Крик в никуда

Ему все осточертело. Этот чертов поселок городского типа, блять. Южный Порт Истринского водохранилища был местом контрастов — администрация жила даже не в самом посёлке, а в частных СНТ с вылизанными домиками и газонами на манер американских пригородов и небольших городков из сериалов, в то время как некоторые жили в практически деревенских домах. Единственное, во что вложились хорошо — инфраструктура, больница, школа… Глеб ненавидел все это. Но больше всего, пожалуй, публику. Этот октябрьский вечер он, как и всегда, проводил дома у Артема — Кулик устраивал лучший вписки в своем коттедже в одном из тех самых богатых СНТ. И плевать ему было, что сегодня воскресенье, и завтра всем предстоит идти в школу. В рот ебал он и тот факт, что в соседнем доме буквально жил один из учителей — новенький молодой литератор Давид Игоревич, ставший заодно и классным руководителем их выпускного класса на последний год после того, как Татьяна Михайловна ушла в декрет. Артема, кажется, вовсе ничего не волновало, кроме его идеи-фикс трахнуть первую красавицу школы — Лали. Им даже обещали сделать выпускной в стиле этих фильмов нулевых, где обязательно выбирают короля и королеву бала. И всем было очевидно, кто ими станет. Глеба тоже не волновало ничего… кроме Серафима. И именно это стало причиной их ссоры с Артемом — страшным гомофобом, чье мнение и влияло на Голубина в течение всех этих отношений. Они сошлись в конце прошлого года и провели вместе все лето. Но к наступлению осени… Глеб устал. Ему было сложно быстро перестроиться, когда всю жизнь, блять, считал себя гетеро. Даже не би. А тут… Должно быть, он страшно налажал. А Кулик, как один из ближайших друзей, отлично читал его настроение, и потому для Глеба вечеринка закончилась, едва начавшись — после очередной ссоры на тему ориентации он просто ушел домой. Благо, идти нужно было лишь на соседнюю улицу — родители Голубина были не менее богаты. Частная территория, прям большая такая, с огромным гаражом на несколько машин, личным бассейном и здоровенным стеклянным домом. И едва Глеб вошел внутрь… Он даже свет не включил. Родители вернутся из Москвы только завтра утром — сейчас он дома один. И может… позволить себе пострадать, пока никто не видит и не доебывает, верно? Вот и сейчас он просто… Оперевшись спиной о панорамное окно, просто по ней и сползает. Упирается локтями в колени, прячет лицо в ладонях… Хочется закричать. Вот прям проораться страшно, но вместо этого он шумно выдыхает, с силой сжимая пальцами переносицу. И тут… В глубине дома, у такой же стеклянной двери, ведущей на задний двор к бассейну, слышится глухой стук. Глеб напрягается, прислушивается, и… Ничего. Показалось, что опять свалилась одна из маминых статуэток. Вставать ради этого он не собирается. Да и… в принципе, просто нет сил. Никаких. Ни моральных, ни физических. А вот трель айфона в моменте действительно пугает. Глеб вздрагивает, когда тянется за ним в карман своих вечно сползающих штанов. Номер не отображается. Так на экране и горит эта зловещая надпись — «номер скрыт». Яблочная техника так делает очень редко. Но… плевать как-то. Глеб смело сбрасывает звонок, отчего-то заранее понимая… Ему перезвонят. — Да, алло, — выдыхает он в трубку, когда это действительно происходит. Молчание. Оно длится довольно долго, и вот он готов вновь сбросить снова, но тут… — Привет, Глеб. И голос-то такой… Мужской, но словно какой-то… Полумеханический, но не лишенный эмоций. В именно… вот этой издевки в тоне. — Че надо?.. — А ты любишь вещи, которые тебе не принадлежат, не правда ли? — продолжает некто. — Ты, блять, о чем? — но Глеб действительно не понимает, о чем может идти речь. — Знаешь ли, мудила, я чужое не трогаю ни в каких смыслах. Брезгливо. Голос скрипуче смеется… вдруг раздаваясь эхом не только в трубке, но… и по всему дому. Вот тогда Голубин и подрывается на ноги. — Че за хуйня… — шепчет он сначала самому себе, но в следующее мгновение уже рычит в телефон: — Слышь, бля, что за приколы? Наш дом на сигнализации. Я нажму всего одну кнопку, и приедут… Датчик был установлен у входной двери буквально в паре метров от него. Но стоит Глебу к нему повернуться, как он видит, что… тот сломан. Буквально разбит. — …менты. — Ты любишь прятки, Глеб? — продолжается пугающая бессмысленная болтовня в айфоне. — А знаешь, какой приз ждет тебя, если ты меня найдешь? Любой нормальный человек сейчас бы просто выбежал из дома. Потом — с территории. А там… Вернулся бы к Артему, пошел бы к соседям — сделал бы что угодно, чтобы рядом были люди. Чтобы найти безопасное место. Чтобы сохранить свою жизнь. Но не Глеб. Ему все осточертело. — Ну или сюда, ублюдок, — рычит он в трубку и сбрасывает первый. По пути через гостиную он вытаскивает кочергу для камина — до кухни с ножами были идти слишком далеко. И теперь Глеб движется во тьме, держа сраную железку наготове. Пока… ничего не слышно. Ни черта, кроме собственного сердцебиения в ушах и горле. Но потом… Ему приходит смс. «Тепло». — Вот же падаль, — тихо фыркает он. И такие сообщения преследуют его на протяжении всего пути к заднему двору. «Теплее». «Ещё теплее». «Горячо!». Последнее приходит ровно в тот момент, когда он сдвигает стекло в сторону и выходит на идеально ровный газон, что ничуть не поредел с наступлением осени. Здесь включена подсветка — у бассейна и фонари вдоль садовых дорожек. Но тут… Они все гаснут. Потихоньку. Лампочка за лампочкой. И Глебу не везет… что он ступает четко за манящими огоньками вдали, что еще горели. Потому что… Враг был сзади. Он чувствует, как в его горло упирается холодное лезвие. Словно льдом кожу обжигает. Он не оборачивается — понимает, что нож прижат слишком близко к шее, и любое неверное движение придет к тому, что вспорет собственную сонную артерию и гортань сам. И в этот момент… наступает… смирение?.. Он никогда не видел смысла в собственной жизни. Он не знал, в чем хотел бы реализоваться. Он не стал футбольной звездой, как мечтал отец. И он сам… проебал единственный свет в своей жизни… в лице своего ангела. — Я полагал, ты просопротивляешься дольше. Вживую, а не по телефону, голос звучит ещё более искусственно. Становится ясно — с ним говорил живой человек, меняющий его с помощью какого-то аппарата. Кочерга с лязгом железа валится на каменную плитку. Глеб просто… ее отпустил. — Не на того напал, — горько усмехается он одним уголком губ. Любой другой маньяк терял интерес к жертве сразу, как та переставала сопротивляться. Но Глеб на это не рассчитывал. Он просто… был смертельно спокоен. И все тот же голос издевается: — Спасибо. Это было легко. Лезвие проходится по шее. Боль. Агония. Сам Глеб не может понять, насколько глубоко прорезал нож, задето ли что-то жизненно важное… И тогда ему в спину бьет тяжелый ботинок. Некто толкает его вперед так, чтобы он упал лицом четко в еще непокрытый бассейн, где в ледяной воде островками плавала гнилая осенняя листва. Но Голубин в последний момент перед тем, как отключается, выворачивается, чтобы напоследок увидеть… кто. Перед ним — черная фигура с белым лицом. Зрение нещадно плывет, и Духоликого разглядеть целиком возможным не представляется. Но… самое ироничное, что, когда мозг, в который не поступает кислород, ловит предсмертные галлюцинации… Видит Глеб отнюдь не маньяка из американской слэшерной франшизы. Он видит ангела. Когда тело валится в бассейн, кровь быстро окрашивает мутную воду в розовый. А Духоликий, в молчании склонив голову влево, просто наблюдает, пока… Ему не приходится резко сбежать — открываются автоматические ворота, по участку стелится свет фар… Родители Глеба вернулись на день раньше обещанного. *** — Архип!!! Архип, держи его!!! Ага. Хуй там плавал. Жирный далеко не от церковных воздержаний отец в жизни за ним не угонится. Со стороны — не семья, а настоящее божье благословение. Отец — священник в местной небольшой церквушке, а мать, соответственно, его матушка. Исключительно благостные, доброжелательные и глубоко воцерковленные люди, соблюдающие все Божьи заповеди и прославляющие Его своей чистотой и искренностью помыслов. Одно «но» — с детьми не повезло. Сердобольные бабульки громко вздыхали по этому поводу, хватались за сердца, ведь беременной Агафоклию Аввакумовну видели лишь однажды. Все остальные четверо детей, заполнивших собой по классу в звене начальной школы, были приемными, а вот старший… «Это от лукавого!», — заверяли бабульки, — «Это испытание для проверки вашей веры!». Другие на серьезных щах предполагали, что перед ними сам Антихрист. А то, что из небольшого дома слишком часто слышны крики, а Серафим стабильно появляется в школе избитым… это же мелочи, верно? С таким ребенком по-другому нельзя, его надо воспитывать, а обычных слов он в жизни не поймет… Короче, товарищ Антихрист сейчас съебывал через окно. Это был наиболее быстрый способ. Дальше ему оставалось только перемахнуть через забор, а потом… А что — потом? Обычно он всегда летел в богатую часть Южного Порта. А там — мелкие камушки в окно, пока не выйдет, а потом… Съебаться куда-нибудь вдвоем, делить одну сигу на двоих, хотя кое у кого недостатка в них никогда не было, перепачкать все дорогущие шмотки своей кровью… И говорить, говорить, говорить всякое… В основном Серафим неизменно срывался на признания в любви и никогда не понимал, почему через раз получает на них ответ. Это потом уже, когда орали друг на друга вот в ту, в последнюю ссору… Ебучий ждун, блять. Нахуя было вообще начинать какие-то отношения, когда тебе сложно? Че, блять, эксперимента ради? Зайдет или не зайдет? Или думал, что попробует, а Серафим сам в процессе отвалится? А нихуя, блять, его влюбиться угораздило. И от того втройне больнее было от этого… Устал. Мне сложно быстро перестроиться. Я вообще всю жизнь про такое не думал. Дай мне время. А когда достаточно времени пройдет? Это кто определяет? Он сам-то, блять, и не понимал, насколько это обесценивало все время вместе? Насколько это порождало сомнения в том, что он вообще хоть чего-то достоин, в и без того глубоко переломанном и ненавидящем самого себя Серафиме? Он впервые почувствовал себя счастливым вот тогда, когда они по пьяни поебались с Глебом на одной из вписок, и был реально счастливым каждую секунду вместе, да даже не вместе, а когда просто про него думал, и… И потом одним днем у него все это забрали. Просто вырвали из рук, сказав, что ну подожди, ща мне станет полегче, и я тебе все верну. А Серафим не хотел ждать. Ему не нужно было вот это абстрактное «все будет хорошо», потому что он знал — нихуя не бывает хорошо. Со временем только хуже становится. И если вот сейчас, вот прям «здесь и сейчас», его не смогли полюбить так же всепоглощающе, как и он, то где, блять, гарантии, что это случится позже? А их нет, блять. Потому что этого и не будет. Нахуй ваше светлое «завтра», я в себя-то больше не верю. Незавязанные кроссовки скользят по мокрой траве, когда Серафим перемахивает через окно. За ним тянется кровавая дорожка, что тоже осложняет побег, но он знает — если сейчас остановится, если упадет, то больше и не встанет, блять, потому что отец пообещал прямо — он сломает ему ноги, а ноги Серафиму определенно еще пригодятся. Мать визжит, отец, понимая, что подобные трюки не повторит, бежит к двери… Забор у них, благо, мелкий. Серафим подпрыгивает, еще сильнее раздирая руки, но удерживается, чтобы потом спрыгнуть уже на той стороне. Прыжок оказывается не самым удачным, потому что он все-таки валится на асфальт, но успевает быстро вскочить. А дальше тупо… бежать. Бежать так, чтоб аж в легких пекло, чтобы задыхаться и кашлять кровищей, но бежать. — Я тебя убью, щенок!!! — орет вслед отец, забывшись о том, какой он святой. — Я тебя убью!!! Только вернись домой!!! Вот тут Серафим не сдерживается. Оборачивается лишь на секунду, чтобы просто показать ему средний палец, а потом втапливает еще быстрее. Хуй там. Он не вернется. Вариант, куда пойти, приходит уже в пути. Явно стряхнутая голова гудела, но вот это ощущается такой… вспышкой прям. Он страшно не хотел пугать Надежду Сергеевну, которая, скорее всего, упадет в обморок, когда увидит его окровавленный ебальник, но… Ему больше некуда. Совсем. Хуяря его сегодня, отец все пиздел про бедного-несчастного больного ублюдка, которому страшно нужно, чтобы его жалели, хотя он ничего хорошего для себя не заслуживал, и вообще-то, в чем-то он был прав. Серафиму страшно нужно было, чтобы вот сейчас его пожалели. Пожалуйста, блять. На весь район долбит музло. Если приглядеться, то в отдалении, ну вот там, у богачей, можно даже увидеть неоновые огни. И это вызывает раздраженную, злую очень улыбку… Туси, Глеб. Туси, конечно. Там-то, блять, легко все. А Серафим еще немного повыживает. Он замедляется только тогда, когда из зашкварного района бедняков вылетает к домам получше. Ну такой вот… средний класс. Тут уютно и тихо, и Серафим ощущает себя чужим во всем этом… нежном и спокойном. Потому что в голове все еще долбит — не заслужил. Он не заслужил даже, чтобы его любил человек, которого он ошибочно посчитал смыслом своей жизни. Че уж говорить, блять, про все остальное? Еще и сиг нет. Рассеченные костяшки саднят, а разбитыми губами лыбиться вообще пиздец, но осознание того, что сейчас придется стрелять ебучий вишневый чапман, Серафима страшно веселит. Или у него просто наступала истерика. Бывало. У нужного ему дома миленький розовенький заборчик, аккуратненький газончик, пара клумб с ярким изобилием цветов. Калитка оказывается открыта — можно было бы даже подумать, что ждали, если бы Серафим не знал, что его нигде не ждут. Во дворе — огромный лохматый черный пес, не на цепи, а на вполне себе вольном выпасе. И сначала аж воздуха набирает, чтобы разораться на весь район, но притихает, когда видит, кто к ним пришел. Даже руки лижет. — Здаров, — усмехается Серафим, зарываясь окровавленными пальцами в густую шерсть. Вот это — Анубис. А в доме должен расхаживать котенок Ра, который уже нихуя и не котенок, а жирная хтонь, но у него такой глупенький вид, что вот именно котенок. Серафим тоже так хотел. Чтобы просто… все хорошо было. Чтобы любили, няшили, чтобы не надо было каждый день грызться за жизнь… да даже с самим собой, на самом деле. В школе все охуевали, что пиздец, когда он заявился с порезанными руками. От комиссий всяких только Давид Игоревич и спас. Он звонит в звонок, в душе не ебя, сколько сейчас времени и вообще пустят ли. Ну типа… темно. Нормальные люди обычно в такое время спят. Но ему открывают, и даже достаточно быстро. Естественно, это был отец семьи, за которым маячила мама… Естественно, всплеснувшая руками, когда в тусклом свете увидела избитого Серафима. Разбитые губы, рассеченная бровь, залитое кровью лицо, через которую все равно проглядывали уже наливающиеся синяки. Костяшки тоже разбитые, коленки ободранные, ссадины… Короче, видуха — мечта. А все равно лыбится, вот только сейчас начиная ощущать, насколько ему, блять, больно. — Дядь Игорь, теть Надя, здрасьте! — деланно бодро восклицает Плакса. Одарил же, блять, Великий ебнутой фамилией. — А я… это… можно у вас пару часиков перекантоваться? А потом уйду, чтобы не мешать, честное слово… А чего это… Андрюша дрыхнет уже, что ли?.. Даже не встречает… Но все дело было в том, что он просто не слышал, что внизу открылась дверь. А ведь… попробуй что-то расслышать за воплями разъяренной Виолы. Даже по телефону. Они начали встречаться этим летом. Вскоре после того, как весной началась история Серафима и Глеба. Андрею было… тяжело. Тяжело на это смотреть. И вот, на одной из летних вписок, эти двое пили свои фиолетовые кодеиновые коктейли, смеялись там что-то, действительно тянули одну сигарету на двоих, а Федорович все смотрел, смотрел… И больно было. Особенно в моменте, когда Голубин едва заметно отшатывался от Серафима, если тот слишком активно лез обниматься при всей школе. А тут… А тут — она. Виола взяла его в оборот сама. Сначала давай пихать ему стаканчики, потом принялась рассказывать о том, насколько мир несправедлив и ужасен, визжа каждый раз, когда понимала, что Андрей ее не слушает. А потом проследила за этим его щенячьим взводом… И зафыркала пуще прежнего, мол, Глеб просто с Серафимом играется, экспериментируют мальчики точно, ведь истинная любовь может быть только с женщиной… Вот с ней, например. А к концу тусовки, на рассвете Демещенко захныкала, что Андрей обязан ее проводить. И выяснилось, что он теперь ее парень. Ее родители владели местным историческим музеем, а сама она была такая вся… Приличная якобы. На скрипке играла. Но по ней не скажешь — чего стоил только этот омерзительный пирсинг в нижней губе. Стразик напоминал гнойник, и самым страшным было то, как Виола с ним Андрея целоваться учила… Немножко насильно. Пары же должны таким заниматься. И всяким там другим… тоже. Как же Федоровичу несказанно везло, что каждый раз, когда Виола уже была готова его оседлать, футболку там задрать и тянулась к ремню на джинсах, ему удавалось найти отмазку. Мама вот все никак не могла понять, почему ее пирожочек в последние месяцы таким зашуганным и дерганным стал… И сейчас Виола вопила ему в трубку, что ей все надоело. В следующие выходные он останется у нее. И совсем не на просмотр кино или романтический ужин. И даже когда она завершила разговор своим писклявым, но строгим «это не обсуждается», сообщения продолжали сыпаться. Уставший морально до звона в ушах Андрей поплелся на первый этаж, дабы сделать вид, что хочет вынести мусор, а на самом деле хотел выйти покурить, но тут… Лестница у них была ровно напротив входа в гостиную. И перед ним — картина маслом. Мама охает и ахает, собирая бутылечки с перекисью, ватными дисками стирает кровь с лица Серафима, пока отец качает головой, заявляя, что пора обратиться в полицию… а Андрей… — Сим, — аж губы в моменте задрожали, когда он мгновенно на своих длиннющих ногах рядом оказался. — Сим, что… Всем ясно, что случилось. Но… Андрей давно на него… смотрел. Дружили они, казалось, целую вечность, и он был так к Плаксе привязан… И ещё хлеще осознал, насколько сильна связь, когда увидел их с Глебом. А когда те расстались… У него уже была Виола. А как ее бросить-то так, чтобы горло не перегрызла?.. Да и… а какова вообще вероятность, что Серафим на него взглянет… Он… Он не Глеб… А на телефон, сжатый в руке, все ещё сыплются уведомления. — Теть Надь, да не переживайте, нормулек все! — А Серафим, едва его видит, из рук Надежды Сергеевны выворачивается, хотя перекись и ватные диски все-таки прихватывает. — Я ща Андрюшу запрягу! Нормас все, не переживайте, спасибо большое! И быстрее, чем его прекрасные, замечательные и самые лучшие родители решают, что бедный мальчик совсем тронулся умом, Серафим аж вприпрыжку скачет к Андрею, немедленно деловито обнимая его за плечи и потащив за собой в его же комнату. Доползи, блять. Хоть как-нибудь. Там можно свалиться к нему на кровать и заверить, что все замечательно, просто устал, что дело явно не в том, что его опять отхуярили до кровавых соплей. Доползи, чтобы… не расстраивать, блять, одного из последних людей, кто его еще терпит. А типа кто у него остался, ну, объективно? Лалька да Андрюша только. А с Андрюшей нравилось всегда. Серафим, всех заебывающий своим «братан», вот к нему единственному обращался исключительно в уменьшительно-ласкательном варианте. Даже Глеба всегда звал исключительно Глебом, а тут прям… Андрюша. К ним Серафим влетал достаточно редко, но не потому, что не хотел вообще видеться, а типа… просто не хотел расстраивать. Собой. Ни его, ни родителей его, которые переживают, как за своего. — Да че ты, — даже для себя непривычно мягко продолжает Плакса, растирая пиздец какое костлявое плечо. — Нормально все. Даже не болит. Ну и я тебе говорил, зубы на месте — это самое главное. Лали мне тогда порассказывала, что для того, чтобы их обратно вставить, надо успеть в молоко кинуть, так ебать даже я за них трясти начал… Лучше он своей болтовней явно не делал, но иногда прямо реально важно было говорить. И чтобы, ну, слушали. Даже не так важно было, чтобы отвечали — Серафиму просто всегда хотелось быть услышанным. Глеб его не слушал. В комнате пиздец какой ламповый ночник, а еще Ра, который при виде Серафима заорал дурниной и шуганулся под кровать. Классика жанра, блять — история умалчивала, почему кот с самого начала страшно ссался с Плаксы, но припадки такие были регулярными. И он уже собирается поворчать, а еще снова попросить, чтобы не расстраивался так, но… Трель телефона разрывает тишину, а еще пиздец как больно бьет по мозгам. Сотрясение, скорее всего, есть. Хотя, может, и к лучшему — при условии, как часто батя пиздил его по голове, может в процессе мозги на место и встали. Но… как бы Андрюша не пытался экран телефона спрятать, Серафим, естественно, успел увидеть фотку Виолы в, ебанный рот, белье и подписью, что звонит его прекрасная богиня. Сама ж себя и записывала так. Серафим-то, блять, знал. И в этот момент ебучая Демещенко вызывает такой приступ ревностного раздражения, что в итоге… — Андрюш, дай-ка телефончик, пожалуйста, — обманчиво мягко просит Серафим. Федорович, прекрасно знавший, что вот такой тон ни к чему хорошему никогда не приводит, даже пытается поупираться, но… — Андрюш, ну блять! Разжимает он пальцы только тогда, когда Серафим, пытаясь трубку забрать, случайно касается его окровавленной рукой. Но Плакса этим и пользуется — забирает смартфон, принимает вызов… В ухо страшно долбит верещание Виолы, которое прерывается ответным рыком: — Ебанный рот, Виола, отъебись от него наконец! Все, мой Андрюша, я его теперь ебать буду, отъебись уже, ну епта! И теперь на той стороне — мертвая тишина. На этой прекрасной ноте Серафим сбрасывает вызов и, немного выплеснувший пар, возвращает телефон хозяину, как бы между делом заявляя: — А можно было, вообще-то, и сразу меня попросить ее нахуй послать… Че, думаешь, я ниче не понимаю, что ли? Да я б потом сам себя сожрал, если бы она тебя трахнула… Андрею неловко. Прям… очень. Он теперь так глупенько и стоит, держа телефон в испачканной кровью руке, и смотрит на Серафима, едва ли не выпучив свои разноцветные глаза. И ведь дело не только в том, что он только что освободил его от Виолы, которая мгновенно стихла и даже перестала писать сообщения, а в том… Как он это сделал. Теперь он будет его ебать. Ага, блять. Да Плакса хоть сам представляет, насколько сейчас несчастного влюбленного Федоровича взбудоражил? Да ведь… не может такого быть. Никак. Он же с Глебом был, и… Всем нравятся такие, как Голубин. И как Артём, дружок его. Вот эти… популярные парни, источающие ауру силы. Даже Лалька вон с ними оказалась в компашке. А Андрей что?.. Едва не ломается, когда при приветствии обнимает Серафима и от земли отрывает — разница в росте позволяет. Но