Крик в никуда

Следующего дня Лали ждала с особой страстью — она приготовился для Давида совершенно особенный подарок, который он получит лишь в случае, если справится с ее квестом. Прямо сейчас в ее учебнике по русскому лежала одна очень пикантная фотография… Которую ей очень надо успеть спрятать в его кабинете до начала урока — Давид сегодня по расписанию второй после биологии. Потому в школу Лапина летела в прямом смысле на крыльях любви. Вчерашний звонок… был странным. Когда она ответила, с ней просто поздоровались и попыхтели в трубку. Лали решила, что, возможно, это над ней шутит Серафим, потому что буквально перед этим они договорились посмотреть на днях слэшеры… Но практически моментально Лали об этом забыла, отвлекшись на чат с Давидом. Ей просто пришел в голову новый байт и хотелось перезаписать тот самый про душ и полотенце. Дурацкий звонок все сбил. Но сейчас, едва она вошла в школу, то наткнулась на Плаксу и Федоровича, которых едва ли не за шкирку пыталась куда-то тащить строгая бабуля-завучиха. Лали притормаживает, надеясь проскочить мимо, потому что помочь мальчикам явно ничем не могла, но… — Лапина! — а голос у этой бабули-то, как гром гремит… по внешнему виду и не скажешь. — Что за внешний вид? О да. Сегодня Лали надела розовое бархатное платье. Юбка короткая. Но самое страшное было не это, а то, что они застегивалось на молнию в районе декольте, а ее она расстегнула… по максималке. Так, что едва ли не торчал чёрный лифчик с черной лентой, уходящей к шее, чтобы оплести ее кружевным чокером, и еще двумя сбоку, ведущими к лямкам. Мягко говоря… достаточно эротично. Зато вместо привычных каблуков Лали обулась в кроссовки на случай, если сначала они с Давидом решат погулять… Ведь сегодня она официально остается у него с ночевкой. И именно своей одеждой она напомнила о своем существовании администрации школы, у которой обычно была на хорошем счету… — Елена Павловна, я просто… — пытается оправдаться Лали. — У меня по пути молнию заело… — Совсем распустились дети, — ворчит завуч. — Идешь с нами, красавица. Тоже будешь объяснять директору, почему вчера уроки прогуляла. Блять. Отказаться варианта нет, да?.. — Да ну ебанный рот, — бурчит себе под нос Серафим, но под суровым взглядом Елены Павловны немедленно исправляется: — То есть, я очень рад опять быть на ковре у Дмитрия Сергеевича! Могу на колени встать, если великий пожелает, вы ж знаете… И в ответ получает такую затрещину, что чуть бедовая голова с плеч не отлетела. При условии, что Плакса все еще не был уверен, есть ли у него сотрясение, ощущалось… неприятно. Затошнило, что пиздец. И это заставляет его притихнуть до самого кабинета директора. На двери, четко над табличкой с именем — снова рожки. Скорее всего, опять развлекались пятиклашки, а Юлия Васильевна еще не успела стереть эту красоту, но Серафим лично считал, что осуждать их сложно. Типа… Чел буквально — рыжий и с козлиной бородкой. Он постоянно носил узкие очки обязательно с красными стеклами, а еще — рубашки. Самые цветастые, обычно под тропики. Дай ему трезубец, точно будет Сатана, который обязательно варит в адских котлах маленьких детишек. Сегодня Дмитрий Сергеевич был в розовых фламинго. Прям аж в глазах зарябило. Серафим присвистывает — это значит, что их папочка сегодня не в духе. И именно поэтому, едва их впихивают в кабинет, Плакса выступает вперед, ненавязчиво закрывая своими не самыми широкими плечами и Лальку, и Андрюшу. При условии, что Лапиной он был выше сантиметров на пять, а Федоровича ниже на все десять, смотрелось сомнительно, но Плакса был настроен решительно. Че? Он-то на ковер ходит чуть ли не каждый день. А эти — отличница-староста и сладкий пирожочек, которые… да в жизни не прогуливали, да? Что ж… — Дмитрий Сергеевич, добрейшее утречко! — особенно радостно восклицает Серафим. — Мы так часто видимся, что я бы подумал, что вы меня кадрите. Ответом ему становится очень усталый вдох. Нюберг поднимается со стула, выходит так, чтобы спиной опираться на стол, руки на груди скрещивает и выдыхает: — Я понимаю, он. Но вы двое куда? Особенно сейчас. — У меня истерика была, — с готовностью заявляет Плакса. — Я собирался вены резать, а они меня успокаивали. Ну серьезно, вы эти невинные моськи видели? Просто ангелочки во плоти, и… — Серафим. — В конце концов, вы ж сами понимаете, что я себя не контролирую, — явно и не слыша опасно низкого тона директора, продолжает щебетать Плакса, — ну и вот, так получилось… — Серафим. -… понять и простить их надо, Дмитрий Сергеевич, ну че вы как не родной… — Рот закрыл, — внезапно рявкает Нюберг. Серафим, привыкший, что все учителя в школе обычно прощали очень многое, притихает от неожиданности, а Дмитрий Сергеевич добивает: — Если не сдашь ЕГЭ и не поступишь, заберут в армию. Но тебя туда и не возьмут, потому что увидят шрамы. Особенно если будут свежие. И вместо года в армии тебя будет ожидать пожизненное заключение в государственной дурке, потому что опекуном назначат твоего отца, и ты оттуда не выйдешь, а школа уже не отмажет. Усек? Тишина. Мертвая. Серафим бледнеет, голову опуская, а взгляд Нюберга перемещается от Лапиной к Федоровичу и так туда-сюда. По наряду Лали взглядом мажет, но в итоге лишь головой качает. — А теперь вы двое, — продолжает директор. — Какие-то комментарии по поводу вашего исчезновения без предупреждения в день, когда ваш одноклассник, на которого было совершено нападение, лежал в искусственной коме, будут? — Ис… искус… ственной… к-коме?.. — вдруг подаёт голос Лали, переспрашивая вот этим своим плаксивым тоном. И губы дрожат, и глаза наполняются слезами… Хорошо, что в этот раз она додумалась использовать водостойкую косметику на случай, если заморосит — сегодня обещали дождь. Нет, было ясно, что с Глебом все нехорошо, но вот эта новость оказалась… такой отрезвляющей. В реальность возвращающей. Лали снова вспомнила, как вчера на их чат пялилась. Не были близки, да. Но он все ещё оставался хорошим человеком, несмотря ни на что. И как-то… прям жалко его ужасно… Лали же была свидетельницей той их ссоры с Депо. Голубину было очень плохо… а теперь ещё и это. — Простите, п-пожалуйста, Дмитрий Сергеевич, м-мы… мы п-росто… — ее вот сейчас тыкни… разревется фонтаном. Андрей не был в курсе их муток с Давидом Игоревичем, потому что Серафим уважал такую серьезную тайну подруги, но у многих в школе были догадки. Догадки, что появились даже раньше, чем отношения начались, блять. И если брать в расчет то, что сейчас директор говорит, что Лали после того, как ушла из крыши, тоже отсутствовала на занятиях, а потом Русик, который дружил вообще со всеми, писал что их классного руководителя тоже не было… — Мы все вместе были, — выступает вперед Федорович, теперь уже собой закрывая и Серафима, и Лали. — Да, мы приводили в чувство Серафима, но в этом есть и ваша вина. Лапина, которая уже начинала всхлипывать, вдруг затихает и аж замирает, вцепляясь в руку Плаксы. Такое сказать директору?.. — В таких случаях обычно всех учеников снимают с занятий, — тем не менее, невозмутимо и вот так… намеренно душно продолжает Андрей. — Это же настоящее ЧП. Нападение на ученика в нашем мирном поселке. Это ударило по всем, особенно — по одноклассникам, вдвойне — по близким. У нас в школе нет психолога. Это раз. Раз в неделю дай бог работает медицинский кабинет. Это два. И никто и не поинтересовался, кроме Давида Игоревича, как мы сами после такой новости себя чувствуем. Это три. Мне всегда казалось, что в школах должны работать люди, которые любят детей, заботятся о них, а не о собственной репутации. Тишина повисает еще более мертвая. Как они выглядели сейчас в глазах директора? Один — из неблагополучной религиозной семьи, буквально кошмар всей администрации, стоявший на учете. Дмитрий Сергеевич с ужасом ждал их выпускного, потому что после того, как одиннадцатиклассники выпорхнут из стен, он еще обязан будет отчитаться в департамент, как они устроились. Серафим не поступит. Дай бог, ЕГЭ сдаст. Дай бог, вообще жив останется. С такими замашками… Буквально «угадай че выкину». Вторая — золотая девочка, дочь главы администрации их ПГТ, староста, умница, красавица. И при этом всем — учителя хочет. Ничего, всякое бывает, но учитель-то ее тоже хочет. Что, думают, у Дмитрия Сергеевича вообще глаз нет? Если вскроется, будет скандал, который замять уже не получится. И ладно, она не понимает. А Деймур куда? И третий. Божий одуванчик. Такой… тот самый типичный середнячок. Не супер блистал в учебе, не выпендривался шибко. Сидит себе там, песенки пишет, придумывает всякое, а тут — чуть ли не прямым текстом послал не кого-нибудь, а директора. И если в моменте Нюберг теряется, то потом замечает вот эти вот глаза-сердечки у Федоровича за спиной. Не от Лапиной, естественно. Вот тут даже у великого и ужасного Нюберга бровь изгибается. Это что, так проистерился, что мгновенно забыл про бывшего? Или ману копил, чтобы, допустим, вены порезать в школе? Чтобы ему, директору, ответственному за жизнь каждого, пиздец пришел? Его-то ебать будут реально за каждого. И тогда Дмитрий Сергеевич вздыхает. Переносицу устало потирает, почти рычит: — На первый раз предупреждены. Пошли вон с глаз моих. Из кабинета всех вытаскивает Серафим. Буквально на себе тащит. Елена Павловна провожает их обалдевшим взглядом, пока Плакса настойчиво волочет обоих за собой на третий этаж. Искусственная кома. Вечность в государственной дурке. У Серафима, конечно, никакого лечения в принципе не было, а крыша явно текла, но даже он был в курсе, что это — автоматом стать овощем. Сидеть потом, слюнку пускать. В армию лучше бы. Но… Искусственная кома. В кому вводят, чтобы удержать. Значит дело совсем пиздец. Прям совсем пиздец. И ему, блять… даже… и подходить не стоит, да? Чтобы хуже не сделать. Он не может лучше, блять. Он типа… попрощаться хотел. По-нормальному. Искусственная кома. Андрюша. Ревущая Лали. И, блять… У Серафима всегда очень плохо получалось жалеть. Типа… он обычно бухтеть начинал, а Лали вот не такое надо было. И поэтому сейчас, обнимая лучшую подругу за плечи, Плакса решительно долбит в дверь легендарного кабинета, сам же ее тут же и открывая. Внутри — пиздюки. Страшно важный Давид Игоревич пырил на них, стоя у стола. Сочинение строчат? Ебать он сочинения обожал… И как подскочил, когда Серафим аж рявкнул: — Давид Игоревич, у нас тут ЧП! Пиздюкам не видно всхлипывающую Лали, но Деймуру — вполне. И он буквально все бросает, срываясь к ним в коридор. Тут — только они четверо, а, к огромному счастью, несмотря на всю новороченность новенькой школы, камер в ней не было. И вот тут-то Лали не выдерживает и Давиду буквально на шею бросается — жмется и вот в свою излюбленную тату всхлипывает. Андрею неловко мнется, отступая к подоконникам — у них здесь были достаточно большие рекреации даже с диванчиками и столами. Ему как будто бы не стоит подобное видеть, если его не посвящали, но Лали думает об этом лишь в последний момент, когда на мгновение отлипает от учителя, чтобы стрельнуть заплаканными глазками в сторону Федоровича. Тот ей медленно кивает, тем самым обещая, что их секрет умрет вместе с ним, если понадобится. И вот тогда выдыхает и Лапина, таща Деймура за собой к диванчику, чтобы сесть и обвить его руку своими двумя, прижимаясь щекой к плечу. Хотела бы и на колени, и на голову вообще, но мало ли кому приспичит выйти посреди урока в коридор до туалета или ещё куда… — Прости, пожалуйста, что тебя выдернули, — тихонько просит она, ластясь абсолютно по-кошачьи. — Нас просто к директору загнали, заставили объясняться про вчерашний прогул, и это ладно, но я испугалась, что и тебя Нюберг вздрючит, а если попробует, я ему лично кабачок в очко затолкаю, а то он борзый давай задвигать, что Глеб в коме, что Симе дурка светит, и все такое, а я стою, думаю, что все, пиздец, а я красивая хотела сегодня к тебе прийти, лифчик выбирала долго, чтобы ты оценил, а теперь я зареванная, нос красный, сюрприза не получилось… И снова всхлипывает. Андрея дрожь пробивает, благодаря которой он даже не удается сейчас в мысль о том, что его одноклассница говорит про то, как подбирала развратное белье для их классного руководителя. Да, вот ему тоже больше всего часть про армию и государственную психиатрическую больницу не понравилась, блять. — А можно как-то вообще армии избежать, кроме этих контор, которые болячки ищут и за полмиллиона их раскручивают?.. — вслух рассуждает он, сильно хмурясь. — Деньги — не проблема, — немного гнусаво из-за заложенного носа говорит Лали. — Проблема — вероятность получения военника. У них она тоже не сто процентов… Тем временем Давиду резко захотелось выпить. Естественно, Нюберг доберется и до него, хотя угроза про кабачок в очко была очень милой. Скорее всего, просто показательно решил не дергать