оттолкнуть, проигнорировать — медленно обнял его в ответ, игнорируя как тот начал пачкать его своими слезами. Выдохнув, он зажмурился, поправляя потрёпанные тёмные волосы ребёнка. — Я тебя люблю, Джозеф, — тихо пробормотал он. Мальчик звонко заныл, будто эти слова причинили ему физическую боль. Впервые, Кавински не мог его винить. — Я тоже тебя люблю, — шмыгнул носом тот. Он криво улыбнулся, прикрывая глаза. Этот ребёнок действительно был совершенно наивным и всепрощающим созданием! Но это было нормально. Он ведь был просто ребёнком. — Спасибо, — вздохнул Кавински. Он не знал сколько времени прошло, прежде чем тот наконец-то успокоился, слегка от него отстранившись — покрасневший и размытый, всё ещё немного чувствительный после произошедшего. Он утёр его лицо. — Можно вопрос? — Когда Кавински кивнул ему, он смущённо уточнил: — А я тоже выйду замуж? Он многозначительно фыркнул. — Очевидно. — А… А на… — Да-да. На твоём Принце, — беззлобно закатил глаза тот. — На ком ещё? Ребёнок широко ухмыльнулся, явив ему свой передний клык, немного кривоватый и явно недавно начавший расти полноценно. — Круто! Мы уже обменялись цветочными венками, это считается? — Блин, ну как будто бы да, — наигранно задумчиво протянул Кавински. — Венки это даже круче, чем кольца. — Я знал! Ха-ха, я знал! Этот ребёнок умел смеяться, рассеянно удивился он. Он умел. И об этом не знали его родители, никогда бы не узнали и вовсе, но он умел, и он хотел, и он заслуживал. И теперь, он мог. Кавински, наконец, успокоился. Его больше ничто не могло коснуться.***
— …Я убью себя на нервах, — оказалось первой вещью, которую Кавински услышал, когда распахнул глаза после сна. Ему даже не надо было задумываться дважды, чтобы понять, что принадлежали они Габриэлю Найтингейлу. Такие бомбами раскидываться совершенно всерьёз мог только он. Ещё бы он перестал так делать после летнего инцидента. — Это расписка, — послышался позабавленный голос Джо Найтингейла в ответ. — Даже не сама свадьба. — Это свадьба. Просто не такая праздничная как обычно. — Как скажешь, Габриэль. Кавински заёрзал, пытаясь размять затёкшие конечности на заднем сидении машины. Засыпать распластавшимся здесь, в долгой дороге, казалось той ещё идеей, но по другому как-то и не вышло. Для заключения брака вроде их нужно было ехать в долбанную Калифорнию, куда они и мотали всю ночь. Вместе с Джо, которого пришлось прихватить на случай, если возникнут вопросы касательно их возраста, хотя Кавински подозревал, что Габриэль просто хотел пригласить того, но стеснялся в этом признаваться. Никого больше не позвали. Лучше — даже не предупредили. Для Своры, Кавински и Габриэль отправились в путешествие в Калифорнию, чтобы отметить день рождения последнего, мирно и размеренно, после всех вечеринок в его честь. А в реальности, они расписывались. И планировали сообщить им обо всём только потом. Или — как предлагал сам Кавински — через смс-ку после расписки. — Свадьбу устроим уже в Португалии, — просипел Кавински, приподнимаясь на локтях. — Тогда и понервничаешь. Потому что, конечно, без мероприятия Кавински Габриэля оставлять не планировал. Просто думал провести его потом, уже чуть… Повзрослее, наверное. И поспокойнее. И не в городе, от которого Габриэля тошнило. В лучшем месте, с лучшими ассоциациями, и, да — с близкими. — Что мне мешает понервничать в обоих случаях? — Парировал Габриэль, повернувшись мигом к нему лицом. — Как спалось, жених? Прозвище не было новым. Не казалось даже уникальным. Они звали так друг друга до расставания, и Габриэль раскидывался им достаточно часто уже после выписки из больницы. Но конкретно сегодня, оно ощущалось важнее, тяжелее, приятнее, и— — О, ты покраснел, — ухмыльнулся Габриэль удовлетворённо, вытягивая руку, чтобы погладить его по щеке. — Заткнись, — буркнул он, подтягиваясь на сидении чуть ближе, чтобы тому было удобнее потрепать его за щёку. Холод кольца, подаренного Кавински — аккуратное и плотное кольцо с бриллиантами, потому что как он мог предложить ему что-то другое? — приятно ощущался на его тёплой коже. А ещё, Габриэль провёл все сутки, рассматривая кольцо со всех сторон, и это было хорошим знаком. Понравилось, значит. Ему и самому нравилось — особенно, выцеловывать его руки. …Лучше вышло, только когда он едва не разрыдался от удовольствия после того как Найтингейла довёл его до оргазма этой же самой рукой. Кольцо Кавински, однако, в своей особенности не отставало. Он не ожидал его получить, но оно имелось, и Найтингейл, видимо, планировал сделать ему предложение уже в Португалии, но оно было, и оно принадлежало однажды Габриэлле Веласко. Получив его от сидящего на колене Габриэля, Кавински внезапно понял женщину, которая полюбила это украшение столь сильно, хотя её мужу казалось, что нужно было найти что-то ещё дороже, что-то ещё элегантнее. Оно было прекрасным. Правда с пальцев Кавински немного сползало, поэтому он повесил его пока на цепочку и на шею. Временно. Грудь оно обжигало знатно. — Мы почти доехали, — проинформировал их Джо, снижая скорость автомобиля. — Хотите поесть перед церемонией? — После, — в унисон отозвались они, не разрывая визуального контакта. Тот помычал приличия ради. Кавински, наконец, соизволил осесть, чтобы оглядеться по сторонам в окне. Калифорния казалась милее Нью-Йорка. Но всё таким казалось после долбанного гнилого и большого яблока. Окончательно сморгнув остатки сонливости, он перевёл взгляд на уже смотрящего на него Габриэля, даже не пытающегося скрыть широкую улыбку. Он улыбнулся в ответ. Сегодня грозился быть просто великолепный день. Самый лучший. Лучше грозились быть только все последующие.