как бы ни страдала худая спина, Андрей не прекращал это делать… Буквально каждый раз. Потому что, ну… Серафим так смешно в этот момент ножками болтал… Ему приходится постоянно отмахиваться от мамы, когда та зовёт его пирожочком. А вот Глеб… Глеб не пирожочек, он такой весь мажор и плохой парень. Типа на вайбе. А есть ли у Андрея свой вайб вообще, а?.. — Спасибо… — совсем чмонно шепчет он. — Я очень давно не знал, как ее бросить, потому что это… ну, объективно пиздец. И… Да он же буквально самка богомола, ну или черная вдова там… А что было бы, если бы она добилась своего, они разделись, а у него бы на нее и не встал?.. Она бы убила его сразу? Или сначала бы член оторвала?.. Не дай боже откусила бы… — Ты… Ну это, оставайся короче, — продолжает Федорович, неловко потирая затылок, там и ероша насколько хреново осветленные волосы, что те просто превратились в пух, как у одуванчика. — В смысле, и на эту ночь, и вообще можешь… Если у тебя проблемы, мои родичи не будут против… А твои ниче не сделают, тебе ж летом восемнадцать стукнуло… Да, Плакса был единственным совершеннолетним в их тусовке, что играло на руку в алкомаркетах и позволяло перестать фотошопить ксивы. И вот в таком случае… в случае настоящего побега — тоже. — Тебе дать чего-нибудь? — суетится Андрей и дальше. — Переодеться и всё такое… Надо же за хлопотами как-то скрыть свое величайшее смущение и то, что у него сердце аж в горле долбит… — Да не, — только отмахивается Серафим в ответ. И хотя окровавленным шмоткам было точно очень плохо… просто типа… Есть мнение, что если он снимет хотя бы кофту, под ней будет прям пиздец плохо. Ребра точно черные будут. Андрюшу пугать все еще не хотелось. — Я типа это… Вот тут он принимает сильное и независимое решение на кровать хотя бы сесть. И сам на мгновение подвисает, тупо смотря на собственные ладони. Длинная царапина по костяшкам — это батя в порыве чувств хуйнул в него маминой вазой. Спасибо, что не прям в ебало, потому что среагировать Серафим не успел. В итоге просто осколком полоснуло, и… Осколком. Когда прям официально расстались с Глебом, Серафим тоже дохуя всего расколошматил дома. Чтобы вот прямо в крошево аж. Мелкие рыдали и перепугались страшно, а ему нихуя легче не становилось. Потом домой вернулись родаки, и его тоже отпиздили, а Серафим и не отбивался даже. Тогда у Лальки дома раны зализывал, а потом пили, и ебать он тогда прорыдался. Почти беззвучно. Лалька умела нормально плакать, и так, вроде, иногда даже полегче становилось, а Серафим из себя ни звука выдавить не смог. Даже тут проебался. И сейчас нихуя не может. Потому что внутри скребется что-то мерзкое, колючее, все в кровь раздирающее. Не душу — ее, Серафим уверен, у него нет. А просто вот… ну, всю эту мясную оболочку. Может, легче было бы, если этого… монстра… выпустить нахуй. Чтобы он не Серафима жрал, а всех вокруг. Было такое гадкое, отвратительное, эгоистичное желание. Он просто хотел, чтобы стало легче. Хотя бы, блять, ненадолго. Чисто чтобы познать, что это за хуйня такая. А типа… Вот раньше. Пока трындел о любви, лез обниматься, а от него отшатывались, думая, что не видит — потому что при всех, блять. И когда лез там со всякой хуйней, типа давай туда сходим, давай сюда, а давай просто пообнимаемся, или не просто пообнимаемся… Типа… а вот это — это все-таки было счастье? Или сам себе все и придумал, уверенный, что все так как и должно быть? Игнорируя то, как хуевило внутри, и… — А че не бросил? Интересуется этим Серафим уже тогда, когда валится спиной назад, растягиваясь поперек чужой кровати. Сил-то и хватает только на то, чтобы голову повернуть и на ненаглядного Андрюшу смотреть. — Я типа это… — продолжает Серафим, чувствуя себя страшно глупо, но при этом… пиздец где-то внутри переживая, чтобы его правильно поняли. — Я без наезда. Мне просто интересно… Ну типа… зачем начинать отношения, когда не хочешь. Ты мне не рассказал так А ларчик просто открывался. Тему того, откуда вдруг вообще вылезла Виола в качестве девушки и, по ее утверждениям, любви всей жизни, они как-то всегда обходили. Серафиму интересно было пиздец, но Андрюша вечно переключался на что-нибудь другое. А сейчас вот… Цепануло, да? С ним-то, наверное, тоже вот так отношения и начинали… А Андрей прям… теряется. Он продолжает стоять на месте, мнется неловко, прикладывая кончики указательных пальцев друг к другу — он часто, когда нервничал, так и стоял, типа «пу-пу-пу»… — Я-я… ну типа… — и аж голос дрожит. — Ну так случайно вышло… Помнишь, мы ж бухали тогда? Ну, в начале лета… Ну и типа она подкатила, потом давай давить, что ее проводить домой надо, она же девочка, а я не джентльмен что ли, и потом мы у ее дома тормозим, я бежать хочу, а она в ладонь как вцепится и такая: «ну, раз я теперь твоя девушка, то завтра ты ведешь меня на свидание…». Ну и я… испугался… Как же это ужасно жалко и чмонно звучит… Но, в сущности, не соврал. Просто… не договорил. Вот про то, что все его мысли в тот момент были заняты исключительно тем, как Серафим смеялся в компании Глеба. А это была вечеринка Артема, рядом с ними была и Лали, которая с самим Андреем никогда не общалась толком, и все вместе они такой элитарной компашкой выглядели, и Федорович… буквально лишним себя чувствовал. Уже ведь уйти собирался… А тут оказалось, что на него, не моргая, пялятся ахуеть какие голубые глазища. Пугающие прям. — Сим, давай я реально дам тебе другую одежду, у меня всякое мягкое домашнее есть, а твое в стирку закину… — вновь мельтешит Андрей, стараясь отвлечься от вот этой своей неловкости. — И тебе утром ещё что-то дам, в школу же в чем-то надо… И к тому же… это нормально, что ему было так… приятно, если бы Серафим носил его вещи?.. Блять. Блять-блять-блять, это же они сейчас в одной кровати спать будут?.. От одной мысли об этом Андрей, уже подошедший к шкафу, вдруг едва не срывает хлипкую дверку с петель, тут же извиняясь в воздух перед всеми и сразу — и перед Плаксой, и перед шкафом: — Бля, извини, пожалуйста… Впервые за хуй знает сколько времени Серафим смеется. Прямо вот искренне. Чувство это кажется чужеродным, и как будто бы… Ну вот типа как когда происходит что-то хорошее, а тебе в этот момент настолько хуево, что ты не веришь, что оно могло произойти именно с тобой. Это вот такое чувство было. А ему все равно смешно. — Ты балда, Андрюш, — смеется Серафим, но по-доброму. В принципе, это со стороны можно было подумать, что он буквально весь мир ненавидит. Бабулька, которая завуч по содержанию образования — и тут точно только Дьявол знает, чего стоило Серафиму это запомнить — вечно бегала к Давиду Игоревичу, жалуясь, что «этот Антихрист» на нее страшно смотрит. А он типа… он, вообще-то, к близким всегда самый добрый и ласковый. По крайней мере… старался, блять. — Брось, я завтра нормально прикручу. Единственное, за что он был благодарен своей ебанутой семейке — это за то, что научили его делать всякое руками, и до сих пор он значился в любимых учениках у трудовика, который уже стал ОБЖшником. Да и то, не батя, а дед, блять, учил-то. Дед у Серафима был роскошный — даром, что Христос Боголепович. Всякое делали — и чинить там, и строгать, и ремонты делали, и всякую такую хуйню. И на рыбалку ходили. На рыбалке притихал даже еще мелкий и вечно беспокойный Серафим. Было в этом что-то такое пиздец залипательное. И вот тогда вот… Тогда-то — был счастлив? Просто вот… ну хоть когда-нибудь? С кровати он буквально сползает — типа как в меме, что коты — жидкость. Из глубин Ра успевает ебнуть его когтистой лапой по пятке, но Серафим боли не чувствует — и так все болит. Но зато ближе к Андрюше подходит, как-то… Ну вот как само собой разумеющееся подбородок у него на плече устраивая. Потом, чуть медленнее из-за того, что руки болят, обнимает, сцепляя ладони на тощем животе. Вот вроде до этого миллион раз обнимались. Но сейчас что-то прям… аж кончики пальцев покалывало. В шкафу — целый ворох совершенно рандомных вещей, от одинаковых белых футболок с черными джинсовками до розовой джерси и плюшевой голубой толстовки. — Толстовку спизжу. Не обещаю, что вообще когда-нибудь верну, потому что у нас с ней гиперфикс, и я планирую таскать ее постоянно, — совсем тихо смеется Плакса. Жарко, конечно, будет что пиздец, но зато… уютно, блять. Ему-то, блять… хочется. — Я типа… это… Вообще, он дохуя всего сказать мог. Типа про то, что ему иногда… страшно. Даже не то что вот от чего-то внешнего, а от себя. От того, что внутри сидит. Или что оно вообще вырваться может. А еще, что он пиздец как устал. И что типа… тепла хочется. И чтобы его не забирали. Но вот сейчас хочется… Типа попиздеть иногда — очень важно. Но иногда хотелось и тупо помолчать, и чтобы просто… позволили… рядом быть. — Ты это… про Виолу… Надо было сразу сказать. Я б давно послал. А мне типа… ну… реально очень важно нужным быть, — невпопад признается Серафим. И скорее даже не нужным, а… важным? И так же, как разоткровенничался вдруг, переключается: — Не ссы, я могу на полу лечь. Типа если неловко, короче… — Нет! — выпаливает Андрей, едва ли не задыхаясь. И тут же замолкает так же резко, как едва не завопил. Потому что у него аж дыхание к херам сбилось от того, как они сейчас стоят. Да, обнимались. И обнимались часто — с их-то тактильностью. Их школа ещё была такой прям… Ну, постоянно постановки какие-то ставили, мюзиклы и прочее, и, разумеется, всех хотя бы немного поющих учеников подтягивали. И на своих же дискотеках пели. Так вот, если Серафим и Андрей оказывались на одной сцене, это всегда означало, что зрителей ждет целый обнимательный перфоманс — вот когда в том мае, будучи десятым классом, выступали с песней для тогдашнего одиннадцатого, Федорович был уверен, что Голубин был готов ему ебальник снести за вот эту… сценическую химию. По крайней мере, Андрею всегда казалось, что у них она прям… есть. Он любил пересматривать видео с общих выступлений. Но сейчас… Это совсем иначе было. Интимно прям. И ему хочется вывернуться в руках Плаксы, чтобы лицом к лицу оказаться, но… Это будет слишком. Андрей же сам не выдержит. Он не стеснялся своей реальной ориентации. Но… Стеснялся своих чувств к другу, потому что не думал, что они могут быть взаимны. — Я имею в виду, что… — и едва не заикается. — Не надо на полу. Ты же весь побитый, какой тебе пол с такими синяками и вообще… Ложись ты со мной, чего тут неловкого… Толстовку он ему вручит прям торжественно. Пусть себе забирает. Но пока… находит в себе силы лишь на то, чтобы, так и стоя спиной, положить ладонь сверху на его сцепленные в замок руки. — Ты вообще что хочешь в шкафу бери, — тихо выдыхает он. — Ты… Так и не ответил ничего на мое предложение… остаться. Ну… здесь. Вообще. — Да я просто подумал, что это типа… ну, само собой разумеющееся, — хмыкает Серафим в ответ. И тут же сильно мягче добавляет: — Типа… я ж сам пришел. Я очень не хочу мешать тебе или твоим, я не перестану это повторять, мегапиздатым родакам… Я просто… Он к Лали сбежать мог. Лапиных все равно никогда не бывало дома, а даже если и появлялись… Ну, активного недовольства им они не высказывали, хотя чувствовалось, что все равно не прям в супервосторге. Это и логично — у них девочка, хорошая и воспитанная, а тут — ебучий неблагополучный гопник. Знали бы они, что там дочка представляет с их учителем, ебать бы охуели. Именно сегодня Лали сто процентов у Депо, но… Серафим бы все равно не пошел к ней прямо жить. И не потому, что они были недостаточно близки, просто… Он не хотел грузить гиперпереживательную Лали еще и своими проблемами. Слава боженьке ебучему, что Давид Игоревич точно ревновать не станет, а то неловко было бы. А Андрюша в таком случае… Чем Андрюша-то в таком случае отличается? К нему сам пришел, сейчас прилип, и не то что бы шибко хотел отлипать, и… — Вот типа ну, знаешь… У меня крыша течет, аж отлетает, нахуй, и есть мнение, что мне бы к психиатру, на которого, внимание, нихуя нет денег… Есть мнение, что у меня нет примерно никакого будущего, а впереди — пустота и неизбежный путь ко дну, а еще, скорее всего, как только мы выпустимся, меня дернут в армейку… Знаешь же хуйню, что если тебе восемнадцать в школе исполняется, тебе отсрочку хуячат до первого октября, чтобы ты мог поступить? А я ж не поступлю нихуя. Я всю эту шнягу листал и ебать тревожки ловил, про армию и все такое… Но я не про то. Типа проблем — прям заебись. А я не нормальную менталку хочу, ну типа чтобы прям мечтать, а типа… Чтобы меня любили, короче. И типа кому скажешь, кажется, что это мелочь такая в общем масштабе, а нихуя, блять. Я считаю, что если любишь, то пиздец все сразу легче становится. Потому что я знаю, что, ну, могу любить. А меня… А его любить никому не всралось, судя по всему. Хотя не, пиздеж. Ибо… — Люби меня днями-ночами, в общем. А кто меня еще любить-то будет, кроме моего драгоценного Андрюши, — выдыхает Плакса в итоге. — Не хочу быть один. Я чет прям… прям пиздец устал, короче. И… Вот СДВГ ему поставили еще когда только в школу пошел. Естественно, родители до сих пор не придавали этому значения, и из-за этого же вся ебань и полезла. А еще от этого мысли пиздец рассеянные и скачут. И сейчас… — Че руки такие холодные? — озадаченно интересуется Серафим. Лица-то не видит. — Дай погрею. Пальцы-то переплетает в итоге. В моменте кажется, что у Андрея случается клиническая смерть — он вовсе перестает дышать и шевелиться. Кто бы знал, что в то же самое время… До него осознание доходит очень долго, и сначала его бросает в жар — и от этих ласковых прикосновений, и от… паники, блять! Серафим что… Догадался о том, что Андрей в него влюблен? Или что… что он имел в виду?.. Да точно же то самое! Серафима ведь любили. Да, не прям все, учитывая, что козлов в их школе хватает, но… Вот Лали есть, которая к нему как брату родному относится. Русик тоже. Машка Химченко из их же класса души в чем не чаяла, они прям страдать на одном вайбе только так умели. Дашка, которую все Дорой звали, вообще прям так смотрела… А он сейчас буквально Андрея выделяет. В том самом смысле, получается, да?.. И вот теперь-то Федорович в его руках все же выворачивается. От нервной дрожи едва ему и так поврежденную руку едва не выкручивает, тут же рассыпаясь в новой порции извинений: — Прости, бля, не больно?.. Нормально?.. А стоят-то… пиздец близко. Если бы не разница в росте, прям нос к носу оказались бы… И должен по классике смутиться, но вместо этого… — Окутаны тенями печали… — вылезает он. — Извини. Просто рифма сама подобралась… Ведь иногда реально казалось, что их Южный Порт… Из теней соткан. С водохранилища тянулся туман, и поселок казался таким… именно что печальным. И в кого не тыкни… За плечами имелась своя боль. Но Серафима от его собственной очень хотелось спасти. — Будто бы мы в самом начале, днями-ночами, — внезапно подхватывает Серафим. И даже прям… музло в голове представилось. Гитару в руки лет сто не брал, да и с такими разъебанными пальцами вряд ли получится, но Плаксе ж поебать. Стрельнет у Глеба, который Викторов, завтра же. — Я хочу песню. С тобой. — А потом, совсем невпопад, добавляет: — Пожалуйста. В музыке Серафим, перманентно болтающийся между стадией ошизения и краткими мгновениями, когда это все отходило на второй план, находил свое спасение, сам говорил постоянно. С Глебом вот ничего так и не спели. Типа… про кисок, которых ебешь, с Куликом читать — это как нехуй делать. А как типа… со своим парнем… так это хуй там плавал, «у нас стиль разный». Ну и хуй с тобой, блять. Зато с Андрюшей вот всякого настрочили. С «Брюлей» Серафима разъебывало самого до сих пор, потому что там весь текст писал он, и это был ебанный шедевр от куплета Андрюши про «прямо с двух ног, блять», до собственного «Серафим, семнадцать, пошлый». А потом, на тотальнейшем контрасте, «Черное сердце». Вот там было плохо, потому что сначала сам выдал про «в телефонной книге психиатр и Господь», «но я чувствую, что я живой, когда бухой, когда мешаю фарму с наркотой», а потом триггерился, как хуй знает кто. А при этом такой вот прям нежный куплет Андрюши ему страшно нравился. И сейчас вот прямо… пиздец захотелось. Прям вот… надо. — А рука тип… — Он даже и не почувствовал, если честно. Потому что так-то физически болело все, а вот ментально… — Не. Не, Андрюш, нормально. Я типа… В моменте сам Серафим даже теряется, потому что осознание приходит вот только сейчас. Руки так и не разжимает, а теперь вот порывисто щекой к чужой груди прижимается, выдыхая: — Не, Андрюш. Сейчас вот не больно. И сомнений в том, что вот именно он его правильно поймет, у Серафима не было. Андрей действительно понимает. Понимает настолько, словно это самое осознание, оно… прям по венам расползается, все тело греет, по итоге вирусом поражая сердце… Что там ещё пел Серафим, когда они ещё с Федосом дружили втроем, пока тот не стал любимчиком им физрука и математика?.. «Ведь я так хочу придумать себе новую болезнь…». — Споем, — выдыхает Федорович, теперь уже смело обнимая его в ответ. — Вообще все, что захочешь… И обнимает-то так… Раз ему теперь это позволили, то отпускать, вот пока можно, Андрей не думает даже. И потому выходит крепко-крепко, буквально Плаксу в себя вжимая. Еще вот немного и… в макушку кудрявую чмокнет. Не удержится. Но пока… пока смущается, да. Серафим с Глебом расстались совсем недавно — в середине четверти. А сам он с Виолой… вот только что. И если ему-то самому на Демещенко плевать, то… Знает ведь, как Голубин был важен ему… — Давай ложиться, — предлагает он. — Поздно уже, а первым уроком же литра… Андрей хоть и душнил иногда из-за весьма несерьезного подхода Давида Игоревича к работе, но его уроки ему нравились. Да и классный руководитель он лояльный, у такого на шее сидеть не хочется… А ещё Лали, как староста, буквально пиздит каждого, кто прогуливает его уроки или даже хотя бы опаздывает… Почему? Да хуй ее знает. Такой же загадкой для Федоровича остается и то, почему она с Депо тусит. Не встречаются же?.. — А с утра я тебе своего чаю налью, — о да, Андрей никогда не пил пакетированный, это всегда были настоящие чайные церемонии. — Знаю же, что ты завтракать сразу после пробуждения не любишь… — Фу, завтраки сосатб, — отфыркивается Серафим, все еще не планируя отлипать и просто пыхтя в чужую футболку, но делая это без привычной для себя злости, а скорее… умиротворенно. — Но идея с чаем мне нравится. Даже очень. А когда вообще в последний раз что-то делалось… ну, прям для него?.. И сейчас это такую волну тепла внутри вызывает, что он просто… — Я сто процентов начну обниматься, когда усну, — как бы между делом предупреждает Плакса. — Прям на голову залезу. И я не собираюсь за это извиняться. Он еще не знал, что сегодня, позволив себе всего на секундочку побыть счастлив, завтра он… так больно упадет с небес на землю. Не знал, что завтра начнется… Агония. *** После ухода Глеба с вечеринки прошло совсем немного времени — буквально минут десять. Тусовка была в самом разгаре — здесь сегодня точно собралась, как минимум, половина школы, начиная класса с восьмого, и каждый считал такой великой честью, что его сюда пустили, хотя на деле Артём даже никого не встречал и большую часть этих школьников и знать не желал. Лали же… Она проводила в его компании много времени. И нет, она не была его девушкой. Она знала, что ему от нее нужно — первая красавица школы, блондинка, которая умудряется совмещать тусовки и учебу так, чтобы оставаться старостой класса… По своим причинам. Будущая королева выпускного. Лапина — дочь главы администрации Южного Порта, у нее было всё, чего она могла желать, кроме… Главного. Она всегда нравилась мальчикам. У нее были друзья. Первоначально ближе всего Лали общалась с Серафимом, а когда он сошелся с Глебом, то и к ней ближе оказался Артём, с которым ранила она не особенно много контактировала, пусть и учились в одном классе. И если история первых к концу лета завершилась, то у вторых… да и не началась толком. Они просто тусили. Кулик вился рядом с Лапиной, даже в школе, бывало, собственнически закидывал руку ей на плечи, а она приходила на его вечеринки, ни одной не пропускала, и там они пили, танцевали, играли во все эти алкогольные игры, целовались даже… Но дальше никогда не заходили. Лали не позволяла. Она не могла объяснить, откуда это в ней берется. Честная девушка, которая и поступать-то планировала в полицейскую академию, из хорошей семьи… А тусит, как не в себя. Чувствует себя неправильной, не вписывающейся, словно просто… За кукольной внешностью никто большего не видит. Лали поддерживает образ, носит розовые шмотки, укладывает волосы пышными локонами, рисует стрелочки, каблучками цокает… И ей все нравится. Эстетично. Были бы в школе чирлидеры, как в Америке, с которой вечно сравнивают их прогрессивный Южный Порт, она и бы и капитаном была. Но… отчего же что-то темное изнутри… так и жрет?.. Ее лучший друг — парень из жестокой религиозной семьи, вечно появляющийся на людях избитым, дымящий, как паровоз. Многие недоумевали, а почему Лали бы не создать вокруг себя компанию чисто из такой же, как она, элитки… А все дело было в том, что Серафим казался ей, пожалуй, одним из немногих, кто был… искренен во всем. Он не смотрел на нее так, как другие. Он просто был пиздатым другом в своей честности по отношению к миру. Но все же сюда она приходила. Но всегда ли дело было в простом желании оторваться так, чтобы хоть на один вечер имя свое забыть?.. В соседнем доме жил их классный руководитель. Давид Игоревич пришел на смену предыдущей классухе, свалившей в декрет, не доведя своих выпускников до конца. И стоило Лали его увидеть первого сентября… Он молод — только закончил университет. Деньги у него явно есть, потому что он живет в этом районе богачей, но, как выяснилось позже, дом перешел к нему по наследству, потому он здесь и оказался. Значит, сам… занимался своим делом просто для души. А Лали всю так перекручивало рядом с ним, что она искала любые способы оказываться ближе. Литературу ей сдавать не предстоит, потому вариант с индивидуальными занятиями отпал, но ему на смену пришел другой… Ведь старосты всегда вьются около учителей. И даже вечеринка эта… В октябре было ещё тепло — Подмосковье нещадно настигло бабье лето, из-за чего тусить можно было не только в доме, но и на заднем дворе. И сейчас Лали, сидевшая на мягких уличных качелях, попивая мятное пиво прямо из горла, то и дело скашивала взгляд на горящие окна соседнего дома. В другой руке у нее был новенький айфончик. Она листала его Инстраграм. Так-то все посты выучила уже почти… Но все равно упорно рассматривала. Когда она задерживалась в школе, чтобы подольше побыть рядом с Давидом Игоревичем, взваливая на себя всякие организационные моменты, несмотря на то, что выпускной класс обычно таким не занимается, то старалась говорить с ним