с уроков, как бы намекая, что Давид прекрасно справляется с этим и сам. И хорошо будет, если просто погрозит пальчиком. А вот если речь зайдет об увольнении с дисциплинарным выговором, будет совсем не приятно. Но… Последнее, о чем сейчас думает Деймур — про себя. Он не смог стать этим детям именно наставником. Старшим братом — да, другом — да… Кое-кому — гораздо больше. Он очень хотел, чтобы было еще больше. И все же, Давид привязался к каждому (кроме Кулика) и считал, что их проблемы — это его собственные проблемы. — Я в обратном порядке пойду, — предупреждает Давид. У него ведь есть кое-что, что он хотел бы сказать Лали без лишних ушей, но отпустить парней шляться по школе во время урока сейчас он, очевидно, не мог. Забавно, что вроде даже Серафим никуда и не рвался… — Про армию. По дурке косить — это автоматом путь в никуда, поэтому единственный нормальный вариант — сдавать ЕГЭ и поступать. Желательно, в ВУЗ, потому что там отсрочка дольше. А если до ученой степени доучиться, то вообще в армию не идешь. — Чет вы пиздец мои интеллектуальные способности переоцениваете, Давид Игорич, — максимально загруженно заявляет Серафим. Нихуя он не думал, конечно же, когда резался. Порезы тогда были недостаточно глубокими для того, чтобы шить и если что помереть, но достаточными, чтобы остались шрамы, которые хуй куда скроешь. И сейчас, блять… Ему и так за себя было перманентно стыдно, а тут — просто вышка, блять. — Так ты не тупой, ты просто ленивый, что пиздец, — особо не стесняясь в выражениях, парирует Давид. — И привык, что за тебя все сделают. Намек про то, что в прошлом учебном году Серафим вдруг абсолютно случайно стал едва ли не отличником по предметам, которые надо было сдавать на журналистику, а сейчас, скорее всего, внезапно упадет во все понемножку, Давид сдерживает, но Плакса понимает его прекрасно. Нет, Деймур не борзел, но… кое-кого явно надо было попинать. И сейчас видно — загрузился. — Еще вариант — работа, мешающая призыву. IT, но это не твой варик, или педагогика, но это тоже не твой варик, потому что психиатров мы тоже проходим, и со шрамами опять никто не возьмет. Еще вариант — ребенок-инвалид, беременная жена… — Фу-фу-фу! — немедленно вскидывается Серафим, как будто его сейчас насильно заставляли детей делать. — Вот и я о чем, — хмыкает Давид. — Короче, у вас обоих единственный вариант — учиться, учиться и еще раз учиться, пока не заработали достаточно денег, чтобы отмазываться самостоятельно. Педагог, блять. И какого разумного, доброго, вечного для детей от него ждали, если парней он учил, как откосить от армии, а девушку… Девушку сейчас обнимает бережно-бережно, в макушку целует, позволяя по нему почти растечься. — Решаем проблемы по мере их поступления, короче, — подытоживает Давид. — Никто тебя в дурку не сдаст. Хорошо все будет, особенно если учиться начнешь. Отвечаю. Это первое. После длинного, но, на самом деле, важного монолога Давида воцаряется тишина. И в момент, когда он собирается перейти ко второй, Серафим вдруг вкрадчиво начинает: — Давид Игорич… Щас пиздец какой важный вопрос будет, который определит все наши с вами дальнейшие взаимоотношения. — Многозначительная пауза. — А сосаться при вас можно? — Охуеть, — в сердцах восклицает Деймур, — это что, ты первый раз за восемнадцать лет разрешения решил спросить, да еще и у меня? Если что, день рождения, — а это уже чисто локальный мем, потому что Давид клялся, что когда он отучит Серафима от «день рождение», случится конец света, — у меня уже был. — Да епта, ну если вы с моей Лалькой мутить собрались, я ж вас ебать уважать должен! — немедленно находится Серафим. — Вот и интересуюсь. А то мало ли, ща сосаться полезу, а вы… — Да хоть ебитесь. Пока вены не режешь, я все сожру. Со стороны — все еще не разговор учителя и ученика, а скорее лучших друзей. Но вот сейчас Серафим искренне считал, что у них есть все шансы. Крайне выразительный взгляд обещал Лали, что у них будет очень много чего обсудить на ночевке, но потом… Он, вообще-то, собирался это сделать в ту же секунду, как они вышли с кабинета директора, потому что нахлынуло. Но Лали плакала, и Серафим резонно решил, что о девочке надо позаботиться первостепенно. А теперь вот можно было и желаемое исполнить. — Че притих стоишь? — суетливо подрывается Плакса. В итоге на Андрюшу своего налетает так, что тот на подоконник плюхается от неожиданности, но так даже лучше — когда Серафим устраивается между его ножек-спичек, за шею обнимая, то они почти одного роста. Пиздато. — Я на него там стою, глазами-сердечками пялюсь, а он стоит, разъебывает не кого-нибудь, а директора, на меня даже не поворачивается, и весь такой пиздец горячий, меня будоражит, и короче, я… И сам же и недоговаривает, потому что утягивает в очередной долгий, жадный и пиздец какой эмоциональный поцелуй. А что? Не припиздел вот ни одним словом, ему пиздец как понравилось, и… Давид смеется. — Слава богу, мы закрыли Серафиму рот. — И теперь все его внимание полностью сосредоточено на Лали, а голос понижается до ласкового шепота. — Теперь по пунктам. За меня не переживай — я разберусь. А про Глеба… Я узнавал через маму Данечки, — у него у самого-то язык не поворачивался называть Кашина иначе, — он стабилен. Но… Вот сейчас у Давида была искренняя уверенность, что все может поменяться, если к нему придет Серафим. Особенно вот сейчас, пока он Андрею и продыху не давал. Но при этом Деймур был на сто процентов уверен, что Плакса все равно будет пытаться прийти, и это… опасненько, короче. — Пока ждем, — заканчивает Давид. — И последнее… Я тебе сейчас кое-что скажу, но… Свободной рукой он вытаскивает из кармана телефон. Хорошо, что у Деймура не было привычки сильно активно светить им на уроках. Ведь на блоке красовалась одна из вчерашних фотографий Лали. На основном экране он даже навел порядок в значках, чтобы было лучше видно вторую. И тогда, удостоверившись, что Лали все увидела, Деймур лукаво продолжает: — Между прочим, я не выспался и чуть не проспал на работу, потому что думал очень много… всякого. И есть мнение, что в таком состоянии у меня, очевидно, может случиться амнезия, поэтому я оценю невероятно сексуальный наряд самой волшебной девушки как в первый раз. Я не знаю, что вы будете делать, если я упаду в обморок от красоты, и у меня пойдет носом кровь от восторга, однако… И все коленку ей гладит, совершенно ненавязчиво поднимаясь чуть выше. У нее из груди вырывается короткий тоненький писк. И пока смущенного Андрюшу засасывает Симочка, и они явно не замечают ничего вокруг, Лали и сама скользит руками по шее Давида, чтобы с таким же громким причмокиванием впиться в его губы. Сегодня у нее другой блеск для губ — со вкусом, напоминающим ванильную колу, но с такими же совсем мелкими блесточками, которые точно останутся у Давида на губах. Так прям заметны не будут, но, если приглядываться на свету… Пометила территорию, ага? Чтобы там всякие из десятого не липли… И вот так они и сидят еще какое-то время. Одни обжимаются на подоконнике, другие — на диване, и периодами болтают о чем-то отвлеченном, чтобы окончательно прийти в себя, хотя Лали ещё несколько раз обещает устроить директору погром, если он расстроит Давида. А потом учителю все же приходится вернуться в класс, потому что пятиклассники уже начинают сдавать свои работы по фольклору — второй теме четверти после мифов. Ребята же общаются дальше — Лали даже благодарит Андрея за перфоманс в кабинете Дмитрия Сергеевича, потому что… это действительно было сильно. Пока они с Серафимом были слишком на стрессе, чтобы выдать что-то вразумительное, Федорович быстро сообразил максимально весомые, пусть и дерзкие аргументы. Казалось, ещё немного разгорится и выдаст любимый панч про критическую массу… Звенит звонок на перемену. Пятиклассники вываливаются в коридор хаотичной толпой, похожей на поток рыжих собак из советского «Маугли», что выглядит даже пугающе, а Давид следом, к счастью, отходит в туалет… И тогда-то Лали просит своих мальчиков постоять на стреме у кабинета, пока не пришли их собственные одноклассники на их второй урок русского… Чтобы исполнить свой коварный план. Она влетает внутрь, мечется в поискать самого идеального места, но останавливается по итогу на стенде с их фотографиями, который остался ещё от их старой классухи. Здесь есть фотка Лали и Симы из шестого класса с одной из экскурсий, и потому она решает, что новую, с взрослой версией себя, стоит спрятать тут же, чтобы символично и забавно было. Она вытаскивает из учебника распечатанное фото… На котором на ней нет ни-че-го. Сделано оно все в том же зеркале, на нем Лали стоит полубоком, прогибаясь в талии так, что и линия бедер выглядит очень красиво, и грудь, которую в этот раз она даже не прикрывала, отлично видно. И теперь эта порнуха скрыта за самим стендом. Держится плотно, точно сама не выпадет, и Лали оставляет торчать совсем крохотный уголок, чтобы, если постараться, можно было фотку обнаружить и вытащить. Но невооруженным взглядом и не заметишь… И теперь выглядывает из кабинета, зазывая Серафима и Андрея — теперь остальным можно заходить. Возвращается Давид, маленькая перемена подходит к концу, класс заполняют выпускники… А Лали, стоит Давиду сесть за стол, подходит к нему, ненавязчиво облокачиваясь так, чтобы уложить грудь с все ещё ебейшим декольте прямо на стопку тетрадей и сообщить: — Давид Игоревич, — церемонно начинает она, но потом тут же понижает голос до шепота: — Я очень благодарна, что мой любимый учитель поднял мне настроение настолько, что оно снова стало игривым. И раз вам так понравилась вчерашняя игра, я предлагаю вывести ее на новый уровень. Прямо сейчас в этом кабинете спрятана одна моя очень пикантная фоточка, и вам стоит найти ее как можно скорее, пока этого не сделал кто-нибудь другой… И ровно в этот момент звенит звонок уже на урок. Довольная Лапина, виляя бедрами, усаживается за свою первую парту перед учителем рядом с Серафимом, которому, к счастью, единственному прекрасно было слышно, что она говорила учителю, и… Плаксе приходится знатно проржаться в плечо Лапиной, когда они видят, как Давид Игоревич медленно-медленно, буквально на трясущихся ногах, поднимается из-за стола. Вид их классного руководителя выражал максимальную степень озадаченности и волнения, глаза бегали из одного угла класса в другой. Деймур нервничал. Весьма. Боже, блять, пусть у него только не вылезет стояк. Просто вот от одной только мысли, что Лали ему приготовила. Телефон в кармане начинает буквально жечь кожу… или это просто кровь вся от головы отлила, приливая к прямо противоположному месту… А если, блять, Кулик найдет? — Итак, засранцы, — совсем рассеянно начинает Давид. Он проходит к концу класса, начиная с самым одухотворенным видом перебирать книги, которые натащил с библиотеки больше антуража ради, в шкафу. Сначала выдвигает каждый корешок, но, обнаружив, что между томами ничего нет, начинает перелистывать страницы. — По традиции, напоминаю вам, что в декабре нас ждет итоговое сочинение. Я не планирую седеть в ближайшее время, так что было бы неплохо, если бы вы все ясно выразили свои гениальные мысли, набрали зачет по трем критериям и мирно были допущены к экзаменам. Забились? — Депо не сдаст, — демонстративно громко ржет Русик. — Слышь! — вскидывается на него Артем. На фоне здорового и буквально шкафоподобного Тушенцова он был жалкой слабенькой глистой, но, взорвавшись от того, что его оскорбляют, совсем об этом не думал. Руслан поднимается тоже, пока его обратно на стул тянет Данечка, но Давид обрывает все невозмутимым: — Депо, прости господи, не сдаст, если не принесет мне хоть одно готовое сочинение и не продемонстрирует свои познания в шаблонах, по которым оно пишется. Русик, обратно на место прыгнул. В книгах тоже нет. Он достает каждую, пытается протрясти страницы, но заветной фотки из них не летит. Давид матерится про себя, но направляется в сторону цветов, которые достались ему от предыдущей хозяйки этого кабинета. На ходу продолжает: — Я напомню, что фонтанировать гениальностью вы можете по блокам «Духовно-нравственные ориентиры в жизни человека», «Семья, общество, Отечество в жизни человека» и «Природа и культура в жизни человека». Так что… — Давид Игорич, — а Русик все не утихомиривается, — а вот про семью, я про Данечку написать могу? И сам же ржет. Естественно, Руслан не мог даже догадываться, что за перфоманс устроила Лали, но по уссывающемуся Плаксе и страсть какой довольной Лапиной не сложно было понять, что они что-то затеяли. А Русик, как-никак, всегда был за любой кипиш, особенно если с этим были связаны Лали и Сима, поэтому… — Русик, блять! — в сердцах вскидывается пунцово-красный Данечка. — Вы сейчас мне все будете наизусть пересказывать правила выделения запятыми обстоятельств, выраженных