State of Grace

СВОРА:

Вы:

ахем-ахем. прошу вашего внимания.

свонни:

ты передумал быть с к всю жизнь и хчш ко мне и цзяну

да мы понимаем

сложный это был выбор эмоционально

но мы рады что ты смог вылечиться и сделать правильный

добро пожаловать на борт

цзянни:

ЛМАО

ск офф:

блять

дурынды

илюша:

Смело с вашей стороны думать, что если Найт решит уйти от К, то он уйдёт к вам, а не ко мне

Вы:

справедливо замечено.

илюша:

Первый поцелуй внутри своры не пропьёшь

ломл:

умри

илюша:

Сердце было разбито ТАК много раз!

Найт, так что за объявление???

Вы:

а, да, точно.

АХЕМ.

у нас с джозефом большая новость, связанная с темкой образования.

свонни:

ты наконец-то отчисляешься с этой пыточной???

цзянни:

ТВОЙ ДЕБЮТ КАК БЕЗРАБОТНОГО?

ск офф:

лмао, будь ФР

найт и года в жизни не провёл без работы и учёбы

booked and busy

илюша:

Бро год проучился в мультимедиа и провёл пару ивентов в шоубизе и теперь говорит как пидор

свонни:

гёрли поп

ск офф:

(ряд плачущих эмодзи)

Вы: вы заебёте отвлекать от разговора.

ск офф:

сорьки

свонни:

прости

илюша:

Извини!

цзян:

ПАРДОН

Вы:

ДЖОЗЕФ ПОСТУПИЛ В АРТ УНИВЕРСИТЕТ!!!

ломл:

иууууууууууууууууу

ск офф:

ОМГ

илюша:

ЙОУУУ

ПОЗДРАВЛЯЮ!!!

свонни:

нет… нет… этого просто не может быть…

цзянни:

…

КОРОЛЬ БЕЗРАБОТНОСТИ И БЕЗОБРАЗОВЩИНЫ УВОЛИЛСЯ С ПОЗИЦИИ?????

ломл:

знак свыше что вам со своном пора заняться чем-то по жизни

свонни:

НЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕТ

***

      Габриэль остановился у почтового ряда на первом этаже здания, где они с Кавински снимали квартиру в центре Лиссабона, лениво прислонился к нему, переводя дух после прогулки под палящим солнцем, и всё же полез внутрь плоского ящика с номером их квартиры, на случай если внутри оказалось закинуто что-то поважнее, чем рекламные брошюры или приглашения от свидетелей Иеговы, которых в Европе по какой-то причине было больше, чем в Штатах.       Внутри сыскалось два конверта — один с доставкой обновлённой карточки Габриэля в локальном банке, а второй, адресованный Джозефу, а не ему.       Письма его возлюбленный получал совсем уж нечасто, поэтому он невольно нахмурился, проходясь по строке с отправителем.       Писал Лиссабонский Университет Изящных Искусств.       Габриэль растерялся пуще прежнего.       На дворе стоял май первого, стремительно подходящего к концу, года Габриэля и Джозефа в Лиссабоне. У Габриэля поступившего в медицинский выдался совершенно отвратительный месяц в связи со сдачей экзаменов и обновлений визы, но в целом, здесь их жизнь шла спокойно и приятно. Он учился — брать подработки ему запрещали — а Кавински, от смертельной скуки, устроился керамистом в приятное заведение. Выработалась рутина, появились новые друзья — как общие так и раздельные — и существую жизнь получалось описать только словом идеальная.       Даже квартирка на третьем этаже старого здания была очаровательной, хоть совсем и не той, о которой они размышляли. Той, с видом на море, и с местностью побольше, они разумно решили заняться после выпуска — когда находиться в центре и рядом со зданиями университетов будет не так уж и важно.       А пока жизнь шла так.       И в расписанном им плане не то чтобы стоял пункт на высшее образование Джозефа Кавински.       Ни для кого не являлось секретом, что он обладал почти аллергией на тему образования и всех соответствующих институций. Когда Габриэль занимался поступлением, предлагая ему покидать заявки балды и гарантии ради, тот гордо заявил, что умрёт с законченным средним образованием и всё. Да и, справедливости ради, его сфера работы дипломов не требовало.       Поэтому такого рода корреспонденция показалась неожиданной.       Раскрывать конверта Габриэль не стал — только поспешил подняться вверх по старым каменным лестницам, после которых Кавински обычно начинал задыхаться, и на ходу достал ключи из сумки. К тому моменту, когда он притормозил у двери, пот прилип к его затылку, заставляя его порадоваться, что из дома он утром выходил с туго затянутым пучком, а не распущенными как планировал.       Дверь открылась почти сразу — Кавински не запирался днём — и едва та скрипнула, оповещая о его возвращении, как к нему тут же резво прибежала собака.       Собаку они завели этой зимой. Не щенком как хотели, впрочем.       Честно говоря, разживаясь в съёмной квартире, они сначала вообще решили повременить с питомцем до переезда в полноценный дом. Но потом они оба записались к терапевтам — разным и с отдельным фокусом — и терапевт Кавински весело ему сообщил, что у того было тревожное расстройство. И посоветовал ему обзавестись сервис-собакой.       Тот после этого сеанса ворчал три недели, сильно обижался на своего специалиста — у меня? Тревога? Бах! Да откуда? — а потом всё же сдался.       Так в их доме появился золотой ретривер, самка по имени Лайка. И в честь ромашки на болгарском, и в качестве смешного каламбура, связанного со словом лай.       Пускай Лайка изначально предназначалась именно Кавински, та стала помогать нередко и Габриэлю с его дурными эпизодами. Прижилась к ним она быстро — они к ней ещё быстрее.       — Эй, малышка, привет, — Габриэль поторопился закрыть за собой дверь, чтобы та не выбежала наружу, и склонился, чтобы почесть Лайку за ухо. С плеча сползла сумка с учебниками, и он торопливо от неё избавился. — Соскучилась? Да? Да, соскучилась! Я тоже. Как у нас здесь дела?       Из гостиной завывала тревожная классическая музыка, что обычно означало, что Кавински работал над одним из многочисленных проектов, и был явно этим недоволен. Раз был недоволен, значит сегодня ему приходилось вновь рисовать, а не лепить и вырезать, и это обычно доводило его сильнее, чем любой другой вид искусства.       — Хозяин бурчит, да? — Вздохнул он, стягивая с себя кроссовки. Лайка согласно закивала. — Ничего, сейчас быстро перестанет. Не расстраивайся так.       Размяв кости, он потопал дальше по коридору, придерживая в руке письмо.       