о всяком. Чисто чтобы узнать лучше. Ведь по-настоящему особенной… Лали себя чувствовала только рядом с ним. Когда узнавала что-то такое, чего не знают другие. Например, о музыке. Как оказалось, он пишет песни. Просто в стол, для себя. Но Лапиной так хотелось послушать… А сейчас она так засмотрелась на одну из фоток, что не замечает, что оказывается не одна. Чуть впереди компания подростков играла на настольном теннисе в бир-понг, но Лали сидела в отдалении, пока на эти же мягкие качели не плюхнулся Артём. Разумеется, телефон она тут же заблокировала. Не надо Кулику видеть, как пьяная она маниакально рассматривает фотографии их молодого учителя. — Глеб не возвращался? — и заговаривает Лали тоже первой, чтобы скрыть свои настоящие эмоции. Она так переживала за Серафима в этой истории… И искренне надеялась, что Голубин после очередной ссоры с другом на тему ориентации одумается и пойдет именно к нему. — Да ебать, Лали-и-и, — вздыхает Артем, закатывая глаза. — Че, блять, за тяга к пидорасам такая? Ему всегда нравилось тусоваться с Глебом. Они оба были выходцами из богатых семей, за одним единственным отличием — если Голубин-старший еще тянул сына в лучшее будущее, то батя Артема, бывший криминальный авторитет девяностых, который даже фамилию сменил чисто чтобы нигде не светиться, позволял ему буквально все, лишь бы только единственный наследник, блять, до него не доебывался. А Артем своей свободой умел пользоваться сполна. Постоянные тусовки. Иногда он даже говорил отцу прямо — съеби, пжл, хочу тусить, и тот уезжал с какой-нибудь из многочисленных любовниц на моря, оставляя хуеву тучу денег. Алкоголь лился рекой. Для желающих — и не только. Естественно, предусмотрительный Артем всегда нюхал или закидывался марками исключительно тогда, когда Лали отказывалась к нему приходить. Знал же, что этой хорошей девочке не зайдет его наркотема. А то, что слишком часто кровь из носа льет… так, ну, давление скачет. Бывает же, да? Хорошая девочка. Даже сейчас, когда он пытается положить руку ей на колено и подняться выше, Лали ее скидывает, и это заставляет Артема зарычать от раздражения. Он пьян. Возможно, чересчур. Он жутко раздраконен очередной ссорой с Глебом, хотя, по сути, сам взялся засирать его перед всеми, прекрасно осознавая, насколько для некогда друга была важна репутация. А тут еще и эта, блять, выделывается опять… Сосалась-то по-всякому. Прям засасывала. Но каждый раз, когда он даже намекал о том, чтобы зайти дальше — хуй там. Его хотела большая часть школы, слава богу, женская, а Артему не хотелось никого, кроме этой невыносимой Лали, которая свою целку берегла, как зеницу ока. Было бы, блять, что беречь. И сейчас алкоголь в нем не просто говорит — он буквально орет. И вот теперь Артем все-таки возвращает руку на ее коленку, но в этот раз не дает скинуть. Сжимает сильно. И цедит со всем ядом, на который только мог быть способен: — Это че, намек твой очередной, да? Лали страсть как любила намеки, почему-то думая, что, ебать, ее все с полуслова понимать должны, с полувзгляда. Не бывает такого между мужиком и женщиной — а она все надеялась. Типа сказала там, что любит розовый — это, оказывается, намек, что любит розовые цветы. Вот как он понимать это должен? — Целку ты свою бережешь хуй пойми для кого, — продолжает Кулик, — но при этом трясешься за этих двух пидорасов больше, чем за меня. Че, намек, да, как самой хочется? Могла б и сразу сказать. У меня с аналом никаких проблем нет, если че… — Фу, ты что несешь! — вскидывается Лали, аж на ноги подрываясь. По-другому было не отделаться — только бежать. Иначе… Пьяный же в дерьмо. Ему бы сейчас ничего не стоило и руку ей в белье прям при всех, вот на этих качелях и запустить. Мягкие черты лица перекашивает от отвращения, раздражения и… боли. Лапина аж пошатнулась на каблуках — слишком редко вскочила, да и сама пьяна. Но у нее все еще есть голова на плечах. Она не хочет с ним спать. Она хочет, чтобы ее любили, нежили, чтобы принцессой себя чувствовать заставляли. Она бы хотела всего этого… с кое-кем другим. И что же тогда она делает… здесь?.. Должно быть, не чувствовала себя достойной иного обращения. Артём не всегда вел себя так. Обычно плохо становилось тогда, когда он напивался. Но Лали все равно… Казалось, что это прикольно. Яркая молодость. Плохой парень — самый худший во всей школе, отчего к нему все и тянулись. Но на деле… то была дорожка саморазрушения. Прямой путь к тому, чтобы доказать самой себе, что большего и лучшего она не достойна. Она же школьница, малолетка, зачем на нее смотреть взрослому мужчине… В ее семнадцать возраст двадцати двух казался прям… весомым, да. Разница в пять лет. Не будь она его ученицей… Да хуйня. Где гарантия, что он бы захотел ее и тогда?.. — Охлади, Тем, — обнимает саму себя за плечи Лали, а сама все косится на свет окнах соседнего дома. — Я не готова. Жди. Когда она его закармливает вот такими «завтраками», он обычно хоть ненадолго отстает, хоть и раздражается страшно. Да и в конце концов… Жизнь — не сказка. Совсем нет. Возможно, однажды, когда уже давно треснувшее стекло ее розовых очков рассыплется осколками окончательно… Ей и придется… просто брать то, что дают. Но от одной мысли об этом становится дурно. Грязно. Мерзко. Лали невольно передергивает плечами и кое-как вылавливает: — Поговорим, когда протрезвеешь. Не провожай. Хотя она и так знает, что он бы и не стал. И теперь она, убрав в переброшенную через плечо сумочку телефон, на нетвердых ногах ковыляет по вымощенной дорожке через задний двор к выходу с территории на основную улицу. Продолжает обнимать себя за плечи, невольно вдруг… носом шмыгая. От опьянения Лали часто становилась чувствительнее и плаксивее. За ее спиной долбит басами музыка, смеются и кричат подростки, а она… такой чужой себя на этом празднике жизни чувствует. Семейный особняк Лапиных находится в паре улиц отсюда, в противоположной стороне от той, в которую ушел Глеб. Ночью здесь машины не ездят, и потому Лали шаркает каблуками по асфальту, собираясь пойти прямо по проезжей части. Голова немного кружится, разум затуманен алкоголем, и, проходя мимо забора все того же соседнего дома, она все равно бесконтрольно поднимает взгляд, потому что тянуло смотреть как магнитом… — Ой, — и тут она тормозит, вновь пошатываясь от неожиданности. — Простите, Давид Игоревич, вы меня напугали… А время перевалило за полночь — комендантский час для подростков от шестнадцати до восемнадцати действовал с одиннадцати. — Я ухожу, извините… — лепечет Лали, утирая мокрые щеки, надеясь, что дорожки слез, смешанных с тушью, незаметны в блеском свете фонарей. Очевидно, учитель просто вышел вынести мусор до бака. А для Лали вот такие случайные встречи — услада для души. Это как в самой школе она постоянно таскает Серафима с собой с просьбой: «давай пройдем мимо его кабинета, пожалуйста», даже если у самих урок на совсем другом этаже. И так она в итоге и стоит, хотя уйти обещала. Наслаждается его обществом, даже если он, как и всегда, недосягаемо далек?.. — Куда ты уходить собралась? Первое, за что цепляется Давид — за зрачки. Они чуть расширены, но в допустимых пределах, потому что на улице уже темно, а она плачет. Потом осматривает наспех, опасаясь увидеть синяки, засосы или еще что-то подобное… Опасаясь, что сам устроит лютый перелом ебальников, если увидит хоть что-то. Физически — цела, и это заставляет Давида так очевидно выдохнуть. Но вот ментально… Плачет ведь. Если плачет, это нехорошо. Потому что только ее слезы заставляли напрочь забывать о том, что он — учитель, и вообще-то, обязан держать дистанцию. Обязан, это факт. Но когда речь заходит о ней, Давиду становится так поебать на все свои… обязанности. В универе-то когда учился, у него у единственного из полностью девчачьей группы не вылезло никакой тяги к разумному, доброму и вечному. Чтобы вот прямо хорошим учителем быть, направлять на путь истинный, свет знаний зажигать, быть примером для подражания. Нет, он не такой. Поэтому его и кроет так от желания разбить ебало одному крайне зазнавшемуся засранцу. Но сейчас не о нем. Сейчас речь о ней. И Давид не колеблется ни секунду, когда чуть нагибается для того, чтобы легко поднять ее на руки. Чисто рефлекторно Лали еще увернуться пытается, чего-то возражает, но когда ноги отрываются от земли, вся сразу в руках обмякает, к нему прижавшись. И Давид сам не осознает, насколько ласково ей сейчас улыбается, прося: — За шею обними, мне так удобнее будет. О да. Он буквально сейчас собирался… нести свою ученицу на руках к себе домой. Будут ли его осуждать, если сейчас хоть один из пиздюков выглянет за территорию и увидит их вместе? Ну, пусть рискнут. Поебать ли ему? Абсолютно. Гораздо важнее сейчас — это вот это вот драгоценное ревущее сокровище. Он еще расспросит. Когда успокоит. А пока… — Родители в курсе, что к этому, — и с таким презрением его тон звучит, что… сложно было не догадаться, — пошла? Если нет, придем, сам позвоню, объясню все. Лали не отвечает сразу, но не потому, что не хочет, а потому… что не может, блять. Ее на руках часто носили. Сначала, разумеется, отец в детстве. Потом она была той самой первоклассницей, которую таскал на плече выпускник с колокольчиком. А уже потом, как в пубертат массово повходили, когда у нее выросли буквально самые большие сиськи в школе, от мальчиков проходу не было. От одноклассников, от тех, кто был старше… Вот как тусовки начались, так ее вечно кто-то да поднимал, крутил, таскал… У Артема, кстати, сил на это не было. Они даже одного роста были. Но сейчас, когда ее держит Давид Игоревич… Ее всю мурашит просто от того, что она впервые к нему оказалась так близко, от того, каким тоном он с ней говорит, как к себе прижимает, и она в ответ жмется так, чтобы ни миллиметра расстояния не оставалось, чтобы в нем буквально раствориться, чтобы на ней его запах остался, от которого она дуреет просто… Бывало же, что в школе даже шкаф в классе открывала, если одна была, просто для того, чтобы нюхать, блять, его куртку. Буквально с ума сошла девка… И плевать ей на то, что в таком положении он прекрасно чувствует, как у нее бешено долбит сердце, как ее аж потряхивает… Ей бы и трезвой поебать было. Лали — не та, что умеет держать свои эмоции и желания в узде. А сейчас, когда пьяная… Уже на подходе к порогу позволяет себе уткнуться носом в его шею, губами прижимается… Не целуя, разумеется, а вот просто чисто так… будто бы случайно. — Родители думают, что я у Вики, — наконец выдыхает она, даже не осознавая, что обжигает дыханием его кожу. Все равно же он и не заметит, да? — На ночь. Ну… мы типа к контрольной готовимся, они не должны знать, что я пила… В конце концов, Давид Игоревич — учитель прогрессивный. С ним всегда и про алкоголь можно было говорить спокойно. Не даром сам меньше полугода назад ещё студентом был. А осознание, что она сейчас… у него дома оказалась, доходит до нее лишь тогда, когда он, не выпуская ее из своих рук, дверь открывает. На улице и без того не холодно, Лали сейчас даже колготки не носила — осень просто поражала в последние годы. Но здесь, в его доме, так тепло и уютно оказывается, и здесь все пахнет… Им… А Лапиной кажется, что она ошизела просто. Ей такое только в самых откровенных снах снилось, только в самых смелых мечтах представлялось… И она все жмется, еле удерживаясь от того, чтобы прям ластиться начать… — Простите, пожалуйста, Давид Игоревич… — продолжает пыхтеть она, аж жмурясь. Руки расцеплять и не планировала. Хотелось, наоборот, пальцами в волосы зарыться… — Простите… Кажется, что извиняется за сложившуюся ситуацию. Но на деле… Лали просит прощения за свои желания. Давид, тем временем, понимает, что его страшно смущало вот с самого момента их встречи. — Я сейчас заворчу, — совсем не страшно предупреждает он. И даже смеется тихо, и смех-то этот такой… Так вот львы урчат. — Во-первых, я тебе говорил, что я не люблю, когда у меня прощения просят. Особенно ты. Особенно при условии, что я на тебя в жизни не злился. Разве что на ее родителей. Иногда. Ну, за то, что они не смогли познакомиться пораньше. Хотя с другой стороны, тогда не факт, что они бы с Лали вообще познакомились… — Во-вторых, мы сейчас не в школе, а я люблю свою работу только на уроках своих пиздюков. Так что я все еще могу быть просто Давидом. И прекрасно ведь осознавал, что только что сказал. Как и то, каким жаром обдало кожу там, где ее только что касалась Лали. С рук он ее спускает совсем ненадолго — только для того, чтобы пересадить на пуфик у двери, а потом… Вот так вот, чуть ли не по-рыцарски, снять с ног туфельки и аккуратно поставить их рядом со своими кроссовками, которые снял на ходу. А кроссовки-то такие уже виды повидавшие, хотя и мог выебываться, как какой-нибудь… Прости господи, Кулик. Или каким он там Депо себя кличет?.. А после этого Давид, все еще ни о чем не жалея, снова ее на руки берет, но на этот раз, чтобы усадить уже на кухне. Чайником щелкает, потому что самого иногда спасало напиться каким-нибудь суперкрепким чаем, чтобы протрезветь, а потом просто… — Торт будешь? — максимально неожиданно интересуется Давид. — Панчо. С клубничным кремом и клубникой. Только есть мнение, что какой-то из коржей все-таки подгорел, потому что в середине горчит, но… В этом и был весь разъеб. Во-первых, торт был не покупной, а буквально самоиспеченный вот этими же руками, на которых он ее только что носил. Во-вторых, не какой-нибудь рандомный торт, а именно тот, про который Лали сказала, что его любит. С ее любимой клубникой. А что? Ему до шестого апреля еще надо было научиться, чтобы в восемнадцатый день рождения Лали все было прямо красиво… А она на него во все глаза пялится. Сидит на стуле, сердце все ещё долбит просто пиздецово от того, как бережно Давид… Игоревич носил ее на руках, буквально не давая ни шагу самой ступить, как к себе прижимал, как туфли с нее снял, а теперь… Лали ничего такого не вкладывала в свой рассказ про любимый торт. Тогда она просто… болтала обо всем на свете, о чем могла, лишь подольше рядом посидеть. Она ведь, как староста, старалась всякие приколюхи для класса организовывать. В этом году решила, что им непременно нужен Хэллоуин. Разумеется, в России в жизни бы никто не позволил провести подобный праздник в школе, но она изъебнулась и заявила, что это будет просто «Осенний карнавал» с костюмированной вечеринкой в спортзале после уроков, на которые все тоже придут в образах. И все было ради двух вещей — чтобы пойти с оставленным планом вместе с Давидом к директору Нюбергу, а потом увидеть его тоже в каком-нибудь костюме. Лали, например, знала, что он любит Человека-Паука… И теперь всерьез думала — отпиздят ли ее другие учителя и завуч, если она примерит латексный образ Черной Кошки?.. А ещё Лали всякие флэшмобы мутила. День розовой одежды, именно в среду, типа с концепцией антибуллинга, приуроченной к фильму «Дрянные Девчонки». А ещё был такой же красный флэшмоб — с его помощью Лапина привлекала внимание к донорству. И ещё организовывала поездки в музеи современного искусства в Москве… И все ради того, чтобы к Давиду приближаться. Но так близко не было ещё никогда. Она спит, да?.. Перепила, уснула где-то в доме Артема и утопает в самых блаженных снах… — Буду, — аж шепчет Лали, глядя на него такими… оленьими глазами-сердечками огромными. — Это же мой любимый… Вы… Ты. Ты сам испек?.. Обращаться к нему так было немного дико… Но и ощущалось чем-то до безумия интимным. Давид только что просто взял и… стер между ними главную грань. Ту, что так ненавидела Лали буквально всегда. И пусть это продлится лишь до завтра… Она упивается этим мгновением. И пусть стул, на котором она сидела, был не слишком широким, она все равно подтягивает к себе ноги, чтобы упереться подбородком в колени, которые сама и обнимает, потому что хочется сжаться, просто чтобы… Не налететь на него от переизбытка чувств. Ей было так дурно от… прилива любви. А сидя так, и не осознает, насколько в таком положении опасно задирается юбочка розового платьишка. Слишком пьяна и от алкоголя, и от любовного дурмана, чтобы думать о таких вещах. Но тут… — Я не помешала же?.. — поспешно уточняет она. — Если ты готовил, то наверняка… Он ждал кого-то?.. Девушку?.. Горло сдавливает спазм, и Лали совсем сипит: — Если что, я протрезвею и могу правда уйти к Вике, я… Простите… Вернее… Прости. Ой. И за то, что продолжаю извиняться, тоже простите… — Какой восхитительный каламбур, Лапина, — не может не заворчать Давид снова. — Это звучит как внеочередная пятерка по русскому. А я ж завтра поставлю, ты меня знаешь… Чайник кипит. Работал он всегда очень долго, но он еще бабушкин, от которой все это великолепие и досталось. Давиду вайбило и ощущалось чем-то родным. А пока адская машина кипятится, он лезет в холодильник за тортом. Он был немного кривой, залитый сметаной с шоколадом, но такой вот… Видно, что очень старался над ним. Шоколадная крошка рассыпается, пока Давид несет большое блюдо к Лали, и он матерится, но все равно ставит перед ней, вручая ложку. И не простую. Она была с кошачьей лапкой и имитацией под розовое золото. Он готовился же, между прочим. И… — Никакой Вики, это во-первых. Я против, потому что я никуда не отпущу тебя одну, потому что буду страшно переживать, — совершенно легко признается Деймур. — И чем ты могла помешать? Это же… В общем, это во-вторых — это твой торт. У него не было девушки. Конечно, Давид никогда не был обделен женским вниманием. В универе он, единственный из парней, кто прожил педагогический до получения диплома, был звездой, особенно в дни Святого Валентина — валентинки потом из карманов сыпались. Ох, а двадцать третье февраля… А сколько предложений встречаться сыпалось… Но это все — не то. Каждая из девушек, с которыми Давид ходил на свидания, ощущалась как… не та. А со своей семнадцатилетней ученицей он впервые почувствовал тот самый вайб… Как соулмейтство. Когда ты знаешь, что это — твой человек. С ума сошел, да? — Это твой торт, потому что я задался целью научиться нормально его печь до твоего дня рождения, и это первый образец, который получился… ну, вроде съедобно. Я попробовал, каюсь, грешен, — смеется Давид. — И я планировал завтра принести его в школу и подбросить тебе с этой ложкой, а потом говорить «А кто это сделал?». Ну, раз все так получилось… А потом… Он ведь понимал, что делает. Отдавал себе отчет в том, что стирает… да вообще последние грани между ними. Но в этот момент… Так поебать было на общественное мнение. А вот если это знание заставит Лали улыбнуться… — В-третьих, у меня нет девушки. И, — ладно, при условии, что он в курсе личной жизни всех своих учеников… — парня тоже. Есть мнение, что это важно уточнить. Она умерла, да? Она умерла и попала в рай, потому что иначе происходящее не объяснить. Внутри все трепещет, Лали хочется то ли запищать, то ли взвыть от осознания, что скоро она должна проснуться, и все точно окажется сном… А пока она сидит, сжав такую красивую и чертовски милую ложку в пальцах до побледневших костяшек. Все снова на Давида смотрит, и взгляд этот такой… такой… говорящий… Она уже даже пьяной не кажется. Словно протрезвела в один миг, как вот… про отношения услышала. Вернее — их отсутствие. Такое ведь… такое не говорят просто так, да? И если до этого остальные аргументы ее настоящая неуверенность в себе могла подтянуть под другие смыслы… Ну, там вон не отпускает никуда, потому в принципе не может отправить девочку одну в ночи идти по пустынным улицам. Или про торт… Готовился, чтобы поздравить и отблагодарить тем самым самую инициативную ученицу. Но вот это… про девушку… Или парня, да… — Давид Иго… Давид, — исправляется Лали. — Это самое лучшее, что для меня когда-либо делали. И она не только про торт. И теперь у нее получается широко улыбнуться, когда она с охотой принимается ковырять имбо-ложкой панчо, сделанный им лично специально для нее, и сердечко ее глупенькое так и трепещет… Лали не скупится в своем желании попробовать — заталкивает в рот довольно большой кусок. Сама смеется, когда едва его с ложки и не роняет, и не замечает, что перемазалась в клубничном креме. Розовые сливки остаются у уголка губ. Зрелище… Прям вот этот инженю вайб. Сидит блондиночка с идеальной укладкой, совсем немножко растрепавшейся, в розовом чуть задравшимся платьице, на щеках — черные дорожки слез, а губы все в сладком креме. Сама и выглядит, как розовая зефирка посреди идеально чистой светлой кухни. Пахнет, кстати, так же. Ее духи буквально назывались «Cutie Pie». Верхние ноты — пирожное, кокос и миндаль, средние — сахар, роза и гелиотроп, а база — снова тростниковый сахар, ваниль, сандал, немного мускуса… Лали легко могла позволить себе и гораздо более дорогие духи, но именно эти, стоящие всего чуть больше косаря, были самыми сладкими, что она нюхала в своей жизни. — Это очень вкусно, — вновь мягко смеется Лали. — И ничего там не подгорела, это все пиздеж и провокация. Как хорошо, когда с учителем можно материться. Это… тоже заставляло чувствовать особенную близость. — И я рада, что все вышло так, что меня вновь лапали и пытались трахнуть, заставив сбежать, потому что теперь я пробую эту прелесть здесь и сейчас, а не ломаю голову завтра, откуда взялся такой презент… А… вот этого, наверное, говорить не стоило, да?.. Ладно, возможно, Лали не так уж протрезвела, как думала… Хотя и без того умела так ляпнуть, что хоть стой, хоть падай… В этот момент дыхание перехватывает у Давида. В сущности, ему ничего не стоило сейчас влететь в соседний дом. Говнюк, скорее всего, ужратый в хлам, но даже если бы был трезвым, хуй бы он что смог сделать против действительно разъяренного Давида. А он был в ярости. Он терпеть не мог Кулика. Сначала потому, что этот хуй, слишком много о себе мнящий, был тотально безграмотным. Ну, вот эта тема, что «жи-ши» через «Ы», ага. А потом… когда все произошло… Он дуреет, блять. Потому что вот сейчас так хочется коснуться самому. Чтобы чужие мерзкие ручонки из памяти исчезли. Чтобы показать, как должно быть, ведь ему противна сама мысль, что с Лали можно обращаться… да не то что как с принцессой — как с простой девушкой. Она большего достойна. Давид мог бы влететь к Кулику сейчас, и лишь какое-нибудь чудо остановило его от убийства, блять. В этот момент было поебать на то, что с педагогикой он закончит окончательно, что это будет страшно порицаемо и все такое… Он придумал бы, как выкрутиться. Но… Он остается здесь. Просто потому, что не хочет тратить их время на разборки с охуевшей мразью. И сейчас Давид тянется ближе к Лали, ведь… Он-то крем на уголке ее губ заметил. — Пизда ему, значит, — просто объявляет он, аккуратно его стирая. И все бы ничего, если бы после этого он не пихнул тот самый большой палец в рот, слизывая крем. А сам-то взгляд от Лали