деепричастными и сравнительными оборотами, а также обстоятельств с предлогами «несмотря на», а еще про прямые и косвенные дополнения, — парирует Давид. А то, что у него вдруг проснулся интерес к цветам и он сейчас очень озадаченно вертел в руках горшки, так это так, мелочи… — Желающие есть? — Давайте лучше про любовь поговорим! — возражает Серафим. — Мне вот лично параллель Русика про то, что любовь — это семья, прям зашла. Погнали лучше про это. А то на сочинении пригодится по-любому. — Я тоже очень люблю эту тему, — подхватывает своим мурлыканьем Лали. — Вы же знаете, Давид Игоревич, вы всегда так хвалите мои сочинения… Между прочим, он и оценки ей, бывало, ставил так, что красной ручкой страницы прорывал. Естественно, это были пятерки, причем аж с плюсами… такими, что страницы две наперед были просто пробиты, и дальше еще на пять оставались вмятины. — Я люблю рассуждать на тему любви и идеалов, — продолжает она. — Особенно про идеалы в любви. Факт — если ей попадались хотя бы близкие темы в сочинениях что по русскому, что по литературе, Лали в мельчайших подробностях описывала… Давида. — Чаще всего, конечно, выстреливают в качестве аргументов сказки, — и вновь преисполненно вещает староста. — И я не про мрачняк типа братьев Гримм, хотя это вайб, а именно вот про те, что учат нас семейным ценностям. Многие не верят, что такое возможно в жизни, но я намерена доказать обратное… проверяющим, разумеется. — А чего ограничиваться только сказками? — вдруг хихикает Вика, ее лучшая подружка, сидящая со скромницей Дорой, которая на деле втайне от всех любила хентай. А сама Вика любила более приземленный вариант повествования, опираясь на популярную литературу, когда писала свои тексты. Она звала себя «Мэйби Бэйби», но Серафим всегда переделывал ее псевдоним в смешное «Мебибеби». И вот только она собирается заговорить дальше, как слово все же берет, густо краснея, ее крохотная кукольная соседка по парте: — А многие другие источники запретили. Как жить без примеров из манги?.. — Поддерживаю, — смеется даже Андрей, сидящий четко сзади Серафима и время от времени своими длинными ногами дотягивающийся до ножек его стула, чтобы не качался, блять, а то ебнется ещё… — Это оказалось весьма несправедливо. Комиксы туда же. — Да подождите вы, — фыркает Вика. — Я о другом хотела сказать. Вот в прошлом году Татьяна Михайловна до вашего прихода все время возмущалась, что у нас многие девочки вместо ее списка литературы на лето читали «Пятьдесят Оттенков Серого». А ведь для кого-то это тоже идеальный пример любви, семьи и ценностей. Ну то есть… Кристиан Грей весь такой дохуя, простите, травмированный, в его истории есть анти-пример семейных ценностей, но он кардинально меняется ради Анастейши, параллельно ее… ну, вы понимаете… И женятся ещё!.. Чем не сказка, а? На самом деле, Мебибеби специально завела именно такой разговор, потому что, отлично зная свою Лали, которая вечно использовала ее предлогом для ночевок, так и не объяснила, куда идет сегодня, а ведь этим вечером Кулик точно никаких вечеринок не устраивает, иначе бы все уже знали… А сама Лапина так заинтригованно закусывает нижнюю губу, пока совсем темными глазами следит за тем, как нервно расхаживает по кабинету учитель, и то и дело косит взгляд на его пах… — А ещё семья — это не всегда кровное родство, — выдыхает Лапина, немного над своим Давидом сжалившись. — Для меня многие в нашем классе — тоже семья. Вот Русик с Данечкой, Викуська… Симочка. Лали специально даже тоном выделила имя лучшего друга, потому что ее домашняя тяжелая эротика спрятана именно за стендом, где висит их совместная фотография. И на самом стенде написано: «Наш класс — семья». А Давид уже не раз продемонстрировал, что, в отличие от Артема, ее намеки понимает прекрасно. А ещё ей очень интересно увидеть, как он будет стараться сохранить лицо перед классом, когда вытащит фото и увидит… ее вообще без одежды, блять. Донельзя взбудораженный Деймур оборачивается на Плаксу буквально мгновенно. В пару шагов он преодолевает расстояние до первой парты, в последний момент очень стараясь сделать… хотя бы немного невозмутимое выражение лица. Или его подобие. Получалось, на самом деле, просто ужасно. — Мне в сочинениях хоть фурри-фанфики пересказывать можете, — с легкой руки разрешает Деймур. — Но когда вас будут читать пожилые бабульки, у которых инфаркт от слова «секс», не доводите до греха, я вас прошу. А сам ладонь кладет на парту со стороны Серафима. При условии, что Плакса сидел со стороны окна, Давиду пришлось знатно изъебнуться. Но он все равно переворачивает ладонь вверх, сжимает ее и разжимает, потом снова, а на лбу красной строкой бежит «Гони, или я за себя не отвечаю». В картине мира Давида все сложилось вполне логично — вряд ли бы Лали реально хотела, чтобы ее обнаженку нашел кто-то, кроме самого учителя, поэтому доверить ее бешеному лучшему другу звучало вполне логично. Тем более, при условии, что Серафим глубоко убежденный гей. О да. Давид правильно понял намек Лали, но, думая не той головой, сделал это… немного неправильно. А Серафим с самым ангельским видом руками разводит только. И… Именно поэтому Деймур в порыве чувств бьет ладонью по парте, заставляя Плаксу заржать пуще прежнего. Так-то он реально не знал. В этом вся фишка игры и была. Но пиздец какой неискренний взгляд все равно старался убедить, что, мол, мужик, если б я знал, я тебе обязательно бы помог, но что делать, что делать… — Кстати, «Пятьдесят оттенков серого» — это фанфик по «Сумеркам», — внезапно подает голос Данечка, все еще возмущенный внезапной выходкой Русика. И поэтому, пока Тушенцов пытался подползти к нему поближе, чтобы обнять, Кашин, наоборот, двигался все дальше… Даже пересел бы, если бы единственное свободное место не было в конце класса рядом с Виолой. А, ну и с Депо, пока не было Глеба, но территорию Голубина Даня бы в жизни не рискнул трогать, да и с Артемом они взаимно друг друга терпеть не могли. По понятному поводу. Ебучий гомофоб. — И я не очень понимаю, почему такая литература становится… менее литературной, просто потому, что она неизданная. Сетература для проверяющих что, шутка?.. А с Виолой, кстати, вчера еще Андрюха сидел. И Даня все догнать не мог, че это он вдруг так резко дислокацию поменял. Вроде день не виделись, а как будто… неделю?.. — Это ты типа свои фанфики пытаешься пиарить на нашем уроке? — У шкафоподобного Феди аж тон поменялся, становясь этим подъебистым, у Машнова и Замая выученным. — Кому это нахер интересно… — Слышь, — огрызается было Русик, но их снова перебивает Давид: — Официально есть четкие критерии эстетической ценности. По сути, фанфики не попали ни под одну категорию, потому что их не смогли отнести ни к элитарной литературе как минимум из-за отсутствия оригинальности и привнесения чего-то нового, ни к массовой, как минимум потому, что нет ориентации на коммерческие продажи, но с фанфика ты ничего не получишь. Сами знаете, что наши проверяющие такое не любят. А где, блять?.. От бессилия Давид возвращается к столу, садится, полезая в ящики, и заодно старается… контролировать… одну очень глобальную проблемку. Даже на очевидную подъебку от Ефимова не повелся. — Но при этом Эрика Джеймс просто написала мощную АУшку по «Сумеркам», в итоге поменяла имена, издала это и зарабатывает миллионы, — самым хитрым голоском заявляет Анжела, новоиспеченная соседка Андрея по второй парте. — А вот если я однажды захочу издать свой макси, в котором все герои основаны на вас, почему я не могу использовать это в сочинении? Давид Игоревич там, кстати, тоже появился… Лали аж на месте подскакивает, мгновенно к Анжеле оборачиваясь, и в ее огромных карих глазищах читается слишком очевидный вопрос: «я надеюсь, мы с Давидом Игоревичем там пара, да???». Ох уж этот хитрый лисий взгляд одноклассницы… — Дашь почитать? — все же не выдерживает Лапина, из-за чего по классу прокатывается волна смешков. Ну не думает же она всерьез, что никто не догадывается о ней и Давиде Игоревиче, да?.. Хорошо, что хоть не знают, что именно он сейчас ищет… И все же ответа она не дожидается, потому что, на самом деле, это был больше не вопрос, а прямое требование. Сейчас Лали важнее их реальные отношения. И тот факт, что ее учитель уже явно взвыть готов — она ж не такая жестокая… Чтобы не дать ему увидеть это фото. Вот когда увидит, вот там будет жестоко… — Давид Игоревич, — деланно устало выдыхает она. — Вы что-то ищете?.. Разумеется, Лали чувствует, как ее сверлит глазами со своей задней парты Артём, но она это игнорирует. К счастью, ее ему плохо видно за Мальвиной, сидящей в самом центре класса с их главным клоуном Колей. А Коля-то, бля, обычно сыплющий шутками невпопад, молчит, потому что в телефоне играет в какую-то залипательную игру для СДВГшников… Давида Игоревича он не слушает. А такое Лали не прощает. И теперь она вырывает листок из тетради на пружинке, с самым строгим видом комкает и пуляет четко ему в голову. Когда это кудрявое безобразие едва не подскакивает и рассеянно хлопает глазами, Лапина хмыкает: — Если не будешь готовиться к итоговому сочинению сам, я подговорю всех отличников не помогать тебе. Писать-то они все экзамены, включая ЕГЭ в конце учебного года, будут в своей школе, потому что у них нет других вариантов — не в Истру же ехать. А если повторится прошлогодний перфоманс, когда засланная проверяющая потерялась в метель на улице… То списать становится очень даже возможно. — Я поддержу, — смеется обычно донельзя серьезная Венцена, переглядываясь со своим парнем и, по совместительству, соседом по парте Сашей. — Как можно учителя не слушать… Мальвина на Колю лишь слегка надменно смотрит. Ее считали одной из главных красавиц почти наравне с Лали, но эту девчонку эстонского происхождения не слишком все это волновало. Соперничества не было. Ее мысли сейчас были заняты исключительно Глебом в больнице и возможностью выпросить маму Данечки заглянуть в реанимацию… А пока класс отвлекается на ржач над Колей, Лали ловит взгляд Давида. Растягивает пухлые губы в широкой улыбке и кивает в сторону стенда, мол, давай, заметь уже, я сдаюсь… Искра. Буря. Безумие. С губ Давида вырывается облегченный вдох, когда он опять подрывается, бросаясь к злополучному стенду. И даже несмотря на то, что осматривает он его максимально судорожно и торопливо, он… все-таки замечает уголок торчащей фотографии. Внутри все трепещет, когда Деймур резко вытягивает ее из-за детской фотки явно с Серафимом, и… Потом остатки здравого смысла исчезают окончательно где-то в районе паха. Свободную руку Давиду приходится сжать в кулак. Он прикусывает нижнюю губу, впиваясь взглядом в точеные изгибы самой прекрасной фигуры, которую когда-либо видел в жизни. Деймур считал искренне, что Лали — самое прекрасное создание, которое только было создано человечеством. Но сейчас… Он только убеждается в этом, видя ее без одежды. Так Давид и зависает. Лиса Анжела хихикает, подпихивая Лали ножкой, чтобы тоже посмотрела на то, что штаны их прекрасному классному руководителю явно стали… неожиданно малы. Естественно, Лапина уже была в курсе, что Жирковой их учитель именно как мужчина не нравился вообще. Анжеле больше заходил ничего не подозревающий Илья, которого ставший страшно вредным Федос окрестил «крысюком». А ей вот нравился. Милый же. Только Анжела была из тех, кто считал, что мальчики первыми должны знаки внимания оказывать, а он от нее иногда прямо сбегал, жутко краснея… — Давид Игоревич, а че это вы там такое нашли? — не может не полюбопытствовать Саша, который славился тем, что всегда знал… буквально всех. Вплоть до выпускников прошлых лет или уборщиков, которые работали в школе, когда здесь учились еще их родители. Ну как он мог упустить новую инфу?.. Во всей этой суматохе и без того накрученный до предела Давид не замечает, как со своей задней парты, впервые сыгравшей ему на руку, на него пялится Кулик. Пялится в упор, очень внимательно, сейчас все понимая гораздо лучше, чем любые правила по русскому языку. И когда Артем немного приподнимается, он… Он видит, блять, на что пялится Деймур. Дыхание перехватывает. Кулаки сжимаются. Кулик смотрит на своего соперника обозленным волчонком. Сейчас он… действительно готов был наброситься. Отец ведь тоже всегда так делал. Решал проблемы силой. Но в этот момент звенит звонок, Деймур успевает спрятать своими потными ладошками фотку в карман штанов и объявляет: — Все, засранцы. Урок закончен. А ему вот надо срочно… успеть в туалет… Или просто отдышаться… или… Мыслей у Давида, на самом деле, никаких нет. В итоге он просто валится обратно за стол, ощущая себя так, как будто пробежал километровый марафон. Но когда глаза поднимаются на собирающую вещи Лали, они все равно полны абсолютного обожания. — До свидания, Давид