Кавински обнаружился у мольберта, поставленного напротив балконной двери. Агрессивно размахивал кисточкой, то и дело шлёпая её по палитре.       Работа шла всё над той же картиной, над которой он работал последней месяц. Над пейзажем, который выходил очень даже сносно, но тому никак не нравился — цвета дурацкие, Найт, и перспектива ещё хуже — от того и был переделан сотни и тысячи раз. Габриэль чистосердечно признавался, что уже перестал понимать, что тот менял на этих черновиках.       — Добрый день, господин художник, — протянул Габриэль, склонившись над ним со спины.       Отодвинув тёмные пряди волос — под ножницами Габриэля, у того теперь слегка отросли волосы, больше напоминая маллет — он оставил поцелуй на слегка солоноватой коже затылка. Напряжение, засевшее в плечах Кавински тут же смылось. Он выдохнул, роняя кисточку на стойку.       — День добрый, господин доктор, — поддразнил тот, поворачивая голову за полноценным поцелуем. — Чё у нас по экзамену?       — Сдал, — пожал плечами он, торопливо чмокая его. — Ещё один в начале следующей неделе и можем отчаливать на каникулы.       Они ещё не решили куда именно они планировали поехать, правда. Ближайшие города и страны они уже окучивали в течении года, поэтому надо было выбирать из тех, что находились подальше.       — Йе-ес, — удовлетворённо вскинул кулак в воздух Джозеф. — Эти прилипалы… Цзян со Своном, короче, как услышали, что мы хотим в отпуск, так сразу начали пытаться прибиться к нам. Говорят, ну, ой, в этот раз точно всё будет ништячно.       — Какой кошмар.       У Своры дела шли хорошо. Относительно.       Сков торчал в Д.С., получая ненавистное образование, которое в тайне начинало ему нравиться. Цзяна отчислили с экономического факультета, о чём он не сообщил родителям, и воспользовавшись счастливой возможностью, отправился путешествовать с вечно свободным Своном.       Чуть сложнее жизнь была у Прокопенко.       За этот год он успел поступить в университет — который ему не нравился — перессориться с родителями, вступить в отношения с сомнительным мужчиной постарше, разойтись с ним, найти себе девушку, расстаться и с ней, и, в конце концов, определиться, чем он хотел заниматься в действительности.       В общем, всё куда-то двигалось, даже если и странно.       В последний раз, когда они созванивались, тот звучал чем-то очень даже радостным, так что, Габриэль старался не волноваться по всякому.       — Я примерно так им и сказал, — согласился Кавински. — Что у тебя там в руках? Письмо о депортации?       — Лучше! — Опомнившись, Габриэль всучил ему письмо в руки. — Тебе пришло, посмотри. Ничего не хочешь рассказать?       Кавински перехватил слегка помятый конверт. Его изначальный интерес тут же расплылся, когда он прошёлся по надписям. Он недовольно прищурился, всучивая его назад, в руки Габриэлю.       — Тьфу.       — Тьфу? — Позабавленно переспросил Габриэль.       — Да я от балды попробовал податься в университет по специальности, — протянул он не очень охотно. — Наверное, прислали отказ.       — Да почему же сразу отказ? — Возмутился он моментально. — Ты же даже его не открыл!       Кавински обречённо простонал, покрутившись на своём месте.       Вопреки раздражённому поведению, сердце его мигом заколотилось так громко, что Габриэль машинально щёлкнул себя по мочке уха, пытаясь угомонить эхо в ушах. Тревога хозяина вынудила Лайку прибежать поближе, устроившись между ног Кавински, и ткнувшись мордой ему в штаны.       — Открой ты, раз уж так надо, — велел он, приобнимая охотно собаку. — И не говори мне ничего, если там отказ. Сразу сожги.       Габриэль насмешливо вздёрнул брови, но повиновался.       Он намеренно медленно распечатал конверт, вынуждая Кавински раздражённо на него покоситься — хотя тот выполнял трюки похуже, когда Габриэль попросил его открыть свои письма о поступлении, ещё в Штатах — и открыв сложенную вдвое бумагу, вчитался в решение комиссии, сопровождённое красивым красным восковым штампом и размашистой подписью ректора.       Конечно, Кавински приняли.       А могло быть иначе?       — Ну? — Нетерпеливо поинтересовался тот.       — Мне очень жаль, Джозеф, — как можно драматичнее протянул Габриэль. Кавински тяжело вздохнул, мигом отвернувшись к окну. — Но, похоже, тебе опять придётся приучаться просыпаться в семь утра.       Кавински неуверенно покосился на него через плечо.       — Чего?       — Поступил ты, говорю, — фыркнул он, протягивая ему письмо.       — Пиздишь!       