оторвать и не может. И глаза такие… темные. У Лали сердце, что никак не прекращало долбить отбойным молотком, должно быть, выдохлось, потому что в моменте оно словно вовсе перестало биться, отвалившись со своего места и сокрушительно рухнув куда-то вниз. Куда-то в самый низ живота, чтобы шмякнуться и разлиться таким… трепещущим и будоражащим теплом… Какого вездесущий Артём никогда в ней не вызывал. Ни разу. Лали тихонько сглатывает, не отрывая взгляда в ответ, и сама не понимает, что невольно пухлые губы размыкает и сама нижнюю облизывает, словно представляя, как могла бы так же по губам Давида провести… Или не словно… В итоге ноги обратно со стула и свешивает, просто чтобы сжать колени поплотнее. Старается ничем не выдать своей реакции, но, кажется, производит эффект прямо противоположный. Однако… кое-что ещё волнует ещё сильнее, чем, ну… этот завуалированный поцелуй?.. Ну, крем был на ее губах ведь, а потом… Какая же Лали мечтательница. — Подожди, стой, — а ее высокий голосое вдруг совсем на писк сорвался. — Ну, я про пизду. Ну… ту, которую ты ему обещаешь… Опять она звучит очень плохо. Зато сама не заметила, как полноценно на «ты» перешла. — Я имею в виду, что… — продолжает Лапина, едва ли не захлебываясь чувствами. — Я не хочу, чтобы у тебя были проблемы. Ты же наш учитель, а ему восемнадцати ещё нет… А потом… До Лали ещё до сих пор не дошло осознание, что она сидит у Давида дома, что недавно он носил ее на руках, что он приготовил ее любимый торт для нее, что буквально прямо сказал, что свободен, явно намекая… на что-то, и при этом он ещё… вот с кремом этим… А теперь до нее доходит ещё и то, что он реально готов за нее… аж пиздюку пизды раздать?.. — Ты бы… ты бы сделал это ради меня?.. Лали не религиозна. Но сейчас ей хочется умолять Господа дать ей сил, чтобы она не озверела и не набросилась с буйными поцелуями на него прямо сейчас. Ведь больше всего… ей не хотелось доставлять Давиду неудобства. А было ли бы для него это неудобствами? То есть, с рациональной точки зрения, да. Он автоматом бы остался без работы, если бы реально поднял руку на своего ученика. Скорее всего, его бы еще отправили на какие-нибудь принудительные экспертизы, потому что широкой общественности в жизни не объяснишь, как сильно иногда может хотеться отпиздить одного охуевшего мелкого мудака. Ну, не создан он для работы педагогом. Ну бывает. Может, ушел бы в репетиторство, если бы дурные слухи не разошлись слишком далеко. Но это если рассматривать рационально. А чувственно… Он сделает девушку, от одной мысли о которой сердце начинает биться чаще, чуточку счастливее, избавив от надоедливого мудака. Это того стоило, разве нет? Но вместо того, чтобы открыто рассуждать о том, как мечтает превратить Кулика в кусок фарша, Давид… Теперь его жест кажется гораздо более безобидным — он просто накрывает ладонь Лали своей, несильно сжимая. На мгновение задерживает взгляд на их руках, ловя себя на мысли о том, насколько правильно это выглядит, и когда поднимает взгляд снова… — Да. Я бы это сделал. Ради тебя. И не только это. В этот момент он так… глупенько зависает. Просто на нее смотрит, чтобы потом… с места сорваться. Только сейчас Давид вспоминает про чайник, но цепляется за него, как за спасительную соломинку. Иначе он уверен был, что прямо сейчас… смог бы… Перейти последнюю грань? — Я сейчас чай сделаю. — А в голосе не получается скрыть эту лихорадочную взволнованность. И когда он на секунду оборачивается, Лали точно видит его аж вспыхнувшие от жара щеки и горящие глаза. Взбудоражила. Сильно. — И позвоню твоим родителям. Скорее всего, я насочиняю что-то ужасно глупое… Потому что он сейчас не способен даже просто думать. Потому что уверен, что если сейчас повернется, не сдержит свои буйные поцелуи уже он. — А потом… ложимся, — продолжает Давид аккуратно, но при этом твердо. — Да. Точно. Ложимся. Ты как, блять, в ее глазах вообще выглядишь-то сейчас?.. Восхитительно. Он выглядит в ее глазах восхитительно. Вообще-то всегда, блять, но сейчас… Когда Лали видит его вот таким и понимает, что вот это всё… из-за нее… Все, что в ней есть, вся ее суть, душа, тело, сердце — все к нему в этот момент тянется так, что хочется взвыть от досады, что все разбивается… о рациональность. Лали исполнится восемнадцать только в апреле, да. И после этого она будет его ученицей ещё до самого выпускного в июне. И только когда она получит на руки аттестат, который точно будет красным… Сейчас октябрь. Четверть закончится только на следующей неделе. Первая. А как дождаться?.. Вот сколько у Лали плюсов, всяких положительных качеств… Но к ним точно не относится умение ждать. Оно у нее просто… отсутствует. И сейчас она еле-еле сдерживает себя, заставляет отвлечься — удается только на этот восхитительный, как и его изготовитель, торт. Старательно ест, лишь бы не… Как же хорошо, что ночует она сегодня в гостевой комнате. Иначе бы… То, что так хотел получить от нее Артём… Получил бы другой. Тот, кто вмиг рассеивает всю ее меланхолию. Тот, кого Лали любит. *** Утром Лали уходит гораздо раньше, чем Давид. Пищит ему напоследок про то, что хочет заглянуть домой перед школой, переодеться и все такое. Деймур на прощание кивает, бросает ей про то, что они увидятся уже на уроке, не забывая шутливо напомнить, что первым у них как раз его литература, а сам просто… У него в голове больно долбит мысль, что она не может сейчас даже просто в щеку его чмокнуть перед тем, как разойтись. И то, что ему бы хотелось не только в щеку. Родителям ее он вчера ереси наплел. Мол, забрал от одноклассницы, потому что к тому моменту уже выяснили, что Лали была не у Вики, как Давид и чувствовал, работали над ее «Осенним карнавалом», который Хэллоуин, а он, как хороший классный руководитель, не мог позволить себе отправить девушку одну домой поздно ночью. Его послушали, вроде со всем согласились, но у Давида создалось ощущение, что мысленно ему задали очень много вопросов. И правильно, блять. Правильно. Но в итоге он добрался до школы, даже не опоздав. Только… уже на подходе к зданию внутри зашевелилось мерзкое предчувствие. Так вот бывает иногда — все вокруг кажется каким-то… не таким. Ожидания оправдались. В учительской — все. Сергей Олегович, для своих Сега — физик. Юлия Васильевна, которая уже как пару лет не Паршута, а Круппова — и англичанка, и француженка, и китаянка, и немка в одном лице. Василий Аркадьевич, которого в жизни так никто не называл и даже ученики кликали просто Васьком — трудовик и ОБЖшник старшеклассников. Марк Иосифович, их самый повернутый на своем предмете историк и все с ним прилагающееся. А еще две мрази — физрук Вячеслав Валерьевич, от которого шарахались все ученицы, и математик Андрей Андреевич. С этой парочкой у Давида сложилась сразу абсолютно взаимная ненависть. Не было только биологички и химика… Зато был директор — Дмитрий Сергеевич Нюберг, собственной рыжей персоной. И он говорит. Много. Всякого. Давиду дурно. Любое происшествие с учеником — это трагедия для всей школы. Но когда происходит такое происшествие… — Глеб жив, — подытоживает директор. — По крайней мере, пока. Отец звонил, орал, что у него была клиническая смерть на две минуты. Откачали чудом, сейчас стабилен. Если повезет, останется в реанимации на неделю, потом переведут в обычную палату. Но, сами понимаете… Давиду дурно. Он сидит, не поднимая головы, устало потирает переносицу, а в ушах шумит от того, как долбит сердце. Давиду… прям пиздец. Не в плане того, что происшествие опять произошло в его классе… Блять, не происшествие. У него, сука, чуть не прирезали ученика, но… — Всем классным руководителям провести беседы с детьми, — продолжает Дмитрий Сергеевич. — Никаких вечеринок, никаких гулянок ночью… Отчитываются, что все вечерами дома. Деймур, к тебе особенное внимание, сам понимаешь. Давиду дурно. — Деймур?.. Давиду дурно-дурно. — Давид, блять, — шипит ему Сега, сильно тормоша за плечо. Только тогда Давид поднимает на всех бесконечно измученный взгляд, как будто на него разом свалился весь груз мира, когда выдыхает: — Вы же тоже все понимаете. — Многозначительная пауза. — Серафим. И вот тут-то Юлия Васильевна, которая и так весь монолог директора стояла, шокировано приложив ладошку к губам, теперь ещё более болезненно охает: — Это так ужасно… Да, в России было запрещено вот это вот всё… Пропаганда. Но их школе повезло быть почти отрезанной от внешнего мира и иметь по большей части молодой состав прогрессивных учителей, которым и в голову не приходило давить детей за то, что они не выбирают. Тем более — просто за факт любви. Хотя опять же… Не все были столь толерантны. Точно не физрук или математик. Но Юлия Васильевна поощряла в детях светлые чувства. Тем более, в выпускном классе Давида училась младшая сестра ее мужа Сеги — Аня. Она и ее парень Макс, отличный, серьезный и ответственный мальчик, тоже дружили с Глебом. Но Серафим… Ни для кого не было секретом, что учителя, особенно молодые, страсть как любят трепаться об учениках. Даже если не со зла. И… было очень трудно не заметить то, как несчастный Плакса смотрел на Голубина. И теперь бывшая Паршута, со смены фамилии которой обалдела точно вся школа, обеспокоенно кладет руку на плечо своего лучшего друга Марка Иосифовича, рядом с которым до этого и стояла, вопрошая: — Давид Игоревич, вы преподносите детям эту новость помягче… Вы, конечно, и сами это знаете, я ни в коем случае вас не учу, но там все очень любят Глеба, — Юлия Васильевна работала в этой школе и сама с самого выпуска из университета и помнил их ещё крохами. Голубин всегда был в центре внимания, и большинство его обожало. Сама она сейчас вела пятый класс деточек-цветочков, и искренне сочувствовала недавнему выпускнику педагогического, на плечи которого сразу свалили самый проблемный класс всей школы, да ещё и одиннадцатый. И хоть он пока справлялся хорошо и в силу молодого возраста смог установить с большинством весьма дружеские отношения… — Но если вам понадобится помощь, я всегда буду рада ее оказать. Ее искренний монолог прерывается очевидно раздраженным фырканьем. На тонкую талию опускается тяжелая рука, сразу притягивая к себе. — Разберется, — фыркает Сега, косясь на Тишмана максимально недобро. — Не маленький. Марк в ответ улыбается очень мягко — донельзя терпеливый, он прекрасно понимал все и не злился, когда муж его лучшей подруги вот так раздражался. Знал, что это не из-за тиранства какого-то, а именно от глубины чувств, которые жесткий Сега не умел выражать иначе. Но Юля рядом с ним светилась, и потому Марк был очень рад. Крупповы уходят первыми — ошалевший Давид даже не успевает поблагодарить за предложение помощи. Едва за ними закрывается дверь, звенит звонок, и тогда начинают расходиться уже все. Деймур сидит в учительской дольше всех. Сидит, просто в стену пялится, а у самого за ребрами сердце так больно долбит. Ему-то Глеб тоже всегда нравился. Доебывался до засранца чисто по приколу, потому что тот ему в начале года сказал, что собрался поступать в МГУ на журналистику. Но так… он же хороший ведь. Он точно не заслужил умереть в свои семнадцать от того, что какой-то мудак решил пустить в ход нож. Кому, блять, успел дорогу-то перейти? А ему и самому страшно. Аню удержит Макс — сам непробиваемый ведь, еще и девушку свою спасет. А еще у Ани есть лучший старший брат. Сега редко эмоции показывает, но все знали, что он за свою малявку горой. Больше всего тревоги у Давида вызывал Серафим. А если резаться опять пойдет? Лали ведь тоже не выдержит. И тогда… ой, блять… ой, бля-я-я-ять… Тем временем одиннадцатый «А» беззаботно гудел в классе. Давид Игоревич задерживался уже на пять минут, но даже Лали не выглядела сильно расстроенной. Они всегда сидели вместе с Серафимом, и на литературе вот — именно на первой парте, которая рядом с учительским столом. Плаксе здесь было заебись — он сидел ближе к окну, и так его загораживало компом. Можно было спокойно делать что угодно на уроках, хоть в «Геншин» рубиться, потому что Давид Игоревич к нему и не цеплялся особо, но Серафим все равно старался слушать — исключительно из уважения к Лали, которая сидела четко перед Деймуром. И сейчас они трепались — на это Лали и отвлеклась. Даже не догадывались, что совсем скоро будет… очень плохо. — Угадай, чье, — беззаботно смеется растекшийся по парте Серафим. Жарко, вообще-то, но ему заебись — напялил ведь ту самую толстовку. — А еще я впервые с лета прям… выспался даже. У него были вечные проблемы со сном — то не ложился по трое суток, то впадал в спячки на неделю. Но сегодня вот прямо… реально, выспался. И припиздел бы знатно, если бы сказал, что ему не понравилось просыпаться, пыхтя в чужую шею. Или вид жутко красной растрепанной моськи все-таки понравился больше… — Мне утром подумалось, что типа… все даже может быть хорошо, — продолжает Серафим, как бы между делом стреляя глазами в сторону задних парт. К счастью, Виола к Андрюше реально больше не липла. Как отрезало. — А ты че такая довольная, мать? Ненаглядный, вон, к любимому классу не спешит, а ты довольная… И тут же Лали раскрывается в окончательно лукавой улыбке. Но не такой прям хитрой, как у лисичек, это — прерогатива Анжелки, а прям так… по-кошачьи. Она чуть наигранно воровато оглядывается по сторонам, словно кто-то мог их подслушать, а потом понижает высокий голосок до сладкого, аж томного шепота, нагнувшись к лучшему другу: — Не поверишь. Я сегодня ночевала… У Давида! И специально ведь не называет по отчеству — подчеркивает этим то, насколько они близки теперь. И пусть пока не так, как ей хотелось бы, но это же первый шаг к чему-то большему… — Только ты не подумай, никаких непотребств, — продолжает мурлыкать Лапина. — Даже не целовались. Но… Произошло много вещей гораздо интимнее. Он меня на ручках носил, прям аж сам туфельки снимал, а потом оказалось, что тренируется готовить мой любимый торт, а ещё сам сказал, что у него нет сейчас отношений. Ты понимаешь? Понимаешь, что это значит? Да он же в меня тоже втрескался! Ладно, последнюю фразу она совершенно случайно пропищала слишком громко от восторга — оказалось слышно даже на задних партах. Осознав это, Лали перепуганно обернулась на сидящего в другом конце класса Артема. А тот-то, блять, смотрел четко на нее. И взгляд этот… у него эти вечные синяки под глазами жуткие… Ну… она же не сказала, кто именно в нее там втрескался… никаких имен не назвала… — Я пиздец рада, что у тебя всё налаживается, — быстро отвернувшись обратно к Серафиму, вновь заводит Лали. — Ну, после… ты понимаешь… Блять, а ведь вчера… Вот тут-то до нее… доходит, ага. — Вчера я как оказалась-то… ну, не на вечеринке… Мы сидели втроем с Глебом и Артемом, а этот Кулик дурацкий давай о тебе пиздеть, забил хуй, что мне неприятно — хотел Глебушку уязвить. Тот распсиховался — и справедливо это сделал. Послал Темыча нахуй. И… ушел. Домой, я думаю, но… И как раз в этот момент дверь в класс открывается. Входит Давид Игоревич, и тогда Лали моментально выпрямляет спину и складывает руки на парте, как самая примерная в мире ученица. Но тут… и замечает его напрочь поникший вид. Он такой бледный, такой напряженный… Лапина сразу ловит его взгляд и одними своими оленьими глазищами старается выразить всю возможную поддержку и заинтересованность… что могло так испортить ему настроение?.. — Жопы все прижали по стульям. — А Давид аж на рычание срывается. — У нас классный час. Чтобы классный руководитель на них прямо ругался — это было чем-то из ряда вон выходящим. Обычно Давид Игоревич болтался на стадии смиренного принятия, если его пиздюки делали что-то не так. Ему раздавал люлей Нюберг — он приходил и устало вздыхал, но часто даже просто воздерживался от комментариев. Просто там… ну, без комментариев. А что говорить? Когда Серафим опять разбил кому-нибудь ебало. Когда у Русика опять случился приступ тиков из-за синдрома Туретта, а новые учителя, особенно возрастные, впадали в приступы истерики от этого. Когда Мози, которая Алина, опять кошмарит младшеклассников на деньги. Когда Кулик опять пытается нюхнуть мефа на физре, а потом не делится с Машновым, и тот психует. Что ему, блять, говорить?.. Но сейчас Деймур был болезненно собран. Одиннадцатый «А» состоял из двадцати пяти совершенно разных личностей. И сейчас их здесь было… двадцать четыре. И именно в этот момент Серафим рефлекторно оборачивается в противоположный угол кабинета, куда минуту назад смотрела Лали. Депо развалился на их с Глебом последней парте один. Рил, ноги в каких-то ебать пафосных берцах на его стул закинул. И не то что бы это было чем-то слишком грандиозным, потому что Серафиму казалось, что с момента расставания Глеб начал чаще проебывать уроки чисто чтобы не видеться с ним, но сейчас… Горло сдавливает тревогой. Депо показывает ему средний палец, а Серафим впервые молча отворачивается обратно. Сам не замечает, как начинает нервно заламывать пальцы, сдирая только появившуюся корочку со свежих ран. Где, блять?.. Молчат они долго. Главный клоун класса, Колян, уже собирался запульнуть в Давида Игоревича ручкой, но побоялся страшного взгляда Лали. Заскучавший СДВГшник Санек занырнул под парту, чтобы полежать на коленях у своей чутка странной девушки Венцены. Похуист Федос пиздел с Илюхой, пока не… — Ребзя, — начинает Давид наконец. — Вам пиздеть не буду. Я сам в ахуе. И я не знаю, как я вам должен был преподнести это помягче, потому что от моих слов эта новость не станет более позитивной и чудесного исцеления не произойдет. Поэтому… просто меня послушайте, а там уже разберемся. Вместе. Поняли меня? Кому больно, кому плохо, кого это… заденет сильнее, чем остальных — я всегда открыт для диалога. Главное — не держать это все в себе, поняли? — Кто-то умер? — громким шепотом интересуется Анжела. — Боже, да дайте вы ему сказать, — бурчит себе под нос Даня, но поднявшуюся волну шепотков прерывает его парень громким: — Эу, ебла все позакрывали, дайте Давиду Игоревичу с нами допиздеть! — Спасибо, Русик, ты лучший, — вздыхает Давид. Он задерживает взгляд на Лали, как будто… поддержки у нее просит. — Вчера… на Глеба напали. Ему порезали горло. Данечка бледнеет в лице. Его маму, медсестру, еще ночью экстренно дернули на работу, и он не понял, почему. Она лишь успела сказать о том, что критический пациент… И теперь, когда Кашина озаряет, кто именно был этим пациентом… Русик, никого и не стесняясь, притягивает его к себе, позволяя уткнуться в грудную клетку. Давид все еще смотрит на Лали. — Сейчас его состояние стабилизировали, но он еще проведет время в реанимации. Пока к нему нельзя, сами понимаете. И я не совсем уверен, что его отец позволит кому-то из вас посещения, но я постараюсь решить этот вопрос, — продолжает Деймур медленно. — И теперь внимательно меня послушайте. Никаких тусовок, поняли? Ни-ка-ких. Если в городе ходит какой-то ублюдок с ножом, мы все, как хорошие детки, сидим дома вечерами, а еще отписываемся мне, что у вас все хорошо. С фотками, поняли? Никаких блужданий ночами, никаких… Серафим перестает слышать со слов «На Глеба напали вчера». В голове столько… мыслей. Вчера. Они тусили в то же время, когда Плакса сбежал из дома. И в тот момент, когда он радовался… и пытался… Глеба пытался прирезать какой-то мудак. Прирезать. Ножом. Глеба. Реанимация… это ведь… очень плохо, да? Да, это очень плохо… Особенно когда надолго… И Геннадий Геннадьевич, конечно, никого к нему не пустит… Стабилизировали. Но если в реанимации, значит могут быть ухудшения. Ухудшения. Он поднимает глаза только тогда, когда его за плечо сильно трясет Лали. Смотрит на нее… а лица-то не видит. Просто белое пятно. Ему что-то говорит Давид Игоревич, но Серафим не слышит ни звука. Не осознает, что сзади Кулик ржет, что если Глеб подохнет, он лично организует ему мемориал. Грохот ножек стула, проехавшихся по полу, оглушает. У него мелко трясутся руки, но Серафим не чувствует ничего под пальцами. Он хочет даже… извиниться тип… но когда рот пытается открыть, из него вырывается только хрип. Язык онемевший. Все, блять, онемевшее. А типа… когда ножом по горлу… Это же больнее. В миллион раз больнее. Мир вокруг расплывается бензиновыми кругами, когда он на нетвердых ногах плетется к выходу. Даже не бежит, а просто… ползет буквально, цепляясь за чужие парты, срываясь на что-то более быстрое только у самой двери. Вылетает из нее буквально, и вот этот хлопок ощущается еще более громким… Давид чертыхается. Он ведь даже за этим шумом успел услышать всхлип. И все равно сам далеко не сразу может сказать: — Найдите его кто-нибудь. Пожалуйста. Давида он сейчас точно не услышит, даже если бы хотел. — К-конечно… — тут же отзывается Лали, но делает это не только потому, что попросил именно ее Давид Игоревич, а ещё и из-за самого Серафима. Он — ее лучший друг. Никогда никого ближе не было, хотя она и общалась ещё с той же Викой из девчонок, а потом и… с Глебом. Артема Лапина по понятным причинам близким человеком не считала. С ним они только тусили без какой-то глубокой привязанности. Даже с Андрюхой они были прям… разными. Мэтча не было. У Вики была своя лучшая подруга — Дора. А Серафим… Серафим был для Лали единственным, кто ее понимал, хотя все вокруг вообще не вдупляли, что может быть общего у них двоих. Она его одного не бросит. Тем более — когда речь идет о Глебе, которого Лали всегда считала гораздо более хорошим человеком, чем он строил из себя на людях. И их с Симой пара ей очень нравилась… И потому сейчас ее каблуки дробно стучат по полу, когда она несется в коридор… а уже там понимает, что следом за ней выскочил Андрей. Он нагоняет ее у самой лестницы, предлагая: — Давай я пройдусь по мужским туалетам?.. Он ведь… Сейчас, даже несмотря на прошедшую ночь, Федорович почувствовал себя… лишним. Нет, он прекрасно понимал реакцию Серафима, и сам бы отреагировал так же на его месте… Но он не знал, насколько ему сейчас нужен именно он. То есть… хочет ли он видеть своего… потенциального нынешнего, когда бывший, которого он так сильно любил, решил в реанимации со вспоротым горлом?.. А Лали задумчиво на Андрея смотрит. Да, они с Федоровичем не были близки. Слишком разные. Прям вообще кардинально, пожалуй. Но… Она сама приходит к прямо противоположному выводу — Серафиму сейчас нужен кто-то, кто мог бы дать тепло. И если он считает Андрея важным человеком в своей жизни, если он так радовался даже просто его толстовке… Они сейчас нужны ему оба. — Он не в туалете, — качает головой Лапина. — Пойдём, я покажу. Она знала одну фишку… которую, в общем-то, Серафим ей и показал. Это место нашел Глеб. Именно он, когда не хотел ходить курить на улицу, потому что охранники не всегда выпускали, или, тем более, не хотел вонять куревом в туалетах, ибо это палевно, обнаружил, что выход на крышу школы открыт. Там висел замок, но он не