Игоревич! — неожиданно официально бросает ему Кулик, прежде чем одним из первых покинуть кабинет. Давид этому значения не придает. Давид вообще сейчас ничему, кроме Лали, значения не придает. Официально — игру он проиграл. Но… Давид считал, что скорее выиграл. — Ла-а-аль, — самым ангельским тоном протягивает Серафим, как будто вообще не в курсе всего происходящего был. — А у нас там типа физика… И перемена короткая… Конечно, насильно оттаскивать Лальку от ее ненаглядного он не собирался. И это было сказано лишь для того, чтобы увидеть этот полный ужаса взгляд Давида, как будто только сейчас осознавшего, что она уйдет. — Более того, я пиздец как хочу курить… — продолжает веселиться Плакса. Так сказать, все для того, чтобы еще больше поднять довольной Лальке настроение, потому что у самого оно было тоже… непривычно хорошим. — А Лалька со мной всегда курить ходила… — Я отменяю, блять, — выпаливает Давид еле слышным шепотом, потому что еще не все ребята разошлись. — Никого не выпускаю… Страшно собой довольный Серафим, воздушно-капельным заразившись от Лали этим игривым вайбом, тянется, чтобы абсолютно невозмутимо оставить поцелуй на шее Андрюши. И веселится еще больше прежнего, когда поднимает взгляд, чтобы заценить реакцию… Даже не замечая, что в дверях на них успела оглянуться Виола. Они забрали у нее… буквально все. Раз она не могла получить то, что хотела изначально, то ее устраивал и Андрюша, но теперь… Демещенко поджимает губы так, что стразик в нижней аж впивается в верхнюю, но она это игнорирует. Сейчас… У них физика. Потом — английский, алгебра и ОБЖ. И можно будет спокойно вернуться домой, пожалеть и поплакать. А пока… в кабинете остаются только Давид Игоревич, Лали, Андрей и Серафим. Обычно их охранника могла уговорить выпустить на улицу именно Лапина, потому ее с собой и брали — сама она не курила особо, позволяя себе лишь иногда затягиваться электронками или, максимум, хвататься за сигареты, когда сильно пила на вписках. На мальчиков старик страшно рычал, отказывая в проходе, и сейчас… — Наш классрук вас не выпускает, — деланно сокрушенно пожимает плечами Лали. — Давайте я дам вам электронку, в толкан хоть сходите… А сама вновь приминает грудью тетради семиклассников, облокачиваясь на них… четко перед лицом Давида, чтобы ангельски промурлыкать: — Я очень рада, что вам понравился мой подарок, Давид Игоревич. На самом деле, на День учителя я сразу планировала сделать что-то такое, но сами понимаете, при тех обстоятельствах я могла позволить себе лишь кальян… Да. Остальным учителям были цветочки, а Лали, которая выгрызла себе право вести у мелкачей именно русский, чтобы подготовиться к урокам вместе со своим любимым учителем, ему реально подарила навороченный кальян с чашей с Человеком-Пауком в комплекте. Знала же, что из всего курительного он предпочитает именно их… — А сегодня я с радостью переночую у вас, если вы не забыли, и… — продолжает она, но тут у нее звонит телефон. Из-за близкой дружбы с Русиком, ее личный номер был у его отца — начальника отделения полиции. Сергей Валерьевич Тушенцов вообще-то был таким типичным заебанным ментом с банкой пива, но отец он хороший и любящий — к друзьям сына так тем более относился тепло. Но звонил он… обычно лишь в случаях, когда имелся реальный повод. Лали отвечает, все ещё практически лежа на столе Деймура, едва не тыча сиськами ему в лицо, но лицо ее становится серьезным. Главный мент всея Южного Порта говорит весьма очевидную вещь про нее и Артема… Про которую она думала и сама, но успешно забыла, утонув в романе с Давидом. — Да, я вас поняла, буду на месте, Сергей Валерьевич… — выдыхает она, сбрасывая вызов и тут же, капризно надув губы, поясняя: — Он заедет за мной и Куликом после школы, чтобы отвезти в отделение. Туда и родители подъедут, потому что… несовершеннолетних без них опрашивать нельзя. Мы с Артемом — последние, кто видел Глеба перед нападением. Потом нас развезут. — Куликом? — немедленно цепляется Давид. Вот что-что, а ревность скрывать у него всегда получалось плохо. И понятно, что… было бы к кому вообще — очевидно, что Артем ему не конкурент ни в чем. Давид никогда не считал ревность признаком недоверия к партнеру или какой-то неуверенности в себе, нет. Он был уверен, что ревность — это когда какие-то ублюдки покушаются на то, что изначально им и не принадлежало, о чем было сказано прямым текстом. Но нет ведь. Надеются еще на что-то. А вдруг, если сказали нет, ты начнешь откровенно задалбывать и тебе все-таки дадут? Вот Кулик — именно такой случай. Сама мысль о нем вызывала волну абсолютного раздражения. Но все же… Речь идет о настоящем расследовании. И мешать следствию — это не самая хорошая идея, что понимал даже Давид, в последнее время забивший хуй на любые правила. И хотя все внутри вопило о том, что ему нужно ворваться в отделение вместе с Лали, чтобы не оставлять ее с Куликом, Деймуру приходится… — Мне отпишешься, слышишь? — просит он, беря Лали за руку. На стреме самый страшный сторожевой пес — Серафим, хотя от жажды никотина уже было аж дурно, следующих за выпускниками пиздюков в класс не пускал. — Вот просто… хоть каждую секунду. Чтобы я знал, что у тебя все хорошо. А потом, когда родители вернутся обратно на работу, а Давид, наоборот, отстреляется с уроками, он заберет ее к себе. И вот тогда… Его в жар бросает от одной лишь мысли, что тогда… Когда они договариваются о том, что она реально будет отписываться ему каждую секунду, Давид все-таки всех отпускает. Получается даже успеть сходить покурить, потому что им везет. Сергей Олегович никогда не появлялся ровно со звонком. Он не опаздывал. Это просто звонок звонил слишком рано. И пускай с ними в классе училась его младшая сестра, Сергей Олегович обожал требовать с них так, как будто они, как минимум, физмат, а как максимум — будущие Ньютоны. И не потому, что злой — ему так очевидно доставляло наблюдать, как пиздюки пыжатся и страшно сыплются под градом его вопросов. А отдельно ему нравилось стебаться, но по-своему. Тон — ледяной, на лице ни единой эмоции, но он шутит, а ты от ужаса нихуя не догоняешь. Сергей Олегович обязательно сообщал им, что отдел мозга, отвечающий за понимание иронии, вырастит у них только после двадцати двух. Русик заговорщически шептал Данечке, что старший Круппов просто питается их страхом, поэтому и выглядит сильно моложе своих тридцати трех. Типа… он на год старше их блядского физрука, но при этом Вячеслав Валерьевич — типичный скуф, а Сергею Олеговичу можно и лет двадцать пять дать. У Русика не было иных объяснений, кроме подпитки душами несчастных выпускников. Были у него любимчики. — Щас, блять, опять с Максоном лобызаться в десна будут, — по-доброму ворчит Тушенцов. Прошло уже пять минут от звонка. У двери, хуй пойми, зачем, торчал Коля, чтобы первым подать сигнал, что физик идет… Русик был уверен, что он просто ссытся опять получить от Лали. — Ань, это он через тебя к брату клинья подбивает? Здоровый, но при этом прямо болезненно худой и отрастивший в последнее время волосы Максон на физике блистал. Ну, когда встречаешься с младшей сестрой учителя, это как бы обязывает. Но он же не просто вознамерился стать будущии Ньютоном, он прям… физику на ЕГЭ собрался сдавать… Страсть какой неразговорчивый Черанев только многозначительно улыбается. На Аню свою взгляд бросает, и она смехом заливается, целуя его в щеку, заставляя Русика опять страшно загрузиться. Он же это вот… да постоянно видел. Максон ни слова не говорит, а Аня его все равно понимает. Ох уж эти блядские соулмейты… Были у Сергея Олеговича и особенные любимчики. И обычно перед уроком Серафим рвал свои кудряшки, потому что единственное, что он понимал в физике — это ужасные шутки Русика про силу трения. А так как контролировать свою повышенную эмоциональность Серафим никогда не умел, Сергей Олегович обожал оставлять его у доски иногда на весь урок. Но сейчас Плакса — сама невозмутимость. По традиции, забравшись на стул с ногами по-турецки, но при этом откинувшись назад так, чтобы почти лежать головой на парте Федоровича, он совершенно буднично объявляет: — Я короче сегодня к доске прям вызовусь, епта. Задачки будем решать. — У-у-у, — присвистывает Анжела, — походу, Андрей сегодня останется без парня? — Си-и-им, а мож того… не надо… — страдальчески тянет сам Андрюха. — Я все понимаю, но ты же рил не… Оно тебя сожрет!.. В это же время Лали, у которой допрос, который папа Русика деликатно назвал простым опросом, назначен через полчаса после окончания уроков — а перед этим за ними заедут менты лично. И теперь она рассеянно оборачивается на Кулика, сталкиваясь взглядами. Ее пробирает от этого дрожь, но совсем не такая приятная, как было с Давидом. Скорее прям… Как холодок по спине пробежал. С ним бывало прикольно, когда весело было обоим, но сейчас предчувствие было нехорошее. А он ей в ответ беззаботно кивает, тем самым уведомляя, что ему из отделения тоже позвонили. — Так ты чего задумал-то?.. — а теперь она поворачивается обратно к Серафиму. — Чтобы мне не пришлось волосы в белый красить, — все ещё ворчит Андрей, запуская пальцы в его кудри. — Я типа сам поседею и нормально будет. Тебя это тоже, Лаль, касается… Будем натуральными платиновыми блондинами, как Таргариены… Только без драконов. Ща вот нашего последнего у доски и ебнет великий… Входит Сергей Олегович, и Федорович, смотря на него с настоящим ужасом и благоговением, заканчивает: — …Король Ночи… Старший Круппов, естественно, весь в черном, загадочно копается в своем, естественно, самом черном айфоне еще с минуту. Только после этого он поднимает голову, обводит взглядом класс и совершенно мрачно протягивает: — О нет. Вы все-таки пришли. А ведь в его время, если учителя не было пять минут, школота обычно уже линяла, и потом ищи-свищи их. Он бы даже не стал искать. Но нет, сидят, ждут. Взгляд Сергея Олеговича задерживается на младшей сестре, и весь его вид так и кричал о том, что он не понимает, за что Аня его так не любит. Но делать нечего. Ему приходится пройти за стол, и как только Сергей Олегович собирается выбрать жертву… вверх внезапно взлетает рука. — Ты покурить не успел? — вздыхает Круппов, потому что, конечно же, это был Серафим. — Так терпи. Я тоже. — Не, — совершенно ангельским тоном возражает Плакса. — К доске хочу. А вам могем сиги стрельнуть. Если у окна, датчики не орут, я проверял. Нечитаемый взгляд Сергея Олеговича задерживается на нем надолго, но впервые Серафим его действительно выдерживает. А физик умел… прямо сверлить. Чтоб аж душу вынуть. Но у него не было души, так что Серафиму страшно не было вообще. — Допустим, — наконец изрекает Сергей Олегович. — Я жду подвоха. — Да там так, херня вопросик, — отмахивается Серафим. Вот ж просек, что рвение проснулось не от большой любви к предмету. — Если я не обосрусь ни в одной вашей задачке, вы пускаете весь класс на свой концерт. По кабинету прокатывается одобрительный гул. Самым забавным в одиннадцатом «А» было то, что музыкой занимались все. Но естественно, в силу возраста это почти не уходило дальше школьной сцены или общих вписок. А вот Сергей Олегович жизнь физика совмещал именно с музыкой профессиональной и давал такие концерты, что в Южный Порт к ним приезжали чуть ли не со всей России. Но… хуй знает, как ему это удавалось, может, реально душу Дьяволу продал, однако на его разъебные выступления не удавалось пройти никому из учеников. Даже по ксиве. Вообще. Никак. Сергей Олегович смеется. Серафим готов был поклясться, что впервые в жизни слышал этот страшный звук. — Не, ну а че? — интересуется он максимально невозмутимо. — Мне свиданку надо организовать, а что может быть круче концерта самого ATL'a? У остального прям нету въеба, Сергей Олегович, ну давайте! На самом деле, он попадает в точку. Не то что бы старший Круппов был слишком азартным, но проигнорировать вызов он не мог. Особенно когда речь заходила о его персональной смешной обезьянке в лице Серафима. Но условия он все равно корректирует: — Если Серафим до звонка не ошибется ни разу, весь класс идет на ближайший концерт в випку. Класс гудит еще активнее. — Не подведи, родной! — аж подрывается счастливый Русик. Страсть какой довольный собой Серафим поднимается с места, ощущая себя, как минимум, героем. Естественно, как дар Круппову преподносится многострадальная пачка Андрюшиного чапмана… И вот так они расходятся: Серафим — к доске, Сергей Олегович — курить у окна. — А на разогрев возьмете? — абсолютно невинно уточняет Плакса. — Не борзей, — фыркает Сергей Олегович. — Итак, начнем с электромагнитной индукции. Строчи «дано». В однородном магнитном поле с индукцией ноль целых две десятых теслы находится проводник длиной пятьдесят сантиметров… — Кстати, Давида Игоревича мы тоже с собой берем, — уже даже не вопросом, а как факт