Но он тут же выхватил бумажку меж его пальцев, вчитываясь в написанное и сам, а затем перечитал его ещё несколько раз, прежде чем издать удивлённый вздох.       — Охуеть.       Но ничего странного для Габриэля в этом не было, если честно.       Казалось, так оно всегда и должно было быть.       — Поздравляю, — чуть мягче протянул Габриэль, перехватывая подбородок Кавински, чтобы поцеловать его в губы. — Ты заслужил этого и ещё большего.       — Детка, грязные разговоры посередине дня? — Ухмыльнулся Кавински, запрокидывая голову поудобнее.       Лайка, давно привыкшая к бесстыдности хозяев — хотя, когда они заперлись при ней в спальне впервые, та, услышав подскочившие ритма сердец хозяев знатно перепугалась — моментально улизнула меж их ног куда подальше, ударяя хвостом по стенам, и Габриэль рассмеялся прямиком ему в губы.       — Я соскучился, — признался он едва слышно.       Потому что учёба в медицинском была той ещё занозой в одном месте, а экзаменационный период и вовсе высасывал соки так, как не высасывало с него ещё ничто и ничего.       — Не больше, чем я, — пальцы Кавински, перепачканные в ещё неподсохшей краске, ухватились за его щёку, наверняка, оставляя на ней следы. — Ты не представляешь насколько ты горячее, когда закопан под горсткой книжек.              Габриэль ухмыльнулся.       — Да?       — Да, — он выдохнул ему в шею, тянясь, чтобы распахнуть пуговицы белой рубашки. — Такой сосредоточенный.       Он тихо рассмеялся, подаваясь на прикосновения. Расстёгнутая рубашка повисла на его локтях, и стоило ему приблизиться к Кавински вплотную, остановившись меж его ног, как тот потянулся к нему руками, размазывая фиолетово-синюю краску вдоль его груди. Габриэль выдохнул от холодного прикосновения к слегка вспотевшему телу.       — Я хочу изрисовать тебя в следующий раз, — поддразнил Кавински, обводя языком яремную впадину.       — Может, нарисовать? — Беспомощно протянул Габриэль, зарываясь пальцами в волосы на затылке Джозефа.       — Ты прекрасно услышал, что я сказал, Найт.       Да.       Да, он услышал. И блять. Это не должно было быть так горячо.       — Это нечестно. Твоя профессия такая сексуальная, — пробормотал Габриэль с лёгким нытьём, когда Кавински, намеренно отвлёкся, чтобы макнуть пальцы в палитру с краской, прежде чем провести подушечками пальцев вдоль его напряжённого живота, ниже. — А моя это копаться в трупах.       — Она тоже сексуальная, — возразил Кавински, поднимаясь с высокого стула, который они украли с чужого бара, чтобы тому было удобнее рисовать у мольберта. — Я бы хотел, чтобы ты вырезал моё сердце после смерти.       Габриэль простонал.       Кавински подтолкнул его ладонью в грудь, назад, к мягкому дивану лиловому дивану, вытащенному со свалки Габриэлем в начале этого года, и он повалился на него, рассматривая завороженно отпечаток ладони Джозефа поверх своего сердца.       — Тебе нравится эта идея? — Ухмыльнулся издевательски Кавински.       — Нет, — запротивился он. — Отстань.       Пальцы Кавински расправились с застёжкой джинсов Габриэля, и он стянул их вниз, попутно опускаясь на колени. Габриэль сглотнул, раздвигая ноги, неспособный свести взгляда от Кавински, схватившего его за внутреннюю сторону бедёр. Осталось ещё больше отпечатков его пальцев на загорелой коже, и он заёрзал, кусая губу.       — Тебе понравилось, — промычал удовлетворённо Кавински, выдохнув на ткань стягивающего его нижнего белья. — Тебе нравится всё, что я делаю.       Габриэль вяло кивнул, крепко жмурясь, и тут же открывая глаза, потому что он не мог позволить себе упустить вид на такого Джозефа — никогда не мог.       — Я думаю, тебе нужно полежать и расслабиться, детка, — прошептал Кавински, едва ощутимо прикасаясь губами выступающему бугорку. — Ты так сильно старался в эти недели. Ты можешь делать ничего. Только смотреть на меня.       Габриэль закивал, сжимая пальцами край дивана.       — Да. Да. Только не отвлекайся, Джозеф.       Он фыркнул.       Его пальцы потянули его боксёры вниз, намеренно мажа края бедёр ещё большей краской.       Кольцо из ладони Кавински осталось на его лодыжке, когда он потянул её, чтобы закинуть к себе его ногу на плечо, и Габриэль, пускай и измазанный в смешанной краске, никак не мог заставить себя чувствовать болезненно довольным.       Когда Кавински перестал дразнить его, сомкнув губы вокруг длины, Габриэль окончательно сдался, расползаясь лужой по дивану.       Классическая музыка продолжала бесполезно дребезжать по всему помещению.       Вздохи и тихие вскрики Габриэля, однако, они перекричать так и не смогли.