был заперт — по сути, болтался для виду. В школе всего три этажа и небольшой чердак. Верхняя лестница была скрыта железной загородкой на подобии сетчатого забора, и вот именно там на двери висел этот фейковый замок. Снимать его нужно очень тихо и аккуратно, чтобы металлический грохот не привлёк ничье внимание. Дальше — через низенький чердак на саму крышу вела ещё одна дверь. И там… Крыша ровная, устеленная каким-то материалом, заглушающим поступь — даже Лалины каблуки не стучали. И вот здесь… Здесь Глеб любил прятаться, чтобы покурить и подумать о своем. В Южном Порту не было зданий выше трех этажей в принципе, и со школы открывался ебейший вид почти на весь поселок, на лес и немного на водохранилище. И потом… Голубин водил сюда Плаксу, потому что в условиях набитой деться школы только тут они и могли побыть наедине свободно и раскованно… А теперь Серафим сидел на бортике, свесив ноги вниз, один. Курил, кле держа наполовину истлевшую сигарету дрожащими пальцами. Лали знала про это место, потому что сам Глеб ей и сказал. Глеб-то умный и зоркий, блять, что пиздец. Единственный сам догадался, что она по молодому учителю с ума сходит. И тогда… предложил отличное место для пряток. Поделился своей локацией, так сказать — а о ней даже Кулик не знал. Серафим бы тоже никому в жизни не сказал, оберегал бы его тайну… И теперь Лали садится на бортик рядом, только не свешивает ноги, а оставляет их со стороны крыши — высоты боится. И теперь просто… прижимается щекой к плечу Серафима, параллельно обнимая. Андрей, немного помявшись, отрывисто выдыхает и присоединяется с другой стороны. Так они и обнимают его вдвоем… Андрей же очень помочь хотел. Очень. Как и всегда. Все это чертово утро он, наливая Плаксе чай, буквально растворял в нем свое сердце. И именно потому сейчас боялся стриггерить… просто собой. Но раз Лали разрешила пойти, то… Он может быть полезен?.. Но право говорить оставляет ей. — Сим, ты… — действительно пользуется им Лапина. — Ты как?.. Ведь прежде, чем что-то говорить, надо узнать и понять его чувства, а нести всякую якобы ободряющую ересь вроде «все будет хорошо» или «Глеб сильный, он вылезет» не хотелось. Так обычно говорят, когда сказать больше нечего. И такое… может создавать ещё большее ощущение одиночества в своей боли. Словно ради тебя не стараются даже. А эти двое… Черт, да они за Серафима бы и в драку полезли, хотя ни пирожочек Андрей, ни куколка Лали на подобное обычно способны не были. А там, на горизонте… Деревья эти осенние разноцветные. Туман от воды через улочки стелется. И вот весь этот… меланхоличный вайб… Осень, что будет холодной, как и любовь. А если Серафим сейчас сам пожелает говорить только с Андреем… Лали пойдет обратно к Давиду. Его тоже очень хотелось… поддержать. Так, как он ее вчера, когда носил на руках, как легенького котенка. Она бы хотела… тоже вот прижаться… Но было очень важно показать лучшему другу, что он не один. Что его никто не оставит. Многострадальная сигарета в итоге догорает так, что обжигает пальцы. Серафим, по традиции, громко матерится, а потом матерится еще сильнее, когда роняет ее вниз. И вроде бы людей у входа не было, но… — Иисус, блять, если ты есть, давай не на голову какого-нибудь пиздюка, — хрипит Серафим и даже, блять, смеется. Или пытается. — Я не хочу огребать пиздюлей от какой-нибудь мамаши. А пальцы-то припекло чутка. По сравнению со всем остальным, неприятно, но сойдет. На крыше чувствуется вот это вот вся осенняя прохлада, а ему даже… Тепло. — Я не прыгать собрался, если что, — чуть невпопад продолжает Серафим. — И не только потому, что с третьего этажа не убьешься, а просто переломаешься, что будет очень неприятно. Не спрашивайте, на кой хуй я это узнавал. В способах самовыпила он давно был ебучим экспертом. Давненько определил для себя, что не хотел бы съебывать из жизни каким-то болезненным образом. Типа вот… даже порезать вены оказалось больно. Остановился в итоге на том, чтобы наглотаться таблеток, замутив передозировку — сомнительный такой косплей на Лил Пипа. Глеб его любил. Рассказывал как-то, что хотел бы вместе спеть… ну, если бы Густав не ушел из жизни, когда они были совсем пиздюками. Но вспыхнувшая в классе истерика закончилась в момент, когда он поднимался на крышу. И вот это вот болезненное оцепенение уступало место чему-то… странному. У Серафима не всегда получалось верно определять, где говорят его реальные желания, а где — шизуха, засевшая в голове, но он же себя знал. Знал, что должен был сейчас любыми способами пролезть в больницу. У Данечки ведь мама там работает, он бы подмазался. Если его не судили чисто за внешний вид, то Плакса, вообще-то, умел нравиться людям. А там, если старших Голубиных нет на горизонте, может и получилось бы… да просто рядом посидеть… Или так должен был поступить обычный он. А вот этот вот, еще больше обычного сломленный Серафим, пошел на крышу. Сел вот, свесив ноги, и… — Я больше не приду сюда, — так же внезапно переключается он, бездумно пялясь куда-то вдаль. — Никогда. Мне просто вдруг захотелось… попрощаться. С местом… или вообще со всем. А сам-то даже не замечает, что по щекам новым потоком катятся слезы. Ни Лали, ни Андрей не осуждают. Она просто молча его кудряшки перебирает, потому что порывы ветра их треплют так, что потом можно и не прочесать, а Федорович… вдруг тянется слезы стереть. Мягко и очень бережно. Все ведь поняли, что именно Серафим имеет в виду. Расставаться с кем-то, кого любил — больно. А тут ещё и нападение, больница, вероятно, искусственная кома? Но это нормально, если предыдущая обида не дает Плаксе прочувствовать все это до конца что ли. Он имеет полное право обижаться. Он имеет полное право на собственную боль. И если есть шанс, что Глеб не выживет… То к этому надо быть готовым. Надо… отпустить. Потому что смерть — не то, на что можно повлиять. Так будет проще и лучше. — Ты молодец, Сим, — шепчет Лали, поглаживая его по спине. — В том, что борешься и не теряешь надежду. Родной, ты гораздо сильнее, чем тебе может казаться. — Лаль… — зовёт Андрей вот с этим чмонно-умоляющим взглядом. — Можно я… Понятно. Он хотел бы сейчас побыть с Плаксой один на один и просит ее их оставить. На мгновение она чуть скептически поджимает губы — да, они никогда особо не общались, несмотря на наличие общего лучшего друга. Или для Андрея уже и не друга… Лали знала про его отношения с Виолой, но… Кажется, их уже и нет? А сейчас явно не время и не место об этом говорить. Если Серафим сам не против вот этой тяги Федоровича… То, возможно, это именно то, что ему сейчас нужно. Переключиться. — Конечно, ребят, — кивает Лали. — Я вернусь в класс и передам Давиду… Игоревичу, что все в порядке. Думаю, он спокойно снимет вас с занятий. Этим Давид и был восхитителен… в дополнение ко всему остальному восхитительному в нем. Он был с учениками максимально на равных. И пусть кто-то бы бухтел, что это не педагогично, это работало. Да, Деймур не был для них прям наставником… Но был для каждого другом. А в подростковом возрасте… Это было куда важнее любого менторства. Потому Лали легко чмокает Серафима в щеку, ободряюще ему улыбается и вновь треплет по волосам. Ей жаль Глеба, да. Он гораздо лучше, чем пытается всем вокруг казаться. Андрей ей всегда казался… чуть более поверхностным что ли, но если сейчас он — тот, кто способен сделать Серафима вновь счастливым, то… Именно этого она и желает другу. В первую очередь нужно все же думать о нем. И теперь она оставляет Плаксу и Федоровича наедине, возвращаясь в здание школы. А Андрей, продолжая вытирать его слезы, тихо заговаривает: — Я с ней согласен. Про то, что ты сильнее, чем думаешь. И я тоже очень тобой горжусь. — Неа, — упрямо мотает головой Серафим. — Не, Андрюш, вы оба… типа слишком хорошо про меня думаете. Сильный бы забил хуй на все свои обиды. Скорее всего, вот тот, старый Серафим реально бы уже обивал пороги больницы. Без мыла бы пролез, но оказался бы внутри. А там… просто узнать о состоянии, без утаивания от Давида Игоревича — он же явно далеко не все сказал. Может, получилось бы попасть внутрь. Ладно, в реанимацию не стоило бы, но потом, хотя бы в обычную палату… И потом… Сейчас вот одновременно долбит и просто… осознанием. Того, что, видимо, проблема изначально и не в Глебе была. Это же вот опять история повторяется — Серафим просто… выбирал свои чувства, а не его. Тогда они расстались, потому что он не хотел… ждать хуй пойми чего. Потому что он стал проблемой, а больше всего на свете Плакса терпеть не мог быть… проблемой. И сейчас… Он ведь… должен был прийти. Это бы любой сказал. Лали точно пойдет. Может там, Мальвина. Да вообще, блять, почти все. И ему тоже надо. Но в моменте сердце такой инфернальной жутью сжимает… Что бы ему было услышать страшнее — то, что его не любили ни единой секунды, или то, что, наоборот… любили? А заслуживал ли он вообще хоть крупицу этой любви? Даже сейчас. К нему прибежали. Лали бы вот, ну, с Давидом наверное лучше быть? Мужика-то тоже захуевило. Или даже вот Андрюша сейчас… Серафим сам не осознает в полной мере, что ластится ко все еще, блять, ледяной руке, пытаясь контакт сделать еще сильнее. Глеб точно был бы счастливее, если бы тогда не было той вписки. Блять, да все вокруг были бы счастливее. Отец всегда говорил, что Серафим — то еще проклятие… И, пожалуй, он был в этом абсолютно прав. Проклятия ведь так и работают. Сначала тебе даже кайфово, пока ты не начинаешь потихоньку… умирать. А Серафим — это вот именно… про разрушение. Нихуя не в романтическом смысле этого слова. — Мне Лалька как-то… строчку вбрасывала… Она так и не придумала, куда ее пристроить, поэтому чисто тип пока красивая фраза в никуда, но мне чет запомнилось… Я даже татуху хотел сделать такую, — криво улыбается Серафим, пытаясь скрыть то, как у него сильно трясутся губы. Ебучие слезы-то все льются. — Там типа… Ты себя побереги, лучше от меня беги… Он всегда, больше всего, блять, на свете, хотел, чтобы его любили. Чтобы можно было… любить самому. Но ведь людям без него лучше. И типа… это вот то спасение, про которое батя затирал. Пожертвовать собой, чтобы спасти других. Хорошо ведь. А вместе с тем внутри все вопило прямо противоположное тому, что говорили губы. Ошметки души, если она там все еще была, орали — не уходи, не бросай меня, пожалуйста.. Но ведь Андрей и не собирался. Вместо попытки сбежать, о которой его просили прямым текстом, но не взглядом, он только перебрасывает руку через плечи Серафима, прижимаясь ближе. Наконец… позволяет себе, да. Потому что то, что он собирался сказать дальше, было очень важно. — Я не знаю, о чем ты именно сейчас думаешь, — начинает Федорович. — Но, кажется, догадываюсь. Ты просто… Вот скажи — а почему должна быть только либо твоя боль, либо чужая? Почему должно учитываться либо одно, либо другое? Зачем такие крайности? То есть, я имею в виду… Если ты чувствуешь себя плохо, то просто так чувствуешь. Ты не можешь это убрать по щелчку, не можешь это контролировать и игнорировать. Как и другие люди. Это же не делает твои чувства какими-то неправильными, это не значит, что они достойны осуждения. Я думаю, Лали имела в виду то, что иногда… Выбрать себя — это тоже про силу. И что ты не расклеился, узнав… про больницу, начиная себя задвигать и давить, а наоборот. И я с ней именно в этом согласился. Ты, вероятно, просто не видишь сам, каким мы видим тебя со стороны. Каким… тебя вижу я. Или по-твоему все мы ошибаемся? Я, конечно, по словам моей мамы пирожок, но вроде не такой уж дурачок… Знаешь же, какие заумные тексты выкатывать умею. Да, сейчас пытается заодно и хоть немного развеселить. Ведь Андрей… Он знал, что сам не вписывается. Глеба любили все. Аня, Макс — одни самых адекватных ребят в классе. Мальвина была Глебу бывшей, но и с ней они расстались в хороших отношениях. Его по-своему любили и ублюдки типа Артема. Русик и Даня — вообще его фанаты. И Федос, отколовшийся от Андрея и Серафима, тоже его любит. Даже та же Лали. Глеб активно с ней общался, чтобы лучше понимать Серафима. Ему было не все равно на его окружение, интересы и прочее. Андрею ведь тоже! Но он как будто просто… не мог найти подход. Возможно, потому и позволил Виоле делать все так, как хочет она. Ведь… она потянулась к нему сама. — Я не буду никуда бежать, себя беречь и прочее, — выдыхает Федорович, всматриваясь в линию горизонта. — Потому что не хочу. И потому что… Я точно себя не уберегу, если буду далеко от тебя. Это… не то. — Я расцениваю это как тягу к саморазрушению, — деланно строго ворчит Серафим, сам еще ближе подползая, чтобы прям… аж носом в чужую шею уткнуться. — Саморазрушение — это хуйня. Не рекомендую. Это как, знаешь… У католиков. Мне иногда нравится по другим религиям упарываться. И я тип… я тебе не воспроизведу, как это должно звучать на латыни, но на русском — «моя величайшая вина». Это из исповеди. Означает признание своей вины, но не просто вины, а прям значительной и самой страшной. Вот саморазрушение — это как раз моя величайшая вина… Саморазрушение, а потом следующее за этим разрушение других. Ведь люди не обязаны полностью подстраиваться под все его хотелки, потому что, как минимум, ебучий Иисус не придумал, как в фанфиках, чтобы человеки прям идеально по всем пунктам друг друга дополняли. Всегда есть какое-нибудь «но». Иногда вот люди идеально друг другу подходят, но какие-то хуи с горы придумали, что если ты молодой учитель, то должен принять целибат, а разница в возрасте — это вообще смерть. А иногда… Иногда это «но» не от мира вокруг идет, а изнутри. Вот сейчас ведь… хорошо. Ему правда впервые за долгое время хорошо и спокойно, как будто наконец нашел дом. Вот того самого человека, с которым всегда знаешь — тебя и приголубят, и пожалеют, и столько тепла дадут, сколько вообще смогут… даже если при этом перегорят сами. И это так… важно… Буквально — драгоценно, вот готов был за каждую секундочку хоть с целым миром пиздиться, потому что… Ему нравилось вот это — нежиться так, чтобы аж плавиться, быть самым нужным, самым лучшим, и самому… вот прям ласковым быть. Прям… по-особенному ласковым, да. У него, ребенка, который всю сознательную жизнь любви не видел, редко получалось так. Но внутри все равно сидела… вот это вот жадное, отчаянное, нервное… Чтобы иногда не просто пожалели и занежили, а чтобы к стене прижали, рявкнули, а потом… хуй знает. Выебали, может. В нем иногда пиздец просыпалась шлюшка. А может пиздов дали. А может просто мозги на место поставили. Типа нарычали, а потом просто поцеловали, и… Вечно тебе, блять, мало, ебучее проклятое дитя. А должны ли было от этого страдать все люди вокруг? Самые драгоценные, самые замечательные, самые волшебные, которые почему-то носятся с ним, блять, как будто… реально чего-то стоит… — Ты меня не слушай иногда, — совсем тихо просит Серафим. На чужой кофте остаются разводы от его слез, и шея, скорее всего, уже мокрая, но он все равно не отстраняется. — Я не заслуживаю и песчинки из того, что ты мне даешь. Правда. Я не преувеличиваю, я не просто плохой, я прям… отвратительный человек. Я не всегда могу… типа… прям правильно выразить то, что чувствую. Потому что этого всего иногда пиздец как много, и типа… Блять. Я просто хотел сказать… В этот момент Серафим всё-таки чуть приподнимается, но не отстраняется. И получается так, что к Андрюшиной моське он все равно… даже слишком близко. — Какой бы я хуйней не страдал, это не значит, что вот каждая секунда с тобой, типа прям наш момент, это не мое маленькое личное сокровище, которое я хочу беречь. Понял? А Федорович зависает предательски. У него в голове все слова Серафима таким прям мягким эхом разносятся, как бывает в пустынных помещениях. У него же буквально… у самого в мыслях каша лютая бывает. Иногда Андрей любит страшно подушнить, но большую часть времени живет в тотальном эскапизме, выдумывая какие-то свои божественные миры, тех, кто их населяет, их личные истории и характеры… И оттого происходит впечатление странного парня не от мира сего. А то, что происходит сейчас кажется ему одновременно ожившей галлюцинацией, просто миражом, сном прекрасным… И в то же время — его якорем. Чем-то, что его заземляет, возвращает в реальность, заставляя чувствовать себя таким… счастливым… Сейчас же Серафим уже вот точно не о дружбе говорит. Если вчера у Андрея ещё были какие-то сомнения, то сейчас — нет. Поцеловать первым он не решится в жизни, как бы ни хотелось в такой вот близости, но, кажется… пришло время хотя бы… признаться?.. — И все равно я ценю это сокровище сильнее, — возражает он, расплываясь в глупенькой улыбочке. — Потому что дольше. Аргумент? Аргумент. Ты себе не представляешь, как я долго этого ждал… Ну, то есть… С прошлого года точно. Сначала я просто не знал, нравятся ли тебе… ну, парни… А потом… — потом случился Глеб, но Андрей сейчас предусмотрительно его имя не упоминает. — Потом решил, что потерял свой шанс. Смотрел все на тебя тогда, пил, а потом… Бах, и я уже парень Виолы. Это было ужасно. Я боялся, что она захочет свадьбу сразу после школы. С нее бы не сталось самой меня окольцевать… Секса, например, она все же требовала нещадно, да. Но, к счастью, сегодня в школе даже не подошла — видимо, ее пугало присутствие неподалеку Серафима. — И короче… — судорожно выдыхает Федорович вновь. — Я в тебя давно влюблен, Сим, и я… Я не знал, как сказать… И сейчас вообще хз как решился… Блять… а не кощунственно ли это с его стороны? Серафим убежал из класса из-за того, что его бывший может умереть. Буквально. А Андрей тут… Но, если Плакса первый об этом сам заговорил, подталкивая, то, может… Было вот такое экспертное мнение, что если бы Серафим помолчал еще немного, на него свалился бы целый поток извинений. Вот за ту самую «величайшую вину», да. Потом в процессе бы все дошло до того, что Андрюша обязательно приплел бы себе все грехи человечества. Ну там, убийство Романовых, эпидемии чумы, мировые кризисы… Иногда у Серафима просыпалось стихийное желание послушать Марка Иосифовича, которому обычно не так уж и надо было, чтобы его слушали — так ему заходила история. Можно было бы даже послушать. Побухтеть в ответ, прям поспорить. Но сейчас вот Плаксе совсем не хотелось пиздеть. И вместо этого он тянется еще ближе, чтобы просто губы стремительно бледнеющего и страшно несчастного Андрюши своими накрыть. У Серафима было еще одно не менее экспертное мнение — сосался он сто процентов лучше Виолы. Даже жаль, что эта женщина все первое впечатление попортила. И сейчас мысль об этом страшно веселит, пока он тянется еще настойчивее, чтобы прям сжатые губы разомкнуть и языка коснуться. Сосаться Серафим любил. Подолгу, чтобы потом аж сердце за ребрами долбило и казалось, что задыхаешься. И чтобы потом аж губы были прям распухшие. А еще вечно пробивало на всякие пакости, типа там кончик языка зубами прихватить, все дела, но вот это уже точно будет ту мач. Вообще все, что он делал, это явно ту мач для психики Андрюши… Не отстраняется Серафим до последнего. И даже потом не то что бы сдвигается — пальцами в выжженные вечным осветлением волосы зарывается. Мертвые, блять, буквально, чисто пушок. У Лалькиной мегахоленой, сладенькой и прекрасной Леди шерстка и то пожестче будет. Шутку про то, что кое-кому явно однажды придется бриться налысо, Серафим приберегает при себе. Потому что мозг любезно докручивал параллель с армией, а в армию ему не хотелось пиздец. Музыку писать — да, а траву в зеленый красить — нихуя. И вот сейчас… — Я не отталкиваю, — предупреждает Серафим после недолгого молчания. — И типа никуда не деваюсь. Мне ночью понравилось руки распускать. Я просто… типа… Я подумал чет сейчас, что ведь на самом деле между влюбленностью и уже отношениями ебать какая разница есть. Можно влюбленным быть, но при этом помереть, как только отношения начнутся. И типа… я никуда не съебываю и тебя нахуй не посылаю. Я просто типа… Ну, блять, скажи. Поступи хоть раз в жизни как нормальный человек. Батя тоже подсел на присказку про Антихриста, и… Он ведь буквально то самое проклятое дитя. Даже не удивился бы, если бы оказалось, что родился, чтобы мир разрушить. Но… — Я типа знаю, что я умею людям нравиться. Но при этом я еще знаю, что я нихуя не преувеличиваю, когда говорю, что я — самый отвратительный человек. Но при этом… Я пиздец как ссусь, Андрюш, что ты во мне разочаруешься. Или что я больно сделаю. А я нихуя не хочу больно делать. Тебе вот. Собой. Но оно иногда прет, и… реально ведь хуйню делаю. Всякую. И… И говорит все, говорит, говорит… В какой-то мере, для того, чтобы и эту кровоточащую дырку в сердце игнорировать. Ведь хочется же. Чтобы больше… не болело. — Я ж типа не красивого словца ради про себя поберечь, — продолжает Серафим так мягко, как вообще мог бы. — Потому что… да пиздец со мной не просто, на самом деле. Ты еще не понял, на что тебя угораздило. Не все выдерживают ведь. — Я не отталкиваю, еще раз говорю! Не додумывай. Правда. Лучше типа… подумай. Я просто… переживаю, блять. Очень. Он ведь правда не хотел делать больно, хотя понимал уже, блять, что сделает это… даже невольно. Просто неосторожным словом, мерзкой мыслью какой-нибудь, болезненной эмоциональностью и вечными срывами. Но при этом… мечтал ведь о любви. И любить хотел. И пиздец как ссался… остаться с еще одной дыренью в груди. Или с горлом порезанным. — Я… — уже собирается начать протестовать Андрей… Доказывать там, что все не так, что он все выдержит, но… На самом деле, он понимает, что имеет в виду Серафим, почему он все это говорит. И если ему самому так будет спокойнее, то… — Хорошо, — выдыхает он ему в губы. — Мы можем не гнать лошадей. Особенно если… Может, Плаксе и самому нужно немного времени после… сегодняшних новостей?.. Федорович не злится, если это так. Первая серьезная любовь не может пройти по щелчку пальцев, не может испариться в воздухе тем туманом, что ползет от воды в их поселок. А ему… ему уже от поцелуя хорошо. От того, что Серафим не просто ответил ему взаимностью, но и первый поцеловал… да ещё как… Так, что дыхание перехватило. Что внутри впервые заиграло подобие какого-то… желания?.. Того, чего от него вечно пыталась добиться Виола. Но у него действительно не было опыта в отношениях. Демещенко вот вообще ни разу не считается — это провал по всем фронтам. Кошмарный сон, который хочется просто обнулить и начать все сначала. Снести ненужное сознание и считать первым поцелуем… вот этот прекрасный миг. Но кое с чем Андрею поспорить все же хочется. — Но ты не отвратительный человек, Сим. Вообще ни разу. Тебе просто бывает очень больно. Больнее, чем большинству других людей, и я понимаю, что ты не всегда можешь с этим сам справиться. Давай мы просто… пусть все идет так, как идет. Как вот должно. Я, например, вполне верю в судьбу… И если это именно она, то бояться нам нечего. Но я все равно всегда буду рядом. Это ему смачный засос с языком так мозги прочистил? Или наоборот… одурманил до легких философствований?.. Серафиму все равно даже тут хочется упереться. Не про судьбу даже, потому что концепция хитрожопой суки, которая такая «угадай, че выкину», ему всегда нравилась, а вот про последнюю фразу. Он ее… часто слышал, блять. А последний человек, который ее говорил, так не хотел находиться с Серафимом даже в одном мире, что чуть не помер. И Плакса обязательно озвучит эту отвратительную шутку, когда… появится в больнице. Это все еще страшно. Ему все еще… не хочется, блять. Но при этом хочется… Закрыть все гештальты, блять. Типа… попрощаться нормально, что ли? Но вслух он нихера не говорит, потому что ведь хочется — всегда рядом. Чтобы даже когда хуйню какую-то творишь, чтобы даже когда слишком много требуешь, не прогнали. И пока Серафим сам себя ощущает каким-то пиздец оголенным воспаленным нервом, он… пиздец как по-хозяйски лезет по Андрюшиным карманам, чтобы нарыть сигареты и зажигалку. Ради этого приходится в его руках вывернуться так, чтобы спиной на него навалиться. Взъерошенный Серафим по традиции страшно матерится, когда именно в эту секунду начинается порыв ветра, но в итоге сигу спасает и даже поджигает. Сладенький вишневый чапман ему, у которого все рецепторы давно отбиты термоядерной дешманской хренью и ужасами типа айкосов, вообще как мертвому припарка, но… тут фишка была совсем не в этом. Потому что, сделав затяжку, Серафим тянет сигарету Андрюше. Тот еще забрать пытается по привычке, но Плакса головой мотает: — Неа. Прям вот так. С моих рук. В картине мира такого страшного курильщика, как Серафим, этот процесс был даже интимнее, чем секс. И хотя он сам сейчас в голове слышит, как весь его прежний мир, все то, к чему он привык, что любил, трещит и разбивается, он все равно руку не убирает. Потому что… вот на этом всем, сломанном и разрушенном, очень хочется построить что-то новое. Андрей немного смущается, но не отказывается — буквально за пару минут до этого их языки сплетались, и это ощущалось совсем не так с Виолой, которая обычно даже подбородок ему слюнявила и в поцелуях напоминала пылесос, блять. И потому сейчас он тянется чуть ближе к сигарете в руках Серафима, обхватывает губами сладкий фильтр, касаясь ими и его пальцев, делает затяжку… Сам дым у чапмана тоже был горьковатый, но его фишка была именно в фильтре, вкус которого оставался на губах и языке и напоминал засахаренную вишню. Совсем как вот сверху на взбитые сливки в милкшейках кладут. А пальцы Серафима ощущались наощупь чуть грубоватыми из-за частой физической работы. И вновь — пьянящие контрасты. Сейчас светит солнце, греющее аномально тепло для второй половины октября. Сизый дым поднимается в небо колечками, когда Андрею вдруг… выебнуться хочется, и он специально выпускает его не струйкой, а именно что кольцами. — Знаешь, у меня тоже пессимистичные мысли бывают, — вдруг признается Федорович, остатки дыма выдыхая через нос. — О смерти. Я люблю эту тему. Люблю о ней говорить и, ты знаешь, стихи писать. Я не боюсь ее. Но… иногда кажется, что, когда я о ней много рассуждаю, я заставляю ее обратить на меня свой взор. А как ты думаешь… с самой смертью возможно подружиться? Мексиканцам вот, например, удается… — Хуйня, — чуть рассеянно откликается Серафим. Так по нему и растекается, спиной привалившись и по-турецки подобрав под себя ноги, сразу становясь вот тем самым микробро. Лали в первый раз охуела искренне, когда он при ней так забрался на стул, но потом тоже признала, что это очень удобно. — Я про то, что она обратит внимание. Типа мы же все под колпаком так или иначе, все помрем. Но лично мне смерть вайбит такой чсвшной сучкой, которая такая типа: «Нихуя, это че за такой одуванчик смешной меня восхваляет? Не, он прикольный, надо его не забирать». Ты б ей явно понравился. А я вот… У него одна рука забитая до самого плеча. Черепушка перетекала в розу как символ обожаемого Серафима образа мертвых цветов. Потом — огромный мотылек, которые тоже, вообще-то, про смерть, потому что от огня сгорают мгновенно. Абстракция в виде изуродованного сердца с россыпью разбегающихся муравьев, потому что гниль, и на фоне красные кресты, выглядящие так, как будто их прямо выцарапывали. Стрекозы, которые тоже были символом… эфемерности жизни, что ли. Но страшно гордился Серафим вороном с обратной стороны. Любимые птицы, смерть несущие, и… Собственно, именно поэтому в начале года он резал вторую руку — чистую, чтобы не попортить татуировки, в которые вкладывал душу. Тогда перекрыло. Прям наглухо. Но батя его нашел, к сожалению, а потом кто-то из завучей спалил бинты, и… Шрамы остались. В день расставания Серафим едва не орал — «Я без тебя жить не буду». Глеб в психе бросил, что не верит. И вот теперь… наглядное напоминание. И только сейчас до Плаксы доходит, что он пихал Андрюше именно эту руку. Серафим буквально — весь про смерть. И сейчас это кажется таким сладко-ироничным… ну, после того, как Андрюша сказал, что смерть любит. — Столичная эстетика, пентхаус и синтетика… — мурлычет Серафим себе под нос, а потом лукаво заканчивает: — Андрей Пирокинезис, рассуждающий о смерти… После расставания у него был жесткий творческий кризис. Буквально ни строчки из себя выдавить не мог и громко заявлял, что все, будущей музыкальной карьере конец. А сейчас вот что-то нахлынуло… на новое. Уже во второй раз, пока этот одуванчик на него глазами разноцветными хлопает сидит. — Че? — даже смеется Серафим. — Я люблю пихать в песни то, что мне реально важно. — Мне теперь стыдно, что у меня в «Козе» Федос упоминается, — в ответ мягко смеется и Андрей. — Надо было сразу с тобой текст писать, но я был свято уверен в том, что, если я это сделаю, все станет слишком очевидно… Ну, вот влюбленность его, да. Андрей так долго старался всячески скидываться, стеснялся, хотя на самом-то деле по вечно смущенному пирожку как будто всегда все было видно… Да буквально на лице все написано. И в ауре чувствуется точно. Пусть сейчас Серафим и лежал на нем спиной, сто процентов все ощущал даже затылком. И как же хорошо, что Федос все же отвалился, когда решил подлизывать самым мерзким из учителей… Теперь его для виду обнимать не приходится. Это было страшно, учитывая его габариты. И в моменте, пока Серафим курит, Андрей тянется в кудряшки пальцы запустить… Но начать перебирать не решается. Он видел, что так раньше постоянно делал Глеб. А ведь… Горло же ему порезали, да? Там же тату у него эта, которая «Memento Mori»… И теперь о смерти он будет помнить всегда, глядя на шрам, пересекающий черные буквы. Удачно же Андрей сейчас тему костлявой с косой поднял… — А что, если смерть существо?.. — вдруг задается вопросом он. — Вот по-настоящему. У него был бы этот чёрный балахон? А лицо было бы белым? Как черепушка или… лик духа? Нет, это, скорее, про тех, кто смерть нёс бы… Жнецы. А я про саму Смерть, я про… то, что… А если мы все — лишь полипы, язвы и раны? На теле Смерти вот. Что, если именно это — естественный процесс, а жизнь, как нечто прямо противоположное, это ошибка? И каждый раз, когда кто-то умирает, у Смерти затягивается рана… — Лик духа — это типа как Духоликий с «Крика»? — разморенно переспрашивает Серафим. — Между прочим, я пиздец как люблю всю франшизу. С Лалькой в первый раз смотрели… Это че был, класс четвертый-пятый, да? Им лет одиннадцать было, не больше. Ну, ему двенадцать. Они знали друг друга с первого класса, но прямо общаться начали позже — как раз вот когда пиздюк Серафим перестал бояться вылезти из-под неотступного надзора родителей. И тогда ее предки уехали, но перед этим под долгими уговорами дочери сдались и согласились позвонить старшим Плаксам, чтобы организовать детям ночевку. Охраняемый дом в частном спокойном СНТ, почему нет? Архип Христосович страшно скрипел зубами, но отказать не мог, чтобы не вызывать вопросов. Он, как и многие повернутые веруны, страшно боялся общественного осуждения. Вот тогда, у нее дома, с попкорном и будучи совсем пиздюками, Серафим и Лали и познали прелесть слэшеров. Она, может, поэтому в менты и собралась потом — про Билли и Стью раньше него догадалась. А Серафиму просто… общий вайб зашел. Кровища. Смерти. Страх. Круто же. Новые выходящие части потом так вместе и смотрели. Традиция. Но сейчас вот мысля мелькает… — Ты ж не смотрел? — уточняет Серафим. — Я тебе, короче, покажу все части, сто проц зайдет… А делиться чем-то, что нравится — это ведь тоже даже интимнее, чем секс. Типа там… музыку вместе писать. Сигу одну на двоих. Фильмы вместе смотреть. И типа… знать, что понравится. Что тебя не оттолкнут, даже если бы ты вдруг решил показать какой-нибудь «Заводной апельсин». Сердце пропускает удар. И ведь, блять… оно екает. Екает. — Про Федоса, — продолжает Серафим. За своими мыслями никогда не следил, потому что СДВГ, но вот за тем, что говорили действительно важные люди — всегда. Надо еще ведь Лальке написать… он про ее мутки с Давидом даже осознать не успел, а там, блять, сюрприз… — За «Козу» я не обиделся. Типа ну, у тебя ж там панк умер, туда его. Но знаешь, блять, как меня перекосоебило с «В Ад перед тобой»? Там ж буквально… «В Ад перед тобой, в Рай — после тебя, везде с тобой что можно, вместо тебя все то, что нельзя»… Вот сейчас, когда подумал об этом, прям аж неприятно внутри стало. И желание набить кому-нибудь ебальник вылезло. И потому Плакса добавляет: — Я про Смерть еще скажу, я не забыл. — Реально ж, блять, не забыл. И хотя обычно на все философские дебри Серафим фыркал, Андрюшу своего вот слушал всегда. — Я чет типа просто подумал, что надо сказать… Я пиздец какая ревнивая тварь. Прям вот аж конченный. Типа информирую. Андрей же аж пунцовеет. Ведь все дело в том, что… он, блять, забыл к херам про этот их с Федей трек. И объяснение этому было весьма простое. Чтобы его озвучить, Федорович аж аккуратно выкручивается, чтобы теперь сидеть с Серафимом прям ровно лицом к лицу, но не ебануться с крыши попутно — а то ведь снова растеклись. — Короче, слушай замечательную историю, — слишком серьезно для такой глупости делится он. — Не ты тут один ревнивая тварь. Мы с Федосом написали этот трек сразу после того, как вы с Глебом замутили. Меня тогда уже Виола обхаживала, но ничего не сказала, потому что не думала в сторону парней. И короче… Свою часть песни я тебе посвящал вообще-то, но попросил присоединиться Федоса, чтобы… тебя и побесить. Да, это тупо, мелочно, но… Просто очень накатило тогда… Видишь? Я тоже могу мерзким быть. И вот опять невольно это свое «пу-пу-пу» делает… — Фу, блять, фу, нахуй! — в сердцах восклицает Серафим. — Ебанный рот, ну Андрюш, ну можно ж хоть кого-то посимпатичнее было найти, чтобы я заревновал, нет, блять, у него то Виола, то Федос, и я даже не знаю, что из этого хуже! Ну Виола — это, объективно, без комментариев. А Федос… вот типа втроем тусили, еще можно было терпеть. Но каждый раз, когда у Ефимова начиналось вот это вот… То, блять, Андрюшу к себе на колени спиздит, то к Серафиму лезет чуть ли не с языком сосаться. И каждый раз Плаксу косоебило пиздец, и вот сейчас… Вот сейчас прям позлорадствовал даже. Слезы на щеках уже высохли, от соли кожу всю стянуло, но вот сейчас он все равно обратно близко-близко тянется. — Я вообще типа хотел попиздеть, что вот про Смерть у меня ассоциации только с шинигами из «Тетради Смерти». Но мне зашло, что для Жизни мы будем ранами. А так как я пиздец как люблю всех побесить, то типа… Еще побарахтаюсь, епта, — на одном выдохе сбивчиво выдает Серафим. — Но в итоге хочу про другое. Это че, типа, каждой твари по паре тогда? И сам же смеется, когда снова тянется поцеловать. *** Когда Лали возвращается в кабинет русского языка и литературы, разумеется, никакой урок там не идет — не до того было ни самому учителю, не ученикам. Глеба всегда любили практически все — даже Федос о нем отзывался хорошо. Лапина давно заметила, что Голубина прям терпеть не могли, не зная его, лишь те, кто сам был сволочью редкостной. Давид дал классу шанс передохнуть на время первого урока, осознать все, попросив только их быть немного тише. И почти все послушались. А сам сидел за своим столом, задумчиво проверяя работы. На деле казалось, что просто… сквозь страницы куда-то смотрел. И вот Лали медленно подходит к нему, так аккуратно, что даже каблуками почти не стучит. Она тормозит рядом. Хочется хотя бы руку ему на плечо положить, но при всем классе, должно быть, лучше избегать любого контакта, в который вложены эмоции… Особенно если… у них что-то может получиться?.. Ну, то есть… Вчерашняя ночь по-прежнему кажется Лали блаженным сном. Но надежда ее разгорелась с новой силой, пламя из синего превратилось в такое почти белое прям… Ведь многие ошибочно считали, что самая горячая часть огня — именно синева. На деле ею был тот самый белесо-желтоватый кончик на самом язычке. И вот внутри Лапина ощущала именно такой… Пусть он и подпаливал глупое сердечко, пока так точно и не понимающее, «да» это или всё же «нет»… — Давид Игоревич… — зовёт она, чуть нервно разглаживая взмокшими от переживаний ладошками свою короткую красную клетчатую юбочку. — Вы в порядке?.. Да, снова перешла на официоз. Но ведь в случае чего… Одноклассники не должны ничего подозревать. А это же нормальный вопрос со стороны старосты, да?.. Давид поднимает на нее чуть рассеянный взгляд. Даже не сразу ведь осознал, что она подошла, потому что слишком глубоко убрел в дебри собственных тяжелых, тягучих мыслей, но… Черт, он был так искренне благодарен за то, что Лали сейчас рядом. Кто-то на них пялится прям открыто. Вечно неугомонный Коля, ответственный за пополнение всех пабликов, связанных со сплетнями школы, явно уже готовился сочинять новый сюжет, но под осуждающим взглядом Давида притих. Только подумал, что ебать, одна Сатана из них, оба пялятся так, что от них прямо жутью пробирает. Мечтательная Анжела вздыхает, смотря на них, а сам Деймур вдруг… Цепануло ведь, да. Он был их классным руководителем… да еще даже четверть не закончилась как. А за это время уже произошло много всякого, плохого и хорошего, болезненного и радостного, и… Он прикипел. Вот прям к каждому. К кому-то в хорошем смысле, кого-то вот не переваривал, как Кулика, но это тоже эмоция. Не осталось никого, с кем бы не зародилось хоть какой-то связи. И поэтому сейчас, когда собственный ученик в больнице, Давида все-таки зацепило. Он, на деле, страшный пессимист, который даже в самолетах при малейшей турбулентности уверен, что они все умрут. И сейчас… Деймур так слабо верил в то, что эта история закончится хорошо. Даже Дмитрий Сергеевич сам сказал, что прогнозы пока неопределенные. И… — Я справлюсь, — мягко улыбается ей Давид все равно, хотя глаза все еще очень говорящие. — А ты… И на мгновение он осекается, когда ловит этот тяжелый взгляд с задних парт. Кулик на них пялится. А Давид, хоть и должен быть взрослее их, вредный. Он хотел спросить про то, как себя чувствует сама Лали, но вместо этого с места поднимается, бросая сочинения пятиклассников Юлии Васильевны, и бросает: — Пойдем. Поможешь забрать ваши тетради из учительской. Естественно, они у него были тут, в ящике стола. Но Давид все равно идет к выходу из класса и выдыхает, когда слышит, что Лали идет за ним… и что Кулик страшно рычит, в сущности, тоже не имея возможности ничего ему сделать сейчас. Пусть бесится, говнюк. Давиду так… прямо спокойнее. Светлые коридоры отреставрированной ее родителями школы сейчас пусты, и потому, как только за ними закрывается дверь и они отходят на небольшое расстояние от кабинета, Давид… резко разворачивается в прямо противоположную сторону. На ходу через плечо оборачивается к Лали и улыбается ей, одновременно и чуть ломко, но при этом озорно. — Прогуляемся, — заявляет он ей. — Просто научу тебя плохому — как сбегать из школы без пропуска. А еще за этими воротами Давид все еще может быть… не ее учителем. А Лали вновь еле сдерживается, чтобы не запищать. Она тоже чувствовала себя весьма тяжело — на самом-то деле с Глебом у нее сложилось отличное общение, которое уже было готово вылиться в прекрасную дружбу… И все началось с того, что тот проявлял искренний интерес к друзьям Серафима, когда они сошлись, и даже… предупреждал ее не связываться с Депо. Бывало, что именно Голубин спасал ее от особенно нажравшегося Артема на вечеринках… Но сейчас Лали думала отнюдь не о себе. О Давиде. И сейчас ее губы с блеском, на вкус напоминавшим соленую карамель, растекаются в такой ласковой, но счастливой улыбке… И смешно семенит за ним на своих высоких каблучках, аж немного краснея. А когда они спускаются на первый этаж, минуя недоумевающего охранника, но не смеющего сказать хоть что-то учителю и, тем более, классному руководителю, и оказываются на улице… Да, бабье лето было в самом разгаре — в начале октября наступила самая настоящая золотая осень, но к концу месяца погода решила ультануть и ебанула под двадцать градусов тепла. Лали радостно не носила куртку, кутаясь в белую пушистую кофточку. Легкий свитерок, напоминающий кошачью шерстку. Как у рэгдолла. И так можно было бегать в юбочках, туфли носить без сменки… Хотя как будто в старших классах кто-то вообще беспокоится о сменной обуви. И уже тут она наконец заговаривает, пока они идут напрямую к воротам. — Я представляю, что для тебя значит эта новость, — начинает она, цокая по асфальту рядом. — То есть… Ты же сам недавний выпускник. Только устроился, а тебе сразу пихнули классное руководство, причем выпускников, да еще и таких проблемных, которые чисто: «угадай че выкину». Но ты очень хорошо справляешься. Идеально, я бы сказала. Татьяна Михайловна так не могла. Ее все терпеть не могли, никто не был с ней близок, даже отличники. А ты… находишь такой подход, какой нужен подросткам. Ты стараешься по-настоящему. Ты знаешь, что мы даже чат без тебя не создавали? Ну типа эта тема, что у классов всегда есть чат без их учителя… Так вот у нас такого нет. Ты нам, в первую очередь, друг. И Глеб тоже про тебя всегда хорошо говорил. Даже если выпендриваться пытался, но в этом просто его суть. И… Покинув территорию школы, Лали щурится от теплых осенних солнечных лучей, вдыхает полной грудью этот запах сырости от дождя и тумана, мокрых листьев… И решается взять Давида под локоть. — И ещё я толком никогда нормально не прогуливала. И… Я знаю, что у тебя по понедельникам дальше окно. Очень хорошо изучаю расписание, знаешь ли… А я бы реально хотела пропустить физру, я ее просто ненавижу. Не знаю, какой придурок ставит такой предмет вторым уроком… Но я ее хейчу не только из-за самого спорта, но и… — из-за физрука, что постоянно пялится на то, как у нее внушительная грудь пружинит даже в спортивной утяжке. — Только если у тебя нет других дел… И я не давлю. Я просто… Мне никогда не было настолько… хорошо и правильно, как рядом с тобой. Словно, знаешь… на своем месте. Когда Лали нервничала, она много болтала — и часто о не самых нужных вещах. А сейчас она нервничала очень сильно. Аж немного покраснела и взгляд смущенно отвела. Трезвой говорить о своих чувствах открыто… очень непривычно. В этот момент Давид останавливается. По инерции Лали проходит еще несколько шагов вперед и в итоге едва не запинается от этого, но Деймур даже тут реагирует быстро — просто, не задумавшись ни на секунду, ловит ее за талию, тормозя от гипотетического падения. И… Самого в жар бросает, когда он осознает, насколько близко оказывается. Но вместо того, чтобы убрать руки, он… наоборот, блять, только ближе к себе притягивает, устраивая острый подбородок у нее на плече. Глаза на мгновение прикрывает, вдыхая ее сладкий запах, и… так умиротворенно внутри, но при этом… аж горит весь. Бывает такой вот очистительный огонь именно. И Давиду казалось, что Лали вот — это… вот именно такое спасительное пламя. Оно выжигает все внутри тебя, но при этом после того, как пламя сжирает все лишнее, ты наконец оказываешься… на своем месте. Собой. — Я вчера про соулмейтов подумал, — выдыхает он тихо. — Мне нравится концепт родственных душ, которые были расколоты, чтобы получилось два человека, но при этом как бы один. Или вот параллельные вселенные. И… В мыслях такая восторженная каша, что ему зацепиться ни за что не получается, но это чувство для вечно заебанного Давида очень приятное. Хотелось просто продолжать дальше вот так вот обниматься, но и замолчать при этом Деймур не может: — Я бы страшно оскорбился, если бы у вас был чат без меня. Я просто знаю, как иногда важно… просто кому-нибудь выговориться. Даже если тебе кажется, что вот, тебя не понимают, просто присесть другому человеку на уши и не грузиться самому, а вот вытащить все изнутри. Легче все равно станет. И… Опять осекается. Не потому, что говорить не хотелось, а потому, что мыслей много. И чувств — тоже. — Я не люблю повторяться, — начинает Давид, израсходовавший далеко не одну красную ручку, чтобы аж полностью закрасить вечные повторы и наставить двоек… да тому же Кулику, боже, — но… Машнову дать пизды я имею право. И мне как раз хотелось. Кроме того, как лучший классный руководитель, я все еще могу дергать свою прекрасную старосту по делам именно с физры… — И все равно вот это лукавое прорывается: — Можно? А Лали как язык проглотила. Так и стоит, то и дело вздрагивая, стоит Давиду хоть немного пошевелиться — скользнуть руками по талии, или вот как по ее плечу, на котором его подбородок лежал, вибрация от его голоса проходится… Вчера она была пьяна. Не сильно, но прилично. И все равно все ощущения от каждого его прикосновения, от такого слова такими яркими были… Она же и торт почти весь умяла — Деймура заставила доесть остатки, чтобы красота не пропала. За фигурой бы следить, она хотела в скором времени уже купить платье на выпускной, чтобы заранее продумать детально весь образ, но нет… Она пила пиво и ела самую сладкую вкусность на свете, потому что та была приготовлена руками Давида. А сейчас… она так… плавится… Они стоят посреди почти пустынной парковки, где оставляли свои авто работники школы, не дойдя до его машины. Опасно. Весьма. Сюда за счет деревьев и забора, конечно, окна школы не выходили, но… Если кто-то увидит… — Нужно, — все равно выдыхает Лали в ответ, робко поднимая руки, чтобы наконец свободно обвить ими шею Давида. — Мне это очень-очень нужно. Сменить сального физрука на самого красивого и обалденного литератора в мире?.. Ой, или вообще просто лучшего мужчину вселенной… Нет. Всех вселенных… Стоп. Стоп-стоп. Стоп. Девочка, остановись. И как всегда, Лапина на эмоциях просто как ляпнет все, что думает и чувствует… Но сердце так блаженно тает, как кубик льда в теплой воде или… нет, как шарик сливочного мороженого на солнышке… как клубничный крем на ее губах вчера?.. Но при этом все эта же романтизированная человечеством мышцы ещё и с силой ухает, но это не ощущается болезненно. У Лали-то романтика и сама любовь по венам вместо крови текут. Тягуче-сладкие, как карамель. И сейчас, когда ее духи с запахом пирожного остаются на Давиде, прилипая намертво и мешаясь с его мускусно-древесным ароматом… Сердечко долбит с новой силой — и он должен это чувствовать. Из-за того, как они стоят, она упирается своей грудью в его близко-близко, трепещет вся ещё и от того… что его сердце чувствует тоже. Они бьются в унисон. И Лали теперь открыто ластится. Когда ей дали, позволили, да даже… не просто разрешили, а вот так потянулись… Когда Давид сделал это первым… Она отпускает себя. Как вчера и хотела, скользит ладошками выше, зарываясь пальцами в его такие мягкие русые волосы… Дыхание сбивается от одной мысли, что ей сейчас хочется сделать. Лали целовалась уже. Да, было. Когда они всем классом достаточно повзрослели, чтобы собираться на масштабные вписки, то и в бутылочку, разумеется, по классике играли. Ей кажется, что она так по пьяни и проебала первый поцелуй — это же вообще кто-то из девчонок был. То ли Вика, то ли Мальвина. А потом был Артём, да. Но это был… такой вот чисто акт селфхарма и саморазрушения в попытке доказать самой себе, что сказок в жизни не бывает. Но глупенькая Лали опять ошиблась. Она держала настоящее сказочное создание сейчас в своих руках. И потому, дыша тихо-тихо, но взволнованно и отрывисто, Лапина слегка отстраняется… Ее ладони скользят к лицу Давида, ложатся на щеки, большими пальцами она гладит его острые скулы… И смотрит на него так… так… Перед тем, как вновь придвинуться, Лали выдыхает резко — прям как когда готовится хлопнуть крепкий шот на вечеринке. И потом… Она всего на мгновение касается своими губами его. Просто такой… невинный чмок на контрасте с тем, как грязно и развязно она сосалась на тусах. На его губах остается ее солоновато-карамельный блеск. Между прочим, оригинальный Rhode — заказывала по сети через людей, которые ездили в Америку. Та самая коллекция с булочкой с корицей от Хейли Бибер… У нее почти все были. — Я бы… — и теперь в его сладкие из-за нее же она ещё и жарко дышит. — Я бы прогулялась… в лесу, может?.. Я очень люблю осенний лес… И это романтично. Она в подростковых сериалах видела. — Только я бы переобулась. Можно заехать ко мне домой, родители на работе до самого вечера… На каблуках она бы через лес не прошла. Нет, конечно, можно было бы снова покататься у Давида на руках, но… Так будет маневренности куда меньше, а Лали… капитально подхватила его игривое настроение. И оно лишь росло, пока они все ещё стоят в объятиях друг друга. На высоких каблуках аж с платформой Лали как раз становилась с ним одного роста, что оказалось весьма удобно. Но по итогу… когда на нее по новой накатывает осознание, что она только что поцеловала своего учителя, своего Давида Игоревича, о котором всю четверть мечтала с самого первого сентября… Она смущенно закусывает собственную нижнюю губу с отныне размазанным блеском и… Первая вырывается, чтобы со всем смущением направиться к машине. Вот теперь сердце точно готово к херам выделать через предварительно пробуренную дырку в ребрах. Они дребезжат точно как стены и пол спортзала, когда они включают басы на школьных дискачах. У Лали было припасено несколько написанных песен, к которым по ее задумке необходимы мощные биты… И вот это было оно. Давид, дыхание которого предательски сбилось, медленно-медленно идет следом за Лали. Машину для нее он не открывает заранее исключительно для того, чтобы… Когда они равняются, щелкнуть ключами, открыть дверь и помочь ей сесть на переднее пассажирское, чтобы потом присоединиться к ней за рулем. Но заводить машину Давид не спешит. Руль сжимает сильно, так, что костяшки пальцев белеют, но и это — не от злости, а просто… от того, что его переполняют эмоции. Настолько, что руки трясутся. С полчаса назад Давиду было очень дурно. Но теперь… он просто… счастлив?.. — В лесу из меня могут полезть просто ужасные шутки про «Сумерки», я просто не могу это сдерживать. — Он даже звучит-то… чуть глупенько. Прямо лепечет. Да, даже на работе он был самым молодым из учителей, невольно кривился, когда его называли Давидом Игоревичем, но с коллегами, с друзьями, да вообще почти со всеми он выглядел вполне серьезно. Даже на учебе был пиздец важным. А с Лали просто… поплыл. Расплавился. — И я согласен, что надо переобуться. И… если ты захочешь, можем взять что-то еще из вещей. Я завезу домой и оставлю у себя. Хотя вчера ему страшно понравился факт того, что он отдал Лали свою футболку на ночь, чтобы не спать в платье. И… признаться, Давид был искренне расстроен в момент, когда смущенная Лали все-таки отдала ему ее обратно. И потому сейчас с языка срывается: — Но мои вещи тебе все-таки идут больше. И… Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. — Что за ужасная привычка уходить прямо посреди разговора? И в этот момент он придвигается к ней, чтобы… Просто накрыть ее губы своими. Так, как хотел все это время. Обнять ее за талию, языком разомкнуть губы, утягивая одновременно в сладкий, но при этом такой поцелуй, от которого аж коленки начинают трястись… И вот тогда лишь сильнее удостовериться в мысли… Счастье — вот оно. Здесь. Это — она. Лали не ожидала. Жаждала настолько сильно, что не могла поверить. Ну вот никак. Но сейчас, когда это происходит на самом деле, когда она уже не просто чувствует его руки, но и губы, и язык… И несмотря на то, что хотя бы такой опыт у нее был, в эту секунду все действительно ощущалось, как в первый раз, потому что… Так ее никогда не целовали. Потому что то был не Давид, а сейчас… Как пазл на место встал. Из ее головы ветром выносит всю неуверенность в себе, всю эту грязь последнего лета, проведённого в компании Депо. Что называется… Чтобы девочка перебесилась, ей просто надо дать правильного мужика. Того, что выцелует из нее всю дурь. И Лали ластится ближе, не позволяя разорвать поцелуй, сама вперед подается, охотно отвечая, сминая его губы своими, позволяя языкам сплетись… Вкус карамели теперь повсюду, мелкие блесточки — тоже, но даже так она чувствует… Ну, вот именно вкус Давида. И он кажется ей… Самым ярким и особенным — до этого кого бы не целовала, всегда они оставались безликими. Стерильными абсолютно. Слюна и слюна. Но Давид… он же просто… буквально… Ее Бог, ее заветная мечта, ее… первая любовь. И как и всем девочкам в такой ситуации… Ей хочется, чтобы первая любовь стала единственной. Последней. До конца дней. И в моменте Лали, прижимаясь так доверчиво настолько, насколько вообще позволяет салон авто, аж дрожать мелко начинает. Голова приятно кружится, а поцелуи не прерываются, тянутся детской клубничной жвачкой, льются журчащим лесным ручьем, в котором солнечные блики играют переливистым золотом, и эти звуки мягких причмокиваний… Даже долбящий в ушах пульс не заглушает. И для это — музыка. В голове проскакивает шальная мысль перебраться к Давиду на колени, пусть и пришлось бы спиной весьма неудобно упереться в руль… Но пока Лали не хочет торопить его. Да, не себя — именно его. Думает о том, что, может, ему было бы ещё не слишком комфортно из-за ее возраста и их статуса в школе… Но все равно от одной мысли о том, что именно он мог бы первым гладить ее тело, нежить и ласкать… Сквозь поцелуй с ее стороны случайно прорывается такой томный и преисполненный стон… сладкий-сладкий скулеж… Они вообще в школе-то сегодня появятся?.. Есть мнение, что прошло намного больше половины первого урока. Вообще-то, дело было ближе к звонку с первого урока. Это Давид замечает, когда они отстраняются друг от друга, а он машинально бросает взгляд на часы. У него осталось еще одно окно, а потом надо было бы идти на уроки. Он-то, блять, не одиннадцатиклассник, который может делать все, что ему пожелается. Работа там. Все дела. Но… Ведь ничего страшного не случится, если он разок подмажется к Сеге, прося его забрать к себе несчастных семиклассников? Есть мнение, что если нарыть то чувашское пиво, Круппов будет даже вполне себе согласен… — Лес, — выдыхает Давид хрипло. — Мы все еще косплеим Беллу и Эдварда, напоминаю. И кому ты это напоминаешь? Себе или ей? Он был бы очень даже не против, если бы Лали перебралась к нему на колени, но в условиях машины действительно было бы не очень удобно, поэтому она остается сидеть на пассажирском. Но когда Давид наконец заводит автомобиль, от обилия накативших эмоций путаясь в совершенно простых действиях, которые до этого делал просто миллион раз, он просто… руку ей на колено кладет, а второй рулит. Выше не заходит, но при этом и не убирает ладонь. И так… хорошо ведь. Правильно. Адреса всех своих учеников он в свое время буквально учил наизусть, потому что с первой совместно проведенной недели просек — мало ли что. И сейчас, не задавая вопросов, разворачивает в сторону особняка Лапиных. — У меня, кстати, ни разу толком не получалось просто погулять, хотя лес рядом, — вздыхает Давид. Просто важно было… говорить. Вот сейчас — особенно. — А сейчас вот… Я везу тебя в лесополосу… А это ведь тоже признак запредельного доверия к ней. Ведь если бы даже откровенно всепрощающий Дмитрий Сергеевич узнал, какие тексты Давид строчит на досуге, чтобы разгрузить голову от бесконечных проверок тетрадей, скорее всего, он бы лишился работы как раз вот в первую неделю. А Лали заходит. Прям пиздец как. И сейчас она довольная такая растекается на пассажирском сидении, вновь, насколько позволяет салон авто, к его руке, что покоилась на ее колене, ластится. — И хочу там расчленить… — беззаботно подпевает Лапина, словно это вовсе самое романтичное, что возможно сказать друг другу в принципе. — Чтоб ты знал, у меня скачаны все до единой демки, что ты мне кидал. И я сама… Кое-что написала в темп этой песни. Знаешь тему с тем, как Серж Гинзбур продюсировал Брижит Бардо?.. Это — очень прозрачный намек. Ведь они были известны тем, что, когда у них был роман, а при этом они вместе работали, то буквально в ее песне… Записали ее настоящие стоны, потому что потрахались, блять, прямо в студии звукозаписи. И Лалина задумка с «Стать моим продюсером»… Была примерно об этом же. И на концовку так хорошо ложился напетый ими сейчас трек Давида… Быстрей. Ещё. Давай. Хочу. И вот на это она сейчас намекала абсолютно… намеренно, да. Потому что заметила прорезавшуюся в его голосе хрипотцу, потому что сама от себя не ожидала таких стонов от простого поцелуя, потому что сходила с ума от ощущения его руки на своей голой коленке, потому что… пиздец как сдерживала себя, чтобы не опустить взгляд на его пах. Чисто… кое-что проверить. Артём был пиздец как прав, когда говорил, что… она хранит свою чертову целку для одного определенного мужчины. И как раз они уже въезжают на территорию СНТ, где сосредоточились все самые богатые дома — и самого Давида, и Артема, в одной стороне — Глеба, и в противоположной — Лали. — Подъезжаем, — невинно хлопает глазками Лапина, специально… будто бы случайно проводя языком по своей нижней губе и тут же ее закусывая, а в своей ладони сжимает его, поднимая ее совсем чуть-чуть выше, чтобы… направить под юбку… И открыть дверь машины. На самом деле, досадливый вдох Давида не услышать было… действительно очень сложно. Впрочем, правила игры он подхватывает быстро. И потому, когда выходит из машины следом, пока Лали открывает дверь дома ключами, тонюсенькой талии касается лишь мельком. Так, чтобы едва ощутимо задеть кончиками тонюсенькую талию, мимолетно обжечь дыханием шею, но большего себе и не позволить. И прекрасно знать, что это одновременно и самая восхитительная, и буквально самая мучительная игра в его жизни. Когда они проходят внутрь, Давид заостряет внимание не столько на богатой обстановке, сколько на… Как там говорят, «топоте маленьких ножек»? Ведь встречать любимую хозяйку уже спешила Леди — прекрасная барышня породы кавалер кинг-чарльз-спаниель. Раньше Давид ее видел только на фотографиях и видео, которые Лали показывала либо ему лично, либо выкладывала в сторис. И все думал… Интересно, замечает ли, что он одним из первых летит их смотреть? У них ведь даже огонек в тик-токе был. Как первого сентября начали, исключительно забавы ради, так и жив до сих пор — Давид не позволял себе пропустить ни единого дня. А в моменте, когда осознал, что его лента состоит из репостов от Лали, последствиях того, что он лайкал видео, которые ему кидала она, и того, что хотел бы скинуть ей сам, Деймур даже предложил однажды завести совместный аккаунт. Чисто на двоих. Чтобы удобнее, блять, было, ага. Кто же знал, что в итоге будет так?.. Как говорится, минусов не будет. Но он уже представил, как бы выглядели их репосты. Давид бы закидал все рандомной дичью, которая казалась бы ему смешной — сам-то снимал, как сбивает айфон тапочком, а Лали бы привносила туда эстетику, вроде кукол «Монстр Хай». Они были бы идеальной парой. Будут. Счастливая собачка уже готова была облизать Лали, но на полпути замерла, увидев рядом с ней незнакомого мужика. Искра, буря, безумие, и вот Леди уже припадает к полу, чтобы стать как можно меньше… И с истинно человеческим визгом бросается в обратную сторону, скрываясь где-то в гостиной. Давид бы сравнил это с томными вскриками благородных барышень, которые бросаются прочь от заставших их в невыгодном свете кавалеров. Давид вздыхает. — Мне казалось, что я не такой уж и страшный… — слишком очевидно страдает Деймур. — Ну ладно, потом познакомимся… — Ты — самое красивое и прекрасное создание на свете, — уже открыто смеется Лали по сравнению с тем, как смущалась на парковке совсем недавно. — А я, на секундочку, в детстве выигрывала все конкурсы красоты и была королевой балов с того самого момента, как нас начали пускать на взрослые тусовки с восьмого класса. Так что кое-что в эстетике понимаю. А Леди просто стесняется. Ещё бы, мужика такого горячего увидела… В этом они с хозяйкой явно были очень похожи. Вот в такой вот крышесносной реакции на Давида, ага. И теперь Лапина, словно не сказала ничего такого, дальше стучит каблуками по дорогому ламинату, чтобы заглянуть под стол и вытащить эту благородную английскую барышню — шерсть на одежде оставить не боится, потому что кофточка у нее буквально такая же белая и пушистая, как и сама спаниелька. А Леди-то красотка настоящая, даже несмотря на смешно выпученные глазки и привычку свешивать на бок язык. Это только добавляло ей такого, ну… вайба истинной инженю. А так… рыжие кудрявые ушки, белоснежная шерстка — она буквально выглядела, как дама голубых кровей. И теперь одна принцесса несет другую прямо к Деймуру. Та вся сжимается, смотрит на Лали таким взглядом, мол, «мамочка, пошто, какое плохое зло я сделала?», но та остается упорна — Леди могла побороть свой страх лишь через прямое столкновение. Она так в свое время и Серафиму объясняла, что, чтобы заслужить доверие этой собачки, всего-то надо ее потискать, почесать пузико и показать, как ее все любят. Прямо с первой встречи. Любовь с первого взгляда — обязательное условие для их семьи. Родители тоже так познакомились в свое время. — Держи, — улыбается Лали, торжественно передавая Леди прямо в руки Давида. — Просто прижми ее к себе и чеши за ушком. Минута-две, и она расслабится. А когда-нибудь будешь просыпаться от того, что я одной стороны я буду пыхтеть тебе в шею, а с другой она — хрюкать на ухо. Здорово, правда? И, подмигнув ему, весело виляя задницей в этой коротенькой юбочке сбегает на второй этаж их настоящего такого особняка. А что? Лали быстро привыкает к хорошему, а его слова про то, что она может захватить какие-то вещи к нему домой… Это ее прям, ну… взбудоражило… Вот пусть и Давид думает стоит. Кажется, «ночевки у Вики» скоро станут… гораздо приятнее. Раньше Лали пользовалась такой отмазкой ради вписок у Депо, а теперь… Вниз она возвращается быстро, но с шоппером, в который запихала несколько юбочек, кофточек, платьишек, комплект белья… и на всякий случай положила вместо колготок… чулки с поясом и подвязками, блять. Вот чисто на смену… Чтобы потом, когда ночевать будет оставаться, не таскать с собой другие вещи. Пижамки никакие не клала принципиально, чтобы… действительно его футболки на ночь и таскать. А может, потом дело дойдёт и до того, чтобы спать… Ну, как Мэрилин Монро, заявляющая, что ночью на ней нет ничего, кроме Шанель номер пять… А теперь, когда Леди, как Лапина и обещала, аж разомлела в руках Давида, хозяйка нежной спаниельки протягивает ему свой шоппер, чтобы смочь переобуться из туфелек в ботфорты на совсем небольшом плоском каблучке, который никак не помешает ей передвигаться по осеннему лесу, и томно заявляет: — Это мои вещи для твоего дома. Сам виноват, что… такое мне предложил, ведь я так удачно планировала не ночевать дома со вторника на среду перед контрольной по французскому… Но чтоб ты знал… Я согласна с тем, что твои вещи мне идут больше. — Такое — это какое? — самым невинным тоном интересуется Давид. Леди томно хрюкает ему в плечо, напоминая, что все прекрасные женщины в этом доме требуют внимания, поэтому Деймуру приходится немного изъебнуться, чтобы приласкать всех. Собственно, повесив розовый шоппер на плечо, он перехватывает поудобнее спаниельку, чтобы буквально растеклась у него на плече, а потом нагибается, чтобы свободной рукой застегнуть Лали замки на ботфортах. И все так… ну, как ни в чем не бывало, поэтому дальше голос его звучит буквально ангельски: — У меня есть предложения еще интереснее. Хотя я не буду врать, что твои мне нравятся даже больше. Ему запало в голову вот это… про совместное пробуждение. Никогда не испытывал тяги просыпаться с кем-то в одной кровати, а в универе все пиздел про важность личного пространства и все такое, но сейчас все внутри приятно затрепетало от мысли, что однажды можно будет увидеть смешную и очень уютную сонную Лали у себя под боком. Ну, или не только. Потому что когда он пытается опустить Леди обратно на пол, она жалобно верещит, проходится языком по его щеке и опять жмется ближе. Давид, кажется, сейчас завоет сам. — Я очень слаб перед такими глазами! — жалуется Деймур. А так как он все еще учитель русского языка и литературы и языком играл профессионально, в это было вложено сразу два смысла — ведь что у Лали, что у Леди восхитительные карие глаза. — Прости, Лали, но кажется, в моем сердце только что появилась еще одна женщина… Нет, он бы с удовольствием прихватил с собой сразу двух принцесс. Но потом куда? Есть мнение, что в школе никто не удивился бы, если бы Давид объявился на уроке с собакой, но вряд ли Леди будет в восторге, а женский комфорт Деймур всегда ставил выше своего. — Никогда еще в моем доме не ночевали две прекрасные принцессы. — А сам-то все Леди из рук не выпускает, хотя смотрит исключительно на Лали. — Я таю. — Мне пора начинать ревновать?.. — театральничает она в ответ, изображая страшную подозрительность, но в итоге не сдерживается и сыплется сама: — Вот уж не думала, что когда-нибудь попаду в эту ловушку… Когда знакомишь своего мужика с подружкой, а та его уводит… А Лапина-то ревнивая до одури на самом деле. Ох, как же ее бесили те девчонки из десятого класса, которым Давид даже руководителем не был, а они все равно искали повод потереться в его кабинете почаще, глупости всякие спрашивали, лишь бы продолжить разговор… А еще массово на него в инсте подписываются… Это, блять, ее привилегия, а не их! И все же сейчас приходится оставить Леди дома. Довольная спаниелька понимает, что ее снова оставляют одну, но не слишком расстраивается после таких теплых объятий с Давидом — бежит в гостиную, чтобы запрыгнуть на диван и утонуть в мягких бархатных подушках. А ее хозяйка в это время вновь… будущего хозяина?.. обнимает, целует, просто вот упиваясь осознанием, что… Сначала ей казалось, что, неужели, вот она добилась Давида, но сейчас… По его словам, взглядам, двойному дну почти в каждой фразе, по откровенному флирту можно было сказать, что… Он тоже влюбился в нее с самого начала?.. Иначе как тот же огонек в тик-тока объяснить? Вот огоньку Лали и Серафима, кстати, был год! Но лучший друг постоянно забывал, что его поддерживать надо, и тот подыхал… буквально каждый день. Поэтому проще сказать, что это не их огоньку год, а за этот год у них было триста шестьдесят пять огоньков. В какой-то момент это даже стало их личным мемом, мол, они обречены плодить детей, но те никогда не вырастают из-за проклятия соцсетей. Но то была дружба… А Лали так душу грело то, что тот, кого она любила романтически, бывало, заваливал ее видосами раньше нее самой — даже именно подмигивать почти не приходилось, огонек держался за счет реального общения. Его, кстати, Симбой звали. Ну, Лали просто символичным показалось, что вот их с Давидом дитя было бы… королевским таким… Сегодня был не лучший день — объективно для их класса. Стресс, переживания за Глеба… Но Давид и Лали цеплялись друг за друга, субъективно, через призму собственных чувств, превращая чертов октябрьский понедельник в настоящую сказку. И вот они уже снова в машине. Когда Лали в ботфортах, поднимающихся чуть выше колена, Давиду становится не так удобно держаться за нее, как делал до этого — голой кожи-то коснуться не выходит. И потому она, пока мурлычет что-то о том, как в свое время маленькая Леди испугалась дружелюбного французского бульдога, потому что тот набивался в женихи, даже будучи кастрированным, просто… снова поднимает его ладонь на своей ноге выше. Под юбку. Опять. Знает, что без ее разрешения ещё дальше Деймур бы не зашел, и это… так контрастно по отношению к Артему тому же, блять. А Лали и сама чувствует этот прилив жара в низу живота просто потому, что его рука покоится на внутренней стороне ее бедра, и он так кожу пальцами поглаживает ненавязчиво… Но очевидно, что и сам за дорогой не слишком следит. Нет, водит Давид просто идеально, но… отвлекла она его, да?.. Вон, светофор аж проигнорировал… — Обгоняя всех, мы с тобой летим на красный свет… — вдруг, довольничая, напевает Лали — строчка родилась в голове моментально. — Одна рука на руль, другая на твое колено… — неожиданно подхватывает Давид. Просто вот как по щелчку. — Я слышу только пульс, и где-то позади сирену… К счастью, сирен за ними пока не было слышно, хотя за рулем сегодня Давид лажал неимоверно. Можно было сказать, что все пошло не так еще с момента, как он не мог завести машину, но он сам считал наоборот — все было слишком так. — Я как локатор уловил твои вибрации, — слету продолжает Давид, — ты не ведешься на мои манипуляции. Вот про манипуляции, откровенно говоря, было исключительно ради рифмы, потому что он в жизни бы даже не подумал о том, чтобы манипулировать Лали. Но про вибрации было отмечено верно — у них ведь сразу произошел коннект, вот этот вот стопроцентный мэтч. Он был старше, изначально не жил в Южном Порте вообще, и казалось бы, у них не должно было быть ничего общего, но оно было. Как будто всю жизнь были знакомы. Или много жизней до этого. Давид всегда считал, что одно из ключевых условий для пары, особенно если оба занимаются чем-то творческим — мэтч еще и в творчестве. А у них с Лали он, очевидно, был — то, как легко у него попер текст сейчас, это только подтверждало. И вот сейчас, когда впереди уже маячит осенний лес, Деймур бросает как бы между делом: — Я хочу спеть с тобой. Вдвоем. То, что ты сказала. В продолжение «1984». И… я не успел сказать, но я шарю за Гинзбура и Бардо. Никогда не испытывал страсти к подражанию известным личностям, однако… Однако здесь он даже хотел повторить. Нельзя ей такие вещи говорить. Ой, блять, нельзя… Только не в момент, когда его рука лежит так близко от ее… весьма интимной зоны. — Правил больше нет, мы на все уже нашли ответ, — дополняет и она свою строчку, которую и пропела в самом начале. — Споем. Споем вообще все, что ты захочешь, потому что я готова делать с тобой все, что угодно. Весьма двусмысленно прозвучало, конечно… Но Лали, возможно, все смыслы разом и имела в виду?.. Потому что уже в следующее мгновение они уже тормозят у въезда на проселочную дорогу. Портить BMW Давида этими грязными кочками совершенно не хотелось, поэтому они просто съезжают основной дороги, чтобы припарковаться и дальше пойти своим ходом, и тогда… Лали резво отстегивается первой, но в этот раз не спешит выходить из машины. Выжидает, кусая пухлые губы, пока отстегнется и Давид, и потом… Одним рывком перемахивает к нему на колени. Не выдержала, блять. Теперь она его просто седлает. За спиной — руль, и при любом неаккуратном движении Лапина будет его задевать, поэтому… она выбирает вариант получше — просто прижимается ещё ближе к Деймуру. Упирается своей грудью в его, а губами почти касается губ. Но не целует сразу, а для начала перемещается к шее, покрывая легкими поцелуями ее. Буквально оставляет дорожку из невесомых прикосновений, потому что… интригу хочется растянуть. Она еще обязательно дождется момента, когда сможет провести языком вдоль сонной артерии, поприкусывать кожу рядом… — Извини, — шепчет она, тихо смеясь, хотя вот в этот раз извиняется не всерьез и никакого стыда или сожаления не испытывает. Как может вообще, когда ее тело вжато в его настолько близко?.. — Я слишком долго ждала возможности это сделать. Никогда не питала слабости к должности старосты, но тебя пока увидела, и… Как крышу снесло. Ты там все речь толкал, что ты наш новый классный руководитель, представлялся… А я смотрела, смотрела… Думала… Много думала… И я ж была уверена, что чего-то вот такого… Никогда сделать и не смогу. А сейчас Лали понимает, что скорее умрет, чем позволит Давида у нее забрать. Особенно когда… только заполучила. И тогда в ее голове всплывает плохая шутка, но это — типичный юмор ментов. Лали-то и академию выбрала уже. — А ты знаешь про Зодиака? — смеется она невпопад, переходя к другой стороне шеи, где красовалась ее любимая тату с масонским треугольником. — Маньяк в Сан-Франциско орудовал. Его личность до сих окончательно не раскрыта, хотя дело вроде чуть ли не в шестидесятых было. Он любил нападать на парочки, когда те чиллили у озер и прочих мест… Вот так Лали может в весьма развратном положении сидеть на Давиде, зацеловывать его шею и скакать с темы на тему — от собственных крышесносных чувств к нему до… зверских убийств. А лес-то их упирался в Истринское водохранилище… Пойдешь направо — найдешь гидроэлектростанцию, а налево — как раз пляж… — Лаль… Голос Давида опускается до совсем хриплого шепота, почти рычания. Он умел звучать одновременно и совсем высоко, как подросток, и уходить в такой вот глубокий, почти утробный бас. Точно вот так львы и рычат, да. И сейчас он ее талию сжимает, гладя открытый участок кожи между пушистой кофтой и юбкой, а сам… Глаза-то горят. Волосы растрепанные, а на губах — ее сладкий блеск. Сам Давид пахнет ее духами, и он так иррационально, ну вот чисто как влюбленный пацан, уверен, что рубашку стирать больше не будет… да никогда, блять. Или хотя бы до момента, пока Лали к нему не переедет официально. То есть… еще до апреля. Ее родителям что, так сложно было познакомиться хотя бы на год раньше?.. Он уже перешел все возможные грани и черты, он уже навсегда вывел их отношения из плоскости «учитель и ученица», переводя их в новый статус. Лали не станет его первой девушкой. К искреннему сожалению Давида — он бы предпочел забыть всех трех своих бывших, что, кстати, они с Лали единогласно посчитали не рэд флагом, потому что кринж — это когда больше пяти… Это было в переписке в тик-токе, и Деймур только сейчас подумал… Ревновала ведь, да? А как сдержалась? Собственно, он забыл бы всех, чтобы в памяти осталась только Лали, чтобы сердце было занято только ей. И все же, Давид ведь… он все равно мужчина, он должен брать ответственность на себя и думать о последствиях. Защищать ее. И сейчас он носом в шейку Лали утыкается, честно сознаваясь: — Я не хочу… чтобы наш первый раз… прошел в машине… Или среди муравьев в лесу… — А слова-то прямо с трудом подбирал, путаясь в звуках. — Но если сейчас… я не сниму тебя с себя… Сдержаться уже не сможет. Потому что желание контролировать становилось все сложнее, ведь она такая… невероятная, головокружительная, и… — А еще у нас небольшая проблемка… — продолжает Давид, обжигая дыханием ее ушко. Или большая. Почувствовала ведь, а? Ещё как на самом деле, блять. И от осознания, что Лали сейчас буквально прижата лоном к его паху, сидит на… кое-чем реально… большом и твердом… Она аж сглатывает, потому что в жар бросает просто пиздец. — Я не знаю, сделаю ли сейчас хуже, — есть мнение, что намного… — Но кажется, когда я с тебя слезу, я тебе на штанах пятно оставлю… Потому что аж сама чувствует, как между ног горячо и мокро стало — белье точно насквозь. И все от того, как он на ее ласки отвечает, как сам в шею утыкается, как дышит, от этого низкого голоса его… Лали дуреет просто. Ни разу такого не было, как бы развязно на вписках не сосалась. А вот с Давидом это прям поцелуи были. Глубокие, трепетные и очень страстные. И желание ее к нему было именно… глубинным. Истинным, немного первобытным и… любовным. Никого и никогда Лали больше не хотела. А с Давидом себе столько всякого за эти два месяца напредставляла… — Все… — отрывисто выдыхает она. — Я это… Выхожу… Но я тебя предупредила… Чисто чтобы… не удивлялся. Потому что она бы тоже не слишком хотела делать это в машине. Лали — чертова девственница, и это могло бы быть не совсем удобно. Но вот потом… Она же и спальню его мельком видела совсем — когда футболку забирала и отдавала. Но… то, что она тогда успела мимолетом заметить его в расстегнутой рубашке и увидеть тату с цифрами «2002» на животе… То-то из дома как пробка вылетела. Иначе бы не сдержалась. И сейчас Лали открывает дверцу именно со стороны водителя, чтобы на подкашивающихся ногах едва ли не вывалиться на землю. Дышит тяжело, юбку расправляет, а потом на Давида оборачивается… реально замечая мокрое пятно ровно на том месте, на котором сидела… И краснеет. Прям как спелая клубничка. — Прости… — ещё и на писк срывается. — Не-не-не… — совсем рассеянно откликается Давид. — Нормально все. Не переживай… Ну, кроме того, что ему пиздец как неудобно сейчас ходить, да. Но они идут. Лали сначала пытается быть вровень с Давидом, под локоть берет, но в какой-то момент выскакивает вперед. Деймур даже понимает, почему. У них сейчас даже не столько прогулка по осеннему лесу, сколько буквально очень сложные попытки охладить траханье, блять. Они болтают обо всяких рандомных вещах, про музыку опять, про литературу, про фильмы разные, и вокруг все такое… ну правда, красивое. Золотое аж. У Давида слишком редко выдавалась возможность выйти на природу, и ему бы сейчас хоть по сторонам посмотреть, подышать полной грудью, но смотрит он только на Лали. Дышит только ее совершенно особенными духами, и… Да он в жизни себя таким счастливым не чувствовал. И в какой-то момент он ловит ее за ладонь, чтобы притянуть к себе. Так получается, что Лали Давид в итоге спиной к дереву прижимает. Снова близко-близко, но в этот раз лишь для того, чтобы выдохнуть совершенно отчаянное: — Я для тебя все что угодно сделаю, понимаешь?.. Ему в моменте… так важно именно это сказать. И ведь только у него был такой талант — просто разом лишать обычно болтливую блондиночку дара речи. И сейчас Лали, рост которой стал заметно ниже без обычно высоких каблуков, сейчас смотрит на Давида снизу вверх своими оленьими глазищами и просто… Умирает. Воскресает заново. Кажется, повторяет этот цикл несколько раз подряд. У нее глаза шоколадные и огромные. Конфетки ферреро роше в золотой обертке. А у него — светло-серые, как грозовые тучи. Лали больше всего любила именно пасмурную погоду. Когда облака темнели, висели тяжелой ватой, становились объемные и такие красивые… Но иногда его глаза отливали и другими оттенками в зависимости от освещения. Иногда — более голубым, как редкие небесные вкрапления, а иногда — чуть более зеленые… И Лали сейчас стремится вверх, к нему, как к небу, и не осознавая, что она и ее темные глаза для него в это же мгновение — та ещё кроличья нора… — Мне многого не надо, — она невольно переходит на шепот, когда поднимает руки, чтобы невесомо и очень трепетно коснуться его лица самыми кончиками пальцев, очертить ими острые скулы, линию челюсти, а потом и губы. — Мне просто ты нужен. Ты, ты и только ты. Чтобы рядом был. Всегда. Ведь правда в том, что… какой бы хрупкой принцессой Евлалия Лапина не казалась, она ведь тоже… и убьет за него, если понадобится. Вокруг шумит ветерок, колышущий листья. Где-то журчат ручьи — отсюда не так далеко до водохранилища, что, на деле, было просто очень широкой рекой Истрой. Слышно беличье цоканье — должно быть, где-то пушистики ссорятся из-за добычи, которую запасают на зиму. Поют птицы. А Лали все равно знает, что Давид слышит ее шелестящий шепот. Ведь чувствует… что он именно слушает все, что она говорит. — Нет, — все равно возражает Деймур, ласково улыбаясь. — Нет. Я считаю, что ты заслуживаешь больше. А при условии, что я у тебя уже есть… Как насчет всего мира, м? И сам же все осознать не может, что вот сейчас… Целовать может. Как будто самая прекрасная мечта внезапно стала реальностью. Хотя… какое к черту «как будто»? И Давид забывает о красоте природы вокруг, вообще обо всем… Потому что самое драгоценное, прекрасное и невероятное сокровище он сейчас целовал и не отпускал. И не отпустит. *** Разумеется, Лали в школе так и не появилась. Очевидно, как и Давид. И самое забавное, что обычно в случае прогула звонить должен был именно классный руководитель, но увы и ах, его самого отмазывал их физик Сергей Олегович, разбросав его уроки по окнам у себя и своей жены… Днем она отписалась родителям, что ещё погуляет, и таким образом Давид ее завез домой только ближе к вечеру — правда, она все равно попросила притормозить за пару домов от ее. Ей не хотелось, чтобы родители узнали о них таким образом и надумали невесть что. Есть мнение, что, как минимум, мама догадывается и так, ведь дочь всегда с такой улыбкой и таким придыханием говорила о своем учителе… Но что в них было хорошо — они очень Лали доверяли. Считали, что у нее есть голова на плечах, потому отпускали везде, где ей захочется, верили и сами свободно могли уезжать из поселка и задерживаться на работе допоздна. И уже дома Лали отказалась от ужина — после леса, где они ещё долго гуляли, где Давид потаскал ее на спине, а потом они снова целовались на мостике через маленькую речку, он ещё и завез ее в «Калифорнию» и накормил. Раньше это была целая сеть закусочных в «Москве», и называлась она «Беверли Хиллз», но потом все точки позакрывали и оставили лишь одну на Старом Арбате с обновленным названием, но Южный Порт добился того, чтобы единственная подмосковная точка у них всё равно функционировала. Закусочная была выполнена в стиле ретро-времен Америки, и многие школьники это место облюбовали, сравнимая с «Попс» из «Ривердейла». А как же мелкие округляли глаза, когда увидели, что их литератор, который не провел у них сегодня урок, ел бургеры и пил клубничные коктейли с одиннадцатиклассницей… И вот уже дома эта самая выпускница прорвалась сразу в свою комнату. Переоделась в розовую шелковую пижамку в своей спальне в стиле Бетти Купер под взглядом Леди, лежащей на подушках, как принцесса, и с таким требовательным взглядом… — Да-да, я знаю, что тебе понравился Давид, малышка, — хихикает ее хозяйка. — Я обязательно приведу его ещё. Только если ты пообещаешь, что не заберешь у меня все его внимание! Спаниелька фыркает и прячет носик в белых лапках. А Лали берется за телефон, чтобы написать Давиду. Открывает их диалог в телеге, который так-то состоял из разговоров обо всем на свете, далеко не только о школе, но… Последняя переписка была ещё с обращением на «вы». И теперь… Ей вдруг очень захотелось эту грань стереть. И потому она лихо снимает верхнюю часть пижамки. Она летит прямо в несчастную собачку, Лапина быстро просит у нее прощения, но… от плана не отказывается. Прикрывает голую грудь рукой, что с ее размером было сделать весьма сложно — дай бог соски-то спрятала только… И делает селфи на фоне розового балдахина у кровати. Улыбается на нем лукаво-лукаво, а потом… Без каких-либо подписей отправляет Давиду, скрыв ее под спойлер. Довольничает страшно и хочет уже написать Серафиму, когда… видит диалог с Глебом. Они не то что бы стали друзьями, но… У Голубина дома была самая навороченная музыкальная техника — его отец заказывал рабочих, чтобы те сделали в подвале звукоизоляцию, и теперь у Глеба было что-то вроде собственной студии. На фоне музыки и общались… Пока он лежит в реанимации, весь мир живет дальше. И в моменте Лали кажется, что это так… несправедливо… И теперь она пишет уже лучшему другу — укол совести ее тоже мучил и за то, что в течение дня она, увлеченная Давидом, не поинтересовалась его самочувствием. «Ты как там, Сим?» В это же время Серафим старательно делал вид, что крайне заинтересован физикой. Обычно весь его интерес к предмету ограничивался только тем, что учитель херачит ебейшие тексты про треш, угар и содомию, про маньяков всяких, и при этом еще делает ебейшее музло. Все. В остальном физика — самый страшный темный лес, и это при условии, что обычно он всякие дебри обожал. Но вот сейчас, пока лежал головой на коленях у Андрюши, пока тот читал вслух учебник, физика воспринималась неожиданно заебись. А если бы кое-кто перестал ссаться и наконец начал бы перебирать ему волосы, физика вообще стала бы самым любимым предметом. «Есть мнение, что тебе бы пздц как не понравился мой ответ» «Но я не режусь если чо» «Скорее наоборот» Он всегда предпочитал слушать сердце, не голову. И сейчас сердце хотело быть здесь. Чтобы тепло было, чтобы няшили, нежили там, понимали… Чтобы было не больно. Серафим заебался от перманентного больнобольнобольно. Это же типа не плохо… себя выбрать? Особенно когда ты уже не просто сломанный, а переломанный в мелкие кусочки. Но в голове все равно долбило — не поймут. Даже вот Лали. Она ему утром сказала, что рада за него. А сейчас… рада бы была?.. «Я тебе утром расскажу» «Если захочешь» Аккуратненько обстановку выведывает. Хотя, что-то подсказывало Серафиму, что Лали сейчас должна быть на очень преисполненном и возвышенном вайбе. И потому вдогонку он дописывает — все так же потоком коротких сообщений: «Твой Давид ИГОРЕВИЧ вкинул родакам в чатек про Глеба» «Теть Надя рыдала, когда мы пришли домой, потому что мы проебали школу» «Она решила что нас прирезал маньяк» Но притихла и разулыбалась, когда Серафим заверил, что с ним-то Андрюша в полной безопасности. «Теть Надь, да кто вашего пирожочка обидит, я сам кого хочешь за него обижу!», — заявил Плакса, честно стараясь не заржать при виде очень красного… да и не друга уже, получается. «Но я чет так пон» «Раз она не знала, поч мы ушли» «Ты то до Давида ИГОРЕВИЧА не дошла?)))))))» «Или наоборот прям БЛИЗКО подошла?)))))» А Лали, которая только-только думала надеть пижамную рубашку обратно… в это время с широченной улыбкой пялилась на пришедшей ей от Давида «АБУББАЬВЛУШШССШЩУЗУЩВЛ» в ответ на то селфи. И теперь она… все же не надевает верх, а снимает ещё и штаны, оставаясь лишь в одном элементе невинно-розового кружевного нижнего белья… И подходит к зеркалу, поворачиваясь спиной. Выгибается в спине, оборачивается через плечо и, выпятив пятую точку, делает ещё одно фото. Отправляет. Уже даже не скрывая под спойлер. Завтра русский язык у них будет вторым уроком… И Лали очень хотелось надеть что-нибудь с вырезом и сесть на привычную первую парту перед Давидом вот как хорошая девочка-отличница с ровной осанкой и сложенными ручками… Так же ещё лучше все видно будет… А пока она переходит в час с лучшим другом и строчит ему в ответ: «Не настолько близко, как могла бы, но достаточно, чтобы натечь ему на стояк через штаны» «Мысли? Мнения?» «Прости, что долго отвечала, я отсылала нюдсы хаха» «Я очень рада, что ты в порядке, Сим!» Да, Лали больше любила Глеба, а не Андрея — это факт. Но на Серафима это не распространялось, потому что он ей в любом случае был дороже. Так же, как и его ментальное состояние. И если он чувствует себя счастливым с Андреем, то почему нет, верно? К Глебу она сходит сама — уже собиралась договориться с Мальвиной, его бывшей девушкой. Нужно будет выспросить у Данечки, чтобы его мама, медсестра в местной больнице, предупредила, когда Голубина переведут в обычную палату, и она смогла бы одноклассниц к нему провести… Но это явно будет не раньше, чем хотя бы пару дней. Завтра Лали собирается ночевать у «Вики», на деле же, очевидно, у Давида, а вот, может, потом, когда ее родители поедут по делам в ближайший город — Истру… «Как относишься к тому, чтобы в среду заночевать у меня?» «Можем пересмотреть наши любимые слэшеры и прибухнуть» «Технически, правила Давида про отказ от вписонов мы не нарушим, вдвоем же будем» Ей бы хотелось, конечно, Деймура оставить у себя на ночь… Но родители вернутся слишком рано утром. А пока… она наконец все же надевает пижаму обратно — на случай, если родители заглянут в комнату, и с самой лукавой заинтригованностью ждет его ответ, закусив нижнюю губу… «Мы типа будем праздновать день когда ты натечешь ему уже без штанов????» «КАЮСЬ ГРЕШЕН НО Я НЕ МОЖУ» С первого сентября Серафим запомнил, как не запоминал ни одну аксиому в какой-нибудь ебанной геометрии — Давид Игоревич бог. Это вот прямо незыблемо. Он даже на русском перестал хуи пинать, потому что его вел Давид Игоревич. Каждую перемену, как штык, ходил мимо кабинета русского. А пару раз… ну типа, видел же, что Лали расстраивается, потому что там пара пиздюшек у ее ненаглядного вьется, а тот-то им сам нихуя сделать не может — учитель же. Ну, Серафим и шуганул их. Так Лали и не рассказал, но… Одним днем, блять. Тупо одним днем!.. «Пиздец я ненавижу свое имя, НО ЕСЛИ ТЫ НЕ НАЗОВЕШЬ СВОЕГО РЕБЕНКА СЕРАФИМОМ, Я ТЕБЯ НЕ ПРОЩУ ТАК И ЗНАЙ» «Серафим Давидович ебанный рот» «Я в восторге» Ошибался в переписках Серафим стабильно, но зато с лета хотя бы начал попадать по буквам. Хотя иногда даже айфоновский Т9 не опознавал, что он набирает… Ебучий пятнадцатый про макс — подарок на восемнадцатилетие от Глеба. У Серафима-то своего телефона не было. И интернета. Дома — ебучий стационарный телефон и справочник. И типа… «Погнали епт» «Только не Крик» «Даже я взвою два раза пересматривать» Вот так и ненавязчиво слил, что самый любимый фильм всех времен… хотел разделить еще с одним человеком. Лали эту темку с намеками понимала прекрасно. А ему поделиться все-таки хочется. «Только я еще подумаю, прям с ночевкой или мб просто очень поздно съебу» «Ну тип..... ты понимаешь, короче» «Мне б еще вещи из дома спиздить по хорошему» «Мне ебать как нравится ходить в Андрюшиных шмотках, базару нет, а еще я ссу, что если меня еще раз отхуярят, то нехорошо» «Но как будто тип… нельзя сильно на шею садиться, да?» Лали уже опять тусила в переписке с Давидом, который в ответ на второе фото прислал голосовое сообщение, в котором молил о пощаде. Лали записала ответное, в котором максимально по-злодейски хихикала и… пообещала, что у него есть шанс начать получать подобные фото без цензуры в виде рук или белья, но… немного позже. Все будет зависеть от его поведения. Ведь у нее появился такой отличный план… Любые доктора зла обзавидуются. И потому приходится снять пижаму вновь. У нее как раз в комнате есть свой личный принтер… А теперь настал момент ответов Серафиму. «Хорошооооо, я тебя поняла, можем перебрать ещё кинчики» «А в чем ты на шею-то садишься, тебя ж приласкали по доброй воле! Отставить подобный пессимизм!» «Если надо, я могу к твоим с тобой сходить, заболтать как-нить или типа того, хз» «И съебать посреди ночи я тебе разрешу только в случае, если ты заодно кое-кудааааа меня проводишь, а то сам знаешь, меня пьяную оставлять одну нельзя, я или творю дичь или рыдаю» Ведь если нельзя привести Давида к себе, то всегда можно самой прийти к нему, верно? «Да не, эт тип не пессимизм» «Это просто ну...... я все еще не верю, что заслуживаю… да всего типа» «Короче хз забей не слушай меня» «Мб обострение на эмоциях вылезло» «Мне типа ща спокойно очень» «Хочу, чтобы так было» Серафим реально этого очень хотел. Типа… ебанный рот, ему восемнадцать лет, а он заебался так, как будто ему все сорок. И сейчас телефон на секунду откладывает, чтобы еще ближе подползти и Федоровичу в живот уткнуться. Тот ворчит в шутку, что домашку за двоих делать не будет, наконец ладонь на макушку кладет, и Серафиму в моменте аж мурчать охота… Телефон в руке вибрирует. Хотел с Лалькой попрощаться и убрать, но тут… типа да. Про глушилку в айфонах Серафим, который в технике тупил неимоверно, а вот это чудо заполучил только в конце июля, естественно, не знал, поэтому чертыхнулся, приподнимаясь, чтобы посмотреть на экран… Уверен был, что предки. Поругаться хотел. А нихуя. «Номер скрыт». — Я че, блять, ггшка «Крика», что ли? — демонстративно фыркает Серафим, принимая вызов. И в это же время Лали записывала уже откровенно взвывшему Давиду голосовое сообщение о том, что вот прям сейчас собирается в душ, уже разделась, но якобы не может найти полотенце… Как вдруг вызов поступает и ей, всю голосовуху тормозя. Она негодующе пищит, аж матерится, но только потом понимает, что… У нее-то заглушка неизвестных номеров включена. Так как?.. — О нет, я же не Сидни Прескотт, — выдыхает Лапина, даже не подозревая, что о том же сейчас думал ее лучший друг. И когда оба на разных концах Южного Порта берут трубки… — Здравствуй, Евлалия.

— Здравствуй, Серафим.