преподносит Серафим, успев лукаво подмигнуть Лали. А Сергей Олегович даже подвисает на мгновение… Это как он упустил момент, что Серафим даже вдруг знает, что Тл — это именно тесла? — С Давидом Игоревичем сам разберусь, — отмахивается Круппов в итоге. — Определите ЭДС индукции, возникающую в проводнике, если он движется со скоростью десять метров в секунду перпендикулярно линиям магнитной индукции… — И давно он в физике шарить стал?.. — обалдело вопрошает Анжела и у Андрея, и у Лали одновременно. Она-то ведь не знала, что впервые в этом учебном году Серафим вспомнил об учебнике вчера. Когда, собственно, эту электромагнитную индукцию ему читал Федорович. И вот именно он припоминает. — Бля, неужели он меня вчера слушал… — аж пораженно шепчет Андрей. — За это и люблю старшую школу, — хихикает Лали в ответ, внаглую сидя вполоборота. Спиной к проходу, лицом к месту Серафима и боком к Андрею и Анжеле, чтобы мочь с ними говорить. — Я физику чисто по схеме решаю, и это пиздец. Надо же статус отличницы сохранять для старосты… А мы вроде такие юные, учимся, а все это миксуется с первыми и, хочется верить, единственными искренними чувствами раз и навсегда… романтика! И тут она ловит на себе этот строгий, сверлящий души до костей взгляд Сергея Олеговича и мгновенно распрямляется, садясь нормально. Даже молнию, которая якобы сломалась, застегивает. — Да я был уверен, что он не слушает, — продолжает шептать Федорович, когда учитель вновь сосредотачивается на Серафиме. — Он же сначала с тобой переписывался, а потом звонок этот жуткий… И вот тут-то… Лали и вздрагивает, вновь к нему оборачиваясь. Переписка. Да, они переписывались, а потом, она была уверена, Плакса ее и разыграл… И если он мог бы упереться, то Андрей врать и придуриваться не умел. Вообще. — Какой звонок?.. — Да позвонил Симе какой-то мужик, просто поздоровался и потом жутко дышал, — а Федоровича и сейчас передергивает. Лали очень хочется сказать, что с ней случилось то же самое, прямо сейчас, но… Лучше обсудить с Серафимом. Следующая перемена как раз полчаса… Но оставшийся урок она точно будет сидеть, как на иголках. А Андрей в это время был уже готов подсказывать своему парню, как сказала Анжела, ответы, но тут обнаружил, что… тот реально решал все сам. Без ошибок. Даже он вдруг осмелел и решил, что хочет после звонка триумфально засосаться. Просто… он же ради свидания?.. с ним?.. Электромагнитная индукция пролетает неожиданно быстро. Макс многозначительно улыбается Ане — она-то тоже понимает, что Сергей Олегович шпарит… ну, не то что бы какими-то гиперсложными задачками. По сути, если знаешь формулу, то тебе просто нужно подставить цифры, заменив ими подходящие буквы, и посчитать. Но, объективно говоря, то, что Серафим вообще правильно писал формулы, не путаясь в обозначениях, Черанев считал реальным достижением. — Допустим, — усмехается Сергей Олегович. — И даже ни одной ошибки. Ты что, рептилоид? В выражениях он никогда не стеснялся. Но сегодня Плакса в ответ только улыбается от уха до уха, как будто бы случайно бросая взгляд в сторону второй парты: — Да не. У меня просто учитель хороший. Это че, можно сказать, что они с Лали опять закиннили друг друга и решили хотеть своих учителей?.. — Но вы самый пиздатый, Сергей Олегович, естественно! — поспешно исправляется Серафим, очень четко успев считать момент, когда лицо физика едва заметно переменилось. — Базару ноль вообще! Двадцать пять минут до звонка. Круппов сжаливается, вбрасывая ему новую тему: — Волновая оптика. Погнали. Два когерентных источника света испускают волны с длиной шестьсот нанометров. Расстояние между источниками ноль два миллиметра. На экране, расположенном на расстоянии два метра… Вот тут стало уже посложнее, потому что само сознание Серафима выхватывало информацию такого рода выборочно. Чисто за какой-нибудь рандомный факт цеплялся, он задерживался в голове, а что-нибудь нужное — нет. Но вчера они все-таки пробежались и по оптике — Андрюша как чувствовал, блять. Вообще, он страшно занервничал после того всратого звонка, а Серафиму больше хотелось целоваться, чем разбираться в формулах ширины интерференционной полосы, но… Вот сейчас аж голос его в голове услышал и пошел ебашить. От старания аж кончик языка высунул, прекрасно осознавая, по какой тонкой грани ходит. Но вообще-то, реально хотел свиданку. Чтоб вот прям пиздатую свиданку. А еще в моменте показалось пиздец каким важным обозначить, что он всегда… слушал. Даже если про Богов Смерти. Даже если про всякие лямбды-хуямбды. Даже про какие-то рандомные всратые комиксы или про то, какой милый прикол сегодня выкинул Ра. И Серафим так воодушевленно строчил… Мел в руках сломался — он прямо огрызком и писал. И все шло хорошо, пока в моменте… Сергей Олегович за спиной закашлялся. Серафим бы мог подумать, что тот затянулся неудачно, если бы не знал, что у него в руках сладенький чапман, а так физик курит всякую термоядерную хуйню хлеще самого Плаксы. И он оборачивается, медленно-медленно… Чтобы опять напороться на этот страшный взгляд. — Расстояние между щелями, — цедит Сергей Олегович своим непередаваемым ледяным тоном. И Серафим не понимает, в чем прикол, тупо на доску пырит, пока не понимает, что… Он же великий англичанин, блять. И сейчас просто перепутал буквы, вместо d написав b. И у Сергея Олеговича дым из ноздрей уже идет не от затяжки, а от того, что в нем просыпается Сатана, готовый за свои задачки убивать. И Серафим рефлекторно голову в плечи вжимает, оборачиваясь на Федоровича чуть ли не для того, чтобы попрощаться… Но как раз в этот момент дверь в кабинет открывается. Юлия Васильевна впархивает в класс легко, как настоящая фея, в летящем и почти летнем платьишке, на улицу на которое, разумеется, надевает тяжелую куртку мужа… А в руках она держит контейнер для еды с чем-то таким горячим, что аж пластиковые стенки запотели. Вместе с ним она ещё держит термокружку, и Сергей Олегович, в мгновение ока решив, что ей может быть тяжело или неудобно, все у нее и забирает. — Сереженька, прости, что отвлекаю, радость моя, — ласково воркует бывшая Паршута. — Но у меня сейчас было окно, и я заглянула к своим детишкам на технологию, готовили вместе сырники… А здесь — какао. Я специально купила маршмеллоу. Ты же постоянно пропускаешь завтра, родной, так нельзя… И звонко целует его в широкую острую скулу. — Все-все, дорогие, занимайтесь, я побегу… Ах, вареную сгущенку забыла!.. — Ничего, Юляш, ничего, — таким мягким тоном, какой от него в жизни слышала, разве что, Аня, отзывается Сергей Олегович. — И я тебя еще никуда не отпускал. И пока он все еще сидит на подоконнике, то спокойно может притянуть ее к себе. Целуются они недолго, но так сладко, что у Анжелы невольно вырывается восторженный писк, который она тут же попыталась скрыть, прикрыв рот ладонью. Русик вот заговорщически шепчет Данечке, что физик не просто спрятал от взгляда жены сигареты — он буквально выбросил только начатую. А это, между прочим, признак самой искренней любви!.. Они о чем-то шепчутся еще немного, и только потом Юлия Васильевна уходит. Точнее сказать, ее провожают — Сергей Олегович своими здоровенными лапищами очень бережно обнимает ее за талию, открывает перед ней дверь, еще раз целует на прощание, и вот тогда… Мгновенные перемены. Снова — тот же суровый взгляд и ледяной тон: — Так… А Плакса на него глазами хлопает, как будто настоящий ангелочек. На доске вместо злополучной b уже была d, а Серафим, по привычке, ерошит себе волосы… демонстрируя перепачканный мелом рукав все еще не своей толстовки. И он готов был поклясться, что реально видел эту легенькую ухмылочку!.. — Че встал, Серафим? — ворчливо интересуется Сергей Олегович. — Тебе еще десять минут меня развлекать. И вот дальше все уже идет как по маслу. Пускай Плаксе приходится приложить максимум усилий, чтобы не проебаться ни в одной запятой, к моменту, когда звонок все-таки звенит, он ощущает себя, как будто хуячил недели две на заводе, но это вот… такая прям приятная усталость. Ведь после звонка никто из выпускников даже не шелохнулся. Двадцать четыре пары глаз уставились на физика с молчаливым вопросом… — Черт с вами, — отмахивается Сергей Олегович. — Жду ваши рожи в пятницу сами знаете где. Клуб-то в Южном Порте был всего один. Назывался «Кислотный дом». И нетрудно было догадаться, кому именно он принадлежит… Поднимается одобрительный гул. Самый не церемонящийся Русик подрывается первым, чтобы прямо вот так, у доски, Серафима сгрести в охапку и аж закружить: — Мы пиздуем на концерт, мы пиздуем на концерт!.. И впервые в жизни с физики уходили не как с похорон, а как с реального праздника, предвкушая грядущий движ. И все-таки, едва Плакса, Лапина и Федорович выходят из класса, оставляя Сергея Олеговича очень страшно точить его сладенькие сырнички, присыпанные сахарной пудрой, но только без сердечка со сгущенкой, Серафим аж к стене приваливается, трагично восклицая: — Ебать я обосрался, блять! И заебался… Бедный-несчастный я, на такие геройства пошел… Андрей ничего не отвечает. Ну… словами. Вместо этого он подбегает к нему, вероломно от стены отдирая. Обхватывает за эту его по-мужскому тонкую и изящную талию и… отрывает от земли. И если Русик Серафима прям кружил, то Андрей делает ставку на то, что поднимает его пиздец как высоко для собственной худощавой комплекции… — Ебать… Ебать!.. — восхищается Федорович, аж захлебываясь словами. — Ебать — это всегда хорошая идея, — смеется стоящая рядом Лали, лукаво играя бровками. — Я вот тоже сегодня собираюсь… Заметили, как сегодня любовь в воздухе витает, а? И мы все, и Сега с Юлечкой… Андрей мгновенно краснеет и Серафима опускает на ноги, хоть из объятий и не выпускает. Вообще-то он к таким вещам пока не то что бы готов… Но спиздит, если скажет, что никогда не думал. — Да нет, блин, я же просто… — оправдывается он, как может. — Это реально же пиздато было, и… Ай, блять!.. И по итогу сам от себя отмахивается и прямо-таки засасывает Плаксу, как и планировал это сделать еще в самом начале урока, пока тот только взялся фонтанировать своими новоприобретенными знаниями… Но Лали не учла, что неподалеку от них… снова стоял Артём, который на постоянной основе был согласен с началом ее фразы про хорошую идею. — Ребят, пока большая перемена, я… сами знаете куда, — продолжает Лапина. — Покурить с Анькой и Максом сходите. В конце концов, старый охранник выпускал из школы лишь с Лали, Аней или Мальвиной, все время восклицая, какие они красивые девочки… С Мальвиной не стоило идти по понятным причинам, она слишком любила Глеба просто как человека, а вот Макс и сам курил по две пачки за день. По пути Лали шваркается на Федоса, который опять задирал этого второго Глеба, который Викторов, и который так-то не менее депрессивный, чем первый… Но Ефимов слишком многому научился у физрука и математика, блять, и даже на праведный гнев будущей ментовки-одноклассницы не реагирует. А как же Лапина его ненавидит за то, что даже на Давида огрызается… Поговорить про загадочные звонки Лали, разумеется, снова напрочь забывает. — Ну что, ты это… — все еще смущается Андрей, потирая пушистый белый затылок. — Реально же хорош был… — А че опустил тогда? — искренне недоумевает Серафим, а у самого от улыбки вот сейчас аж щеки болят. — Между прочим, мне, вообще-то, нравится… И вот сейчас сердце не долбит так, что в груди больно, а приятно трепещет. По-птичьи прямо. Серафим ведь не планировал изначально никаких геройств. Это просто в моменте стрельнуло — пока в кабинете директора стоял, прикрытый совсем тощими плечами. И типа… он в последнее время взял моду, блять, на чужой шее сидеть, ножки свесив, и чтобы за него все проблемы решали. А сейчас Серафим одинаково чувствовал чувства и к тому, как его защищали праведным душниловством, и когда сам лез в пасть к физику, просто чтобы выцарапать возможность устроить реально пиздатую свиданку. Пиздато. Нахватался, блять. А так, между прочим, реально всегда ноги поднимал или подгибал, чисто чтобы прочувствовать момент. Нравилось. А сейчас еще больше понравилось быть вот так засосанным. И Серафим, сам зарываясь пальцами в этот выжженный пушок, просто не может не прокомментировать: — А между прочим, из меня тоже пиздатый учитель получился, а? Где-то грызет локти Виола… Это к вопросу про ужасные шутки про кинк на учителей и фразочке Лали про еблю. И, между прочим, все еще в кабинете директора Серафим поймал себя на мысли о том, что… хотел бы. Прям вот та самая мысль, которая стреляет в моменте, а ты потом от нее отделаться не можешь, потому что она… искренняя, что ли. Но вслух Серафим ничего не говорит — сам-то шлюшка, а у Андрюши явно еще должны быть психотравмы на тему попыток износа от Виолы. И вчера еще ведь реально упирался, что типа… время там надо, все дела… А сейчас так с головой в новые отношения нырнул, что и выныривать-то не хотел… — Пошли курить, — легко предлагает Плакса. — Я считаю, что вот щас я прям пиздец заслужил покурить и нацеловаться вдоволь. А учиться, кстати, ему реально понравилось. Типа одно дело — это над книжками просто от нечего делать сидеть. А вот другое — это когда прям перспектива впереди забрезжила. Такая… хорошая перспектива… счастливая… Естественно, на фоне проебанной в кабинете директора биологии, очень горячего русского и напряженной физики английский ощущался особенно лайтово. Создавалось ощущение, что за время перерыва Юлия Васильевна все-таки успела еще раз заглянуть к мужу и получить благодарность за свои сырнички, потому что выглядела она максимально зацелованной и счастливой. Девчонки мечтательно вздыхали, Серафим, заразившись, тоже, и в итоге разговор как-то ненавязчиво зашел за любовь. К счастью Плаксы, на русском. Алгебру единогласно ненавидели все, кроме Федоса. Настроение было въебать — по традиции, когда Лали рядом решила ебучий логарифм, Андрей Андреевич, который явно позорил свое имя, ее ответ проигнорировал, зато когда за ней повторил Ефимов, сам нихуя не сделавший, аж пятерку ему вкатил. Несправедливость классическая, но стало немного полегче, когда на перемене Давид Игоревич пообещал им на следующем же уроке Федоса зачморить. Но вышка-пушка — это ОБЖ. Вот там въеб однозначный есть. Потому что все заканчивалось одинаково. — Зырьте, — заговорщическим шепотом начинает Русик, прежде чем громогласно объявить: — Васек, епта, — трудовика-ОБЖшника никто и никогда не звал по имени-отчеству, — а у меня бицуха больше вашей!.. ОБЖшник, рвущий на себе рубашку — это такой себе вариант закончить школьный день, но Серафим все равно ржал в голос, растекаясь на плече такой же смеющейся Лали. И ни один из них ведь не знал, сука, какая хуевая ульта ждала их дальше. *** Сразу после уроков за Лали и Артемом заехали обещанные манты — майор Тушенцов-старший просто отправил ближайшую свободную патрульную машину. В самом отделении их уже ждали родители. Отец Депо выглядел… Как типичный криминальный авторитет прошлого — до сих пор укладывал волосы зализанными назад в помощью геля, а в не до конца застегнутой рубашке виднелись старые блеклые тату. И вайб от него исходил… маргинальный прям такой. Не такой чудесный, как у песен Давида. Лали не нравилось. Впрочем, ее родителям — тоже. Они тоже любили атмосферу девяностых, как и дочь, но в том и дело… Что то была простая ностальгия. Они были рады, что ныне наступили совсем иные времена, назад не желали. Впрочем, как и не хотели сталкиваться с подобными личностями. И сейчас… Сегодняшняя ночевка у «Вики» оказалась под пиздец какой угрозой. Потому что, узнав у майора, где на самом деле дочь была а ночь на понедельник… Родители ее поняли, что Лали, оказывается, умеет врать. Спасло лишь то, что тогда им отзвонился Давид и сказал, что Лали остаток ночи занималась с ним подготовкой своего карнавала. Плюсом было лишь то, что родители у нее и сами были лояльными и хорошо помнили собственную молодость. Дочь оказалась прощена, но предупреждена, чтобы больше не врала. Лали поклялась, что этого не повторится… прекрасно заранее зная, что сегодня их ждёт дубль два. Но от Давида она не откажется. Ни в жизни. Когда с семейными вопросами было покончено, начался сам допрос. Артём, который до этого вел себя притихше и даже весьма дружелюбно, открыто сказал, что загнобил Глеба за «мужеложество», и его отец только погыгыкал. Отец Лали тоже подобного не одобрял, но даже ему стало противно с семейки Куликов. Лали рассказала, что Глеб ушел от них в очень расстроенных чувствах… И больше они его не видели. На что бы ни рассчитывал майор Сергей Валерьевич, возможного нападавшего никто не видел, и на том пришлось отпустить и школьников, и их занятых родителей. Первым уехал именно отец Артема, а потом впопыхах и Виктор и Ксения Лапины — они, как фактически мэр и его главная помощница, уже опаздывали на важную встречу и не успевали сами подкинуть дочь до дома. Этим должны были вновь заняться патрульные… Но так как отделение Тушенцова отвечало за весь округ, в которые входили и ближайшие деревни и села, они уже уехали на вызов довольно далеко отсюда. Майор перед подростками извинился, но и сам отлучиться не мог — пришлось идти пешком. Нехорошо. Лали-то как-то попасть к Давиду, а они с Артемом соседи… Придется идти вместе, а как будто Депо не стоит знать, куда она собирается. Глеб ведь предупреждал… некоторые вещи ему не доверять. Вряд ли парень, которого отшили, сохранит в секрете отношения отказавшей ему ученицы с их учителем. И Лали на панике не придумала ничего лучше, чем… Сначала зайти к Кулику, а уже потом, когда он будет дома, уйти к Деймуру. Не проследит же он за ней, верно? Из-за забора ни черта не увидит. И сейчас она… вынужденно пишет Давиду, что допрос ещё идет. Иначе он приедет забирать ее сам. А перед участком с полицейскими тоже не стоит светиться вместе. — Тем, слушай… — начинает Лапина, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Можно с тобой? Я бы хотела поговорить… кое о чем важном. В конце концов, она в ту ночь обещала ему, что когда-нибудь что-нибудь между ними да будет… А теперь знала точно, что по ее воле и осознанно — никогда. Но точки над и расставить надо. Лали воспитана так, чтобы быть… справедливой. Зайдет к нему, скажет, что между ними все кончено, извинится и пойдет к любимому мужчине всей жизни… и многих других в параллельных вселенных. — О важном? — беззаботно переспрашивает Кулик. — О важном всегда можно. Ты же знаешь, я для тебя всегда открыт. Его их маленький поход к ментам не смутил ничуть. Артему ведь не привыкать. Жизнь обязывала — он либо ждал батю, пока его допрашивали, либо сам божился, что его папочка самый лучший и ни в чем не виноват. Дети обычно боятся дяденек в форме — Артем не боялся нихуя. И сейчас… спокойный такой, на самом деле. Он ожидал, что это будет гораздо сложнее. — Мы не очень хорошо разошлись тогда, Лаль, — продолжает Артем максимально мягко. Мог бы ведь выбрать формулировку «расстались», которая так и лезла на язык после уроков ебучего Деймура, но он вполне осознанно выбрал совершенно другое слово, ведь… он еще уверен, что у них есть шанс. Она сама так сказала. — Типа… извини, пожалуйста. Я перебрал, признаю. Да и все это ебучее пидорство вокруг… Он ведь сегодня на физике готов был рявкнуть и на ебучего Серафима, что в жопу ему не всрались никакие подачки от ебучего пидораса. Скорее всего, для Артема это закончилось бы, в лучшем случае, сломанным ебалом, но ему было так брезгливо. Впрочем, в присутствии Лали он об этом даже не заикается. Артем всегда очень легко считывал, о чем рядом с ней лучше не говорить вообще. — Короче, извини, пожалуйста, — смеется он, неловко почесывая затылок. Прямо такой… хороший мальчик, искренне во всем раскаивающийся. — Мне не нравится, что ты меня игноришь, и я очень не хочу терять наше общение. Ну и… не только. Ты понимаешь. Так. Вот в этом и проблема. Та самая, о которой хотела поговорить Лали. И раз он решил сам… Возможно, стоило не давать ему надежду и поставить точку прямо сейчас. Но как тогда… Потом до Давида идти?.. Потому… — Пойдем, — выдавливает из себя улыбку она. — Все в порядке, правда. Отсюда до СНТ с ироничным названием «Райский сад» путь не самый близкий — отделение находилось в центральной части, где были, в основном, административные здания, а к их богатым домам надо было топать на окраину поселка. Но… Сейчас Лали не горела особым желанием разговаривать. Лишь писала Давиду, что скоро освободится, что очень ждёт возможности скорее снова оказаться вместе… Решила, что придет сюрпризом, да. И даже ещё не представляла, каким, блять. Чтобы прогулка до дома Куликов не выходила такой неловкой, Лапина все же пытается разговаривать. Вполуха слушает истории про то, как круто можно будет зажечь в выходные, ведь батя Артема сольется на них целиком, а погоду обещают отличную — испортится она лишь ближе к каникулам, переходя в настоящую осень. Это значит, что можно пользоваться уличным джакузи и все такое… Лали старательно кивает, уже зная — она больше на его тусовки не придет. Ее на той улице отныне интересует только один дом. И все же, когда они проходят мимо забора Давида, она невольно съеживается, чтобы точно из окон увидеть нельзя было. Видела же, что учитель ее приревновал, когда речь про допрос пошла, и… Блять, это было приятно. Знать, что Деймур ее настолько своей считает, что тянется к ней, делиться не желает, что так эмоционально реагирует на все, с ней связанное, вот прям так ярко, что даже скрыть не может… Но намеренно его выводить, как-то неприятно делать Лали ни в коем случае не хочет. Вот сейчас быстренько Артему «пока-пока» скажет, и тогда… Единственным препятствием останется их школьный статус. А там… потерпеть до выпускного… Это чтобы официально перед всеми открыться. А съехаться можно и того раньше — после ее восемнадцатилетия. Родители обязательно поймут, когда Давида получше узнают… И вновь она тонет в мыслях о нем настолько, что не слушает Депо вовсе. Они уже заходили в его дом в этот момент, и отрезвил ее лишь звук, с которым ключи открывали замок. — Да-да, — соглашается Лали так, словно слушала. С важным видом прям и глупой натянутой улыбочкой. А когда дверь закрывается уже за ее спиной… Она пока понятия не имела, насколько это страшно. И не заметила, как он зубами скрипнул, когда понял, что она, вероятно, очень давно и не слушает… Артам всегда разрешал в его доме не разуваться — мол, все равно через день приходит уборщица. И так Лали в своих, к счастью, кроссовочках и плетется за ним на просторную кухню. А платье-то, когда с Давидом была на большой перемене, ведь снова расстегнула… А сейчас облокачивается на кухонный островок локтями, рассеянно наблюдая, как он, повернувшись к ней спиной, привычно достает из мини-бара бутылку шампанского, из шкафчика — бокалы… Лали хотела возразить, сказать, что пить не хочет… Но ещё больше не хотела тратить время. Потому, пока он ищет штопор, вновь в телефон залипает, чтобы написать Давиду, что вообще-то, на самом деле, она придет уже минут через десять. И параллельно заговаривает: — Слушай, что я сказать хотела… Тем, нам было прикольно летом. Я не отрицаю. Вечеринки были веселые и все такое, но… Это все же немного не для меня. Я больше… не хочу. Я не собираюсь тебя игнорить. И общение не обрываю. Если я буду тебе зачем-то нужна, именно как друг, то вот для этого я открыта и готова. Но не для… чего-то большего. Ты ведь… Сам знаешь, что можешь получить любую другую девушку в школе, а у нас все равно все несерьезно было. И ты… прости, если что… И ведь специально выбирает формулировку про лето. Для нее с наступлением сентября все кардинально изменилось… когда Давида увидела. Наступает тишина. Артем все так же продолжает улыбаться, но улыбка эта — совершенно механическая. Вот и оно, блять. То, что поднимало в нем волну жгучего гнева каждый раз, когда Лали даже мельком заговаривала про то, что вечность они вместе тусить не будут. Несерьезно для нее было, блять? А для него все было серьезнее некуда. И будет. Артем не отдаст ее какому-то приезжему пидорасу, который возомнил, что может забрать себе все лучшее. Нихуя. Батя всегда учил его, что своего надо добиваться, и если потребуется, то силой. Артем был слабым, объективно. Но ради нее… за нее… он готов был грызться зубами. Он ее не отдаст, блять. Никому. Но Артем до последнего не хотел… вот так. Призрак долго смеялся, когда он заказывал бутират. Заботливо подсказывал, как рассчитать дозировку по росту-весу, но Кулик не ебал о параметрах Лали ничего, кроме того, что размер груди у нее четыре с половиной. И ведь верил еще, что не понадобится. Верил, что… все получится. Просто перестраховаться хотел. Но сила всегда решала все, да? Деймур возомнил себя всесильным, но Кулик сейчас докажет, что он сильнее. А сильнейший… получает все. В том числе и девушку. К моменту, когда она сказала это, Артем уже повернулся. И теперь он ужасно неловко, болезненно улыбается, протягивая несчастное: — Тогда… за расставание?.. Нихуя. В момент, когда Лали тянется к бокалу, Артем неожиданно разжимает пальцы. Тонкое стекло рассыпается на мелкие осколки, шампанское пузырится на полу, пока Кулик благородно отодвигает Лапину в сторону, суетясь: — Ща, подожди! Иди в гостиную, я ща принесу новый… И она ведь уходит. Доверяет. И не догадывается даже, что в этот момент Артем, наливая новый бокал, достанет и ободранный пузырек от перекиси. Он никогда не был силен даже в примерных подсчетах, поэтому плеснул… просто немного, исходя из того, что Лали худенькая. Но смазать должно. С шампанским же. И тогда он присоединяется к ней в гостиной. Вид — несчастный, убитый… И Лали не видит адского пламени, стремительно разгорающегося в его глазах. — За расставание, — повторяет Кулик. — Мне жаль, что я обосрался. Не хочу никакую другую девушку. Но если это то, что действительно сделает тебя счастливой, то я… Лапиной чмонно. Она реально не ожидала, что он мог воспринимать все… серьезно. Они же ничего не обговаривали. Никаких предложений встречаться ни с одной из сторон не поступало. Они просто как-то случайно засосались на одной из летних вечеринок… Потом Глеб ее предупреждал, да. Возможно, об этом Голубин и говорил? Он же Артема знал куда лучше. Может, он догадывался, что Кулик… что, влюбится что ли?.. Они не проводили время… ну, как парочка. Не ходили на свидания. Он не дарил Лали цветов. Для нее это никогда не было отношениями. Она сосалась-то с ним лишь пьяной. Трезвой — ни разу. Но ведь она понятия не имела… Вдруг он воспринимал все это время все иначе? Просто для него отношения могли выглядеть именно так… И только поэтому она не ушла прям сейчас, а согласилась выпить. Она видела, что Давид успел ей ответить, что он очень ее ждёт, крайне поражённый тем, что она оказалась рядом так скоро. Он-то думал, что она ещё в отделении, когда на деле… загоняла себя в ловушку. — За расставание… — робко отвечает она, силясь выдавить подобие улыбки. Если для него это именно оно, она спорить не станет. Лали делает глоток. На самом деле, шампанское она ненавидит — оно всегда такое горькое, прям вяжет… Она вообще не сильно жаловала большую часть газированных напитков, но с игристым было больше неприятностей. В голову ударяло быстро. И именно поэтому… Лапина выпивает его залпом. Несколько больших глотков, и она, морщась, со звоном ставит опустевший бокал на стеклянный столик. — Я, пожалуй, пойду… Горечь алкоголя и газы скрывают собой привкус… добавки. — Ты извини, пожалуйста, ещё раз… — а за счет смеси спирта и наркотика сознание туманится быстрее… — Я не хотела… делать тебе… больно… И пытается подняться на ноги, да вот только… они совсем не держат. Лали ловит, пожалуй, самый смачный вертолет в своей жизни, тут же неуклюже плюхаясь обратно на диван, когда колени подкашиваются. Комната вокруг делает смачный кульбит, и вы кажется, что она Зендея в первом эпизоде «Эйфории» — вот та сцена, когда коридор на вечеринке вертелся, и она ходила то по полу, то по стенам, то по потолку… — Мне… мне что-то… нехо… нехорошо… Тело бросает в жар. Лали чувствует, как кожа покрывается холодной испариной. Сердце в стрессовой ситуации должно бы колотиться быстрее, но сейчас ей кажется, что оно ухает слишком медленно — словно еле кровь качает. Ее подташнивает. Тело не слушается, руки еле поднимаются, а сознание уплывает… Лали так старается ухватить его, вернуть назад, но даже не понимает, что в реальности просто тоненько панически мычит — язык не слушается. Зрение тоже подводит. Мир вокруг пульсирует расфокусом, то ловя его, то нет… если бы можно было физически почувствовать, как расширяются зрачки, Лали бы уже это смогла сделать. Ногами шевелить не выходит вообще. Мир сужается до размеров собственной паники, учащенного дыхания и… Ей так хочется спать… И тогда до нее доходит. — Ты чт… ты ч-что… чт… сд… слела… л… Пока она ещё может… пока ещё помнит, пока реальность угасла лишь до пяти процентов… она же должна… Последний рывок, да?.. Лали обмякает на этом чертовом диване. Сползает по спинке, плюхаясь на бок. Юбка задирается, но сейчас важнее то, что она упала прямо рядом со своей сумочкой. Рука ползет к ней медленно-медленно, но и это хорошо — со стороны эти движения заметить просто невозможно. А когда она нащупывает телефон… Вспышка экрана бьет по глазам, но с такого ракурса светлым днем Артём этого не видит. Храни Господь новые телефоны за функцию распознания лица. Написать Лали ничего не может — ей реальных усилий стоит хотя бы открыть контакты. И там она тыкает на тот, что успела добавить в избранное — «Давид Игоревич Будущий Муж» с розовым сердечком. Идет вызов. Но когда на экране начинают отсчитываться секунды, означавшие то, что на той стороне на звонок ответили… Лали чувствует, как по ее бедру прямо под юбку скользит чужая рука, а вторая стискивает грудь… И теперь она снова беспомощно протестующе то ли мычит, то ли пищит. У уголка приоткрытых губ скапливается слюна, которую в овощном состоянии даже не получается стереть, и все это ощущается так мерзко, грязно, больно… Пусть он заговорит. Пусть он просто с ней заговорит, и тогда его голос услышит Давид… он поймёт, где она… с кем она… и он… придет… — Прости, прости… — липко шепчет Артем, пока с влажным причмокиванием зацеловывает ее шею. — Я просто… не могу по-другому… Я тебя ему не отдам, слышишь? Я тебя не отдам… Он ведь на нее больше даже не посмотрит, если Артему удастся исполнить то, что он затеял. А у него получится. Лали сейчас такая мягкая, такая податливая, делай с ней все, что захочешь. Он и сделает. Он возьмет то, что принадлежало ему с самого начала, еще до того, как Деймур вообще объявился в Южном Порте. Для Артема это ведь показательно. Лали так старательно берегла свою целку, а теперь он ее заберет. И тогда в глазах девчонки, мечтающей о той самом принце, Кулик автоматом и станет тем самым, да? Она ведь к утру ничего и не вспомнит, так Призрак сказал. А тогда Артем может преподнести любую версию… сама пришла, сама захотела, в любви призналась, он был в шоке, но как он мог отказать… В его голове план звучал идеально. И сейчас Кулик дуреет от того, что может наконец касаться Лапиной так, как хотел с самого начала, вдавливая ее в диван. Пальцы пляшут рядом с кромкой белья, а он просто… от самого факта поцелуев обкончаться готов. Вот сейчас, да. Сейчас все именно так, как должно было быть. Сейчас все хорошо. Правильно. Вот сейчас… Он даже не догадывается, с каким треском на той стороне Давид Игоревич сейчас сжал айфон, уже вылетая из дома. — Ты меня вынудила, понимаешь? — вкрадчиво продолжает Артем. Он прекрасно понимает, что сейчас Лали — полностью в его власти, но все равно… не осознает в полной мере. Это простреливает вспышкой, и у него глаза горят, когда Кулик тянет язычок молнии платья вниз, открывая больше белой кожи. И сиськи-то, блять, аж выпрыгивают, как будто призывая, чтобы он коснулся их уже без лифчика. — Я видел эту ссаную фотку! Видел! Ему, блять, фотки, а мне? Это я был рядом, это я тебя знаю, а он… И он действительно лезет пальцами под черную чашку. Первый раз Кулик трахнул девчонку еще классе в восьмом. Это была какая-то из дочерей друзей отца, и он зажал ее в углу. Тогда ничего не понял толком, но батя впервые в жизни его хвалил. Даже сказал «мой пацан», а это было высшим проявлением отцовской любви для Артема, который ее никогда не видел. С того момента он и потонул в алкоголе, наркотиках, вписках и беспорядочном сексе с теми, чьих лиц он даже не помнил, а хотел ведь всегда только одну. И сейчас Артем дуреет, когда касается ее соска. От случайного прикосновения он встает, и от этого Кулик теряет голову окончательно. Он начинает торопиться — молнию еще ниже тянет, чтобы избавиться от платья, потому что уже хочется. Он не ебал, остались ли у него гандоны, но… Артем все равно не успевает. От бешеной долбежки в дверь он отрывается от столь желанного тела, не понимая. И только тогда Кулик осознает, что все это время Лали лежала лицом рядом со своей блядской сумкой. Только сейчас он видит, что в ней светится айфон. Перед глазами — красная пелена, и Кулик рычит от бессилия, замахиваясь. Он хотел… оставить на ней хоть что-то… Чтобы помнила. Чтобы Артем Кулик не остался в ее жизни пустым местом, которое можно просто стереть. Избавиться, как делают, если собачка или кошечка притащила ненужный приплод. Выбитая дверь с грохотом летит до самой лестницы. Артем успевает только соскочить с бессвязно мычащей что-то Лали, но не успевает и увернуться — тяжелый кулак учителя впечатывается в его лицо, и мир тонет во вспышке боли, но Артем все равно слышит, с каким влажным хрустом сломался его нос. Он падает. Но и там его настигает новый удар — тяжелый ботинок прилетает по нижней челюсти, а потом еще и в живот. Теперь уже Кулик бессвязно мычит, пытаясь подняться, но его слабые попытки огрызнуться тонут в низком рыке Давида Игоревича: — Убью. Тебе не жить, мелкий пидорас, понял? Еще один удар заставляет Кулика отключиться. И Давид бы, возможно, его добил. Правда. Но сейчас мелкая шваль отходит на второй план, ведь он видит… Почти раздетую им Лали, глаза которой начинают закрываться. Нельзя давать ей спать. — Лаль, Лаль, посмотри на меня, посмотри! — с очевидной паникой в голосе, но очень громко зовет ее Давид. Он присаживается на корточки, тормошит ее сильно, просто чтобы глаза открыла. Чтобы держалась. Если это блядский бутират… — Лаль, я с тобой, слышишь? Смотри на меня, слушай мой голос, Лаль! Но времени у него не так много. И сейчас самое важное — это трясущимися от ужаса руками поднять Лали и бегом, блять, сорваться к себе домой. Ему нужно было… нужно было вывести ебучий бутират… иначе… Этот еблан ведь вряд ли рассчитывал дозу. А если… Блять!.. Но только за его голос она ведь цепляется. Только он ещё удерживает ее не в реальности даже, а именно что на периферии между блаженным ускользанием в никуда и почти тщетными попытками держаться. Ему действительно нельзя давать ей спать. У Лали страшно кружится голова, она пока ещё понимает, что от движений ее тошнит, но пока не выворачивает, ее тянет в сон… Но она все равно пытается поднять руки, чтобы привычно оплести ими шею Давида, но… их не получается даже поднять. Смогла оторвать от тела буквально на пару сантиметров, но после этого они бессильно обмякли. Но все же будет хорошо, да?.. Лали слышит его голос, Лали чувствует его запах… Если рядом он, то все будет в порядке, иначе просто быть и не может. Не может… Ему нельзя ее даже класть — она отрубиться мгновенно. Нужно держать в вертикальном положении, нужно хлопать по щекам, ее нужно… под воду в идеале. Чтобы никак не могла отключиться. Ее нужно заставить хоть немного потошнить. Ее нужно обкормить активированным углем и любыми другими адсорбирующими средствами. Нужно… Привести в чувства. И Лали действительно немного приходит в себя, когда на нее льется еле теплая вода — в идеале нужно прям ледяная, чтобы взбодрить, но очевидно, что Давид не смог окатить ее холодной. В таком ослабленном состоянии это могло быть опасно для слишком медленно бьющегося сердца и просто было бы неприятно. Лали и не понимает, что ее платье он снял с нее на ходу, как и кроссовки, и теперь под струями она сидела в ванне в одном белье. Зато… Лапина резко распахивает глаза и даже умудряется от испуга схватить его за руку. Мир вокруг все еще плывет. Кажется, что белый кафель на стенах расходится черными трещинами, из которых лезут щупальца какого-нибудь Кракена. Реальность пульсирует. Язык почти онемел, даже им шевелить почти не представлялось возможным, тело такое тяжелое, а ее хватка на его руке такая слабая… И все равно Лали, видя перед собой его бледное испуганное лицо, слыша его голос, хотя создавалось ощущение, будто бы Деймур говорит больше сам с собой, чем с ней, она просто… Он ее спас. Он смог. Он успел. Лали не сомневалась в том, что Давид — буквально ее супергерой. — Дав… Давид… я… я те. бя… люб… лю… Ощущения физически поганые донельзя. И на мгновение в разуме, как с самого дна из-под толщи воды, все же всплывает мысль о том, что она… и умереть может. И тогда Лали бы действительно хотела, чтобы ее последние слова звучали именно так. Потому что в моменте, признавшись, она… Вновь заваливается на бок почти без чувств… — Нет, блять, Лаль, нет! Первое правило бабули — всегда держи дома активированный уголь. Вот тот самый, советский, в бумажном пакетике. Это правило, вдолбленное ему в голову чуть ли не с рождения, не понимал еще маленький Давид, но оно много раз спасало жизнь уже взрослому Давиду. И не всегда даже его собственную. Педагогические девы тусят на вписках хлеще всех, и ебучий активированный уголь так много раз спасал его одногруппниц… Но сейчас — рано. Он на панике, блять. Он просто в ужасе, но Давид цепляется за четкие правила, по ощущениям, отпечатавшиеся у него на подкорке за время студенческой жизни. Нет. Нет. Все не закончится так! Он снова тормошит Лали, по щекам бьет, но Давид не может сделать этого достаточно сильно, и потому эффекта никакого не получается. Веки Лали трепещут, но все меньше и меньше, и тогда… Он перехватывает ее руку и… сжимает зубы на тоненьком запястье. Возможно, даже останется след, но вспышка боли все равно пробивается сквозь затуманенное сознание, заставляя Лали открыть глаза. — Не спи! — Деймур сам не понимает, что опять орет. — Лаль, говори со мной, пожалуйста, я… Вода. Ему нужна вода. Много воды. И вот тут вселенная, сам Хаос ему благоволит — в ванной был стакан. Утром с водой была какая-то херня, и пришлось чистить зубы, наливая себе из чайника. Лали мычит, даже как будто бы на него ругается, когда Давид впихивает в нее стакан с теплой водой. Специально теплой, чтобы было более мерзко. Все вокруг мокрое, и ее укладка висит сосульками, но Давид все равно насильно пихает в нее стакан за стаканом, стакан за стаканом… Если спасаться только одной водой, надо влить в нее около четырех-пяти литров, а это долго. У него нет столько времени, и тогда… Бодрит он ее и тем, что лезет двумя пальцами в рот. Давид специально пихает их глубже, давит на корень языка, чтобы в последний момент успеть подставить ведро. Лали выворачивает, и в воздухе разливается горечь и блядская кислота шампанского с чем-то химическим… Чем-то, блять. Знает он прекрасно, чем! Вода. Снова вода. Еще больше воды. Пальцы в рот. Рвота. Еще вода. Снова пальцы. Снова рвота. Это превращается в один сплошной поток, но в нем есть последовательность, и это удерживает Давида в реальности, позволяя не уйти в откровенный ужас. И вот тогда… Не выключаться. Не дать ей выключиться любыми способами. — Лаль, слышишь? — зовет Давид снова, и когда она поднимает на него мутный взгляд, опять почти кричит: — Лаль, я тебя сильнее люблю! Возможно, это отрезвляет ее даже сильнее саднящего на запястье укуса и того факта, что ее на протяжении минимум двадцати минут нещадно выворачивало. После того, как смогла проблеваться, Лапина действительно чувствует себя полегче, и это становится так очевидно, когда она в моменте аж брыкаться пытается, чтобы поймать его лицо в свои пиздец дрожащие бледные ладони. Кончики пальцев покалывало, и они как будто даже немного посинели… Но она хотя бы смогла поднять руки. — Нет-нет… — протестует она совсем слабо, но прям видно, насколько из себя саму возможность разговаривать давит. — Это я тебя… сильнее… Это я… Но тут же приходится снова отвлечься на ведро — в последний раз ее тошнит уже саму, без помощи Давида. Даже ведро блядское сама держит, а потом маячит ему, чтобы убрал его подальше — запах мерзкий, что пиздец. То ли горечь, то ли кислятина… И во рту тоже гадко. Лали сама тянется под поток воды, чтобы его хотя бы прополоскать, но Давид, когда избавился от рвотных масс, сам мгновенно снимает и передает ей лейку душа. У нее в сумочке и зубная щетка лежала, и Лали мычанием буквально умоляет ей ее дать, потому что… Вот когда уже почти остервенело чистит зубы его мятной пастой, сплевывая пену в слив, начинает канючить: — Боже… пошто ты видел… Как меня тошнит… И сам же, блять, ей пальцы в рот пихал. У нее провалы в памяти. Она не помнит ни черта с того момента, как ее только начало смазывать дома у Депо. Помнит само осознание, что ей что-то подмешали, а дальше… Вот она уже очухивается в ванне и говорит о любви. В последний раз прополоскав рот, Лали пуляет щетку в раковину, попадая неожиданно метко, и вся трясется, когда к Давиду обе руки тянет: — Хол… холодно… очень… холодно… Аж зуб на зуб не попадает. С одной стороны — это хорошо, организм начинал функционировать и осознавать, что на него льется прохладная вода, а из-за открытой двери ванной просачивается сквозняк… Ей бы в идеале избавиться от мокрого белья, переодеться в сухое, а потом в объятия Давида и одеяло… Не так, конечно, она бы хотела перед ним раздеться вживую, но… Какая-нибудь его большая футболка сейчас стала бы спасением. Как и он сам. Он ведь ей… реально в любви в ответ признался… да ещё в какой формулировке… — И я все равно люблю сильнее… — и потому у нее даже получается выдавить робкую улыбку. Укус на запястье будет, блять, хранить, как сокровище. Он саднит, и точно останется бледный шрамик… Как у Беллы в Сумерках, ага. — Спорить она со мной будет еще, блять, — ворчит Давид. В полотенце ее большое, пушистое, розовое заворачивает — специально ведь купил перед сегодняшней ночевкой. Знал бы, блять, как все в итоге произойдет… — Я сейчас включу тирана и скажу, что я сильнее. Я тебе отвечаю, я сильнее!.. Тогда он ее на руки поднимает, направляясь в свою спальню. К себе прижимает, пытаясь еще и своим теплом согреть, а у самого, блять, сердце все еще в груди долбит, как сумасшедшее. И от того, что они только что обменялись взаимными признаниями, и от того, что он только что… Мог ее потерять. Это не укладывается в голове. Он ведь буквально только что ее обрел, а теперь… мог потерять. В моменте ведь так и подумал — когда Лали о любви сказала и на бок повалилась. И ужас, испытанный в этот момент, еще надолго отпечатается в сознании, пробуждая паранойю до запредельных масштабов. Давид ведь правда повышенный тревожник. И он теперь уверен, что ее от себя вообще не отпустит. Станет страшным тираном, будет каждый шаг контролировать, и… И добьется, как минимум, отчисления Кулика из класса. Это, блять, неоспоримо. И потом, когда Кулик уже не будет считаться его учеником… Он аккуратно усаживает Лали на кровать, на ходу хватая одну из своих футболок. Снимая с нее полотенце, Деймур все равно сначала вытирает мокрые волосы, растирает кожу, чтобы согреть, а потом… На мгновение замирает, смотря на этот красивый лифчик, которым она красовалась перед ним еще утром, и… пересаживается немного в сторону, чтобы сидеть у Лали за спиной. Только тогда он щелкает застежкой, крючками от импровизированного чокера и аккуратно тянет его вниз… Не смотря. Он очень хотел, но комфорт Лали ценил гораздо больше. У них еще будет все время мира, но сейчас… когда ее только что касался этот ублюдок… Нет. Нет. Давид ласково касается крыльев лопаток, в плечо целует, когда надевает на нее одну из своих безразмерных черных футболок. Скользит руками ниже, останавливаясь на бедрах, и… — Я могу дать что-нибудь из своих шортов, если тебе будет неловко, — еще более неловко предлагает Давид. Ему хочется… все тепло мира отдать сейчас. Чтобы ей спокойно было, хорошо, но при этом… Его все еще так глупо будоражит факт того, что это будет их первая совместная ночевка… — И еще сейчас принесу уголь. Надо выпить побольше. А потом я замотаю тебя в одеяло, обниму, и… Вот у него теперь наступает отходняк. И сейчас Давиду не менее важно просто… рядом быть. С ней. Самой любимой, драгоценной, важной… Живой. — Есть мнение, что тебе сейчас куда более неловко, чем мне, — чуть надреснуто и хрипловато, словно долго кашляла или голос сорвала, смеется Лали, вдруг заваливаясь спиной ему на грудь. Кладет все еще кружащуюся и абсолютно ватную голову ему на плечо, чтобы прижаться губами к его линии челюсти. Слава богу, зубы почистила и теперь целовать может. — Я ни черта не помню практически. А ещё в таком положении ей куда легче приподняться, чтобы снять последний элемент белья. Сначала она пытается сделать это сама, но Давид, явно спохватившись за ее общую слабость и явное головокружение, помогает. Теперь вся эта красота с ленточками просто валяется мокрой на полу… Но, к счастью, Деймур ей выдал одну из своих самых больших футболок, в которой точно и сам-то тонул, а Лали — тем более. Все самое важное она прикрывала. — Я ненавижу пить сраный уголь, — продолжает сипеть она, вновь по нему растекаясь. — Но из твоих рук приняла бы даже яд. Ну, я имею в виду, что даже зная, что это такое, а то вот у Депо дома я не знала. Прости… плохая шутка. Мозг ещё в порядок не пришел. Чувствует же, что на отходняке Давида аж трясет. Ей-то повезло — она действительно ничего… прям такого не помнит, а вот он… И потому… ее вдруг прорывает: — Прости, пожалуйста, я не знала, как от него отделаться, чтобы пойти к тебе, вы же соседи… Ну я решила совместить приятное с полезным — прямо сказать ему, что между нами с ним никогда ничего не будет, а он давай из себя строить хорошего парня, мол, выпьем за расставание… Так актерствовал, что я аж поверила, пожалела, на один бокал согласилась, а потом сразу к тебе собиралась, и короче… Прости, я у тебя дура такая. Думала, что людей все же как-то читаю, а на деле… Какой из меня мент, а? Если люди становятся ко мне хоть сколько-нибудь близки, я сразу им безоговорочно верю… И я… Да, сейчас она испытывала явно меньший стресс, чем Давид, и из-за провала в памяти, и из-за слабости в теле, приводящей к затуманенности разума, но… Если он так сильно испугался, то… что там вообще было?.. Что он… видел?.. — Я… — пытается дальше говорить Лапина, но горло как тисками железными сжимает. — Он же… Что он со мной делал?.. Ты… видел?.. Блять… Давид, прости… прости, пожалуйста, я же… у меня никогда ничего раньше… Никогда у нее ничего ни с кем не было. Она же не говорила ему ещё прямо, что девственница, а мало ли, что сам Деймур мог думать, зная, что она постоянно пьет на вечеринках в соседнем доме. Пила, блять. И если Кулик ее хоть пальцем тронул… Это же… это катастрофа… Давид сказал, что любит ее. Даже заупорствовал, когда она начала спорить. Но… А если теперь у него у самого какой-то блок на нее будет? А если… Неприятно же, наверное, думать, что… твою девушку… Она же… да, ничего не помнит. Пила шампанское она одетой. Потом — темнота, и следом она уже в белье в ванне. — Ладно, возможно, теперь мне… более… неловко… — и Лали даже, блять, шутить пытается, хотя на деле вот сейчас от страха аж легкие свело… На самом деле, Давид ничего не видел. Он уверен, что к счастью. К моменту, когда он ворвался, выбивая дверь — и сам, блять, так до сих пор и не понял, как это сделал, — Кулик с нее уже даже… слез. Но полностью расстегнутая молния платья и задранная юбка говорили ему даже слишком многое. Слишком болезненно-живое воображение быстро справилось с задачей представить, что именно он с ней делал. И что собирался сделать до того, как ворвался Давид. И что мог бы сделать, если бы каким-то чудом Лали не смогла его набрать. «Давид Игоревич Будущий Муж». Он помнил, да. Чекал ведь гетконтакт как-то раз. И у него не возникло сомнений, кто именно подписал его так, потому что… Давид ведь правда очень хотел, чтобы однажды она носила его фамилию. — Лаль, посмотри на меня. — Деймур ловит ее лицо в свои ладони, чтобы не могла взгляд от него отвести. Он ласково-ласково гладит большими пальцами ее скулы, стараясь говорить медленнее, чтобы помочь выравнять дыхание: — Он ничего не сделал. В этом я уверен. Лох педальный, блять. Писька отросла, чтобы возомнить себя мамкиным трахарем с бутиратом, а мозгов все еще кот наплакал. Но вот тут Давид даже счастлив, что Кулик оказался настолько безмозглым. — Но это не отменяет того, что ему пизда. Сейчас — однозначная. От меня. Просто даже за саму мысль о том, что он имеет право тебя трогать. Я его, блять… — Он даже не договаривает. Однозначно, подробности кровавой расправы — это не то, что хотела бы услышать девушка, которую только что пытались изнасиловать. — Но это ничего не меняет между нами, понимаешь? В этот момент Давид все-таки не удерживается от того, чтобы не начать ее целовать. Сначала — в лоб, потом в нос, а в последнюю очередь опускается к губам. И только потом продолжает: — Кроме того, что я намерен официально, как твой парень, включить режим тирана. Никаких тусовок без меня, особенно если там может появиться… этот. И я буду ужасно жестоко требовать отписываться буквально каждую секунду. И никаких Вик. И, возможно, я включу страшную гиперопеку. И… Он зависает, прижавшись губами к уголку ее губ. И тогда заканчивает: — Все хорошо. Я тебя очень сильно люблю. Но ты даже не представляешь, как я… испугался, что сейчас тебя потеряю… Лали же… прям расслабляется моментально. Ощущение губ Давида, его объятий, его ласкового и действительно такого напуганного тона… Это неправильно — улыбаться, когда произошло такое, но… Она это делает. Жмется к нему в ответ, выгибаясь так, чтобы мочь поцеловать в ответ и нежно-нежно погладить его шею. — Прости, — вновь тихо смеется она. — Просто снова вспомнила, что сказала, что люблю тебя. И ты сказал мне это в ответ. И даже очень мило спорил. Такой весь перепуганный и хорошенький… Давид же действительно… невероятный просто. Он — лучшее, что могло вообще случиться с ее жизнью когда-либо. Он — контра всех ее страхов и ментальных проблем. Ведь до его появления… Лали себя не ценила вообще. Была искренне уверена, что все ее романтичные мечты — розовые сопли, которые никому неинтересны. Что ее никогда не полюбят так, как она хочет. Жаждет буквально. И даже вот когда они уже общались, растили огонечек в тик-токе… Лали была уверена, что он — недосягаемая звезда в ночном небе, на которую ей суждено лишь щуриться из подвала Депо. А теперь… Он говорит, что любит ее. Он за нее буквально… так бьется… он… — Включай тирана, — мурлычет Лапина, теперь сладко целуя уже его в уголок губ. — Включай самого пиздецового тирана на свете, потому с твоей стороны это пиздец как горячо. Тираньте меня полностью, Давид Игоревич… Прям с силой, с чувством… Ты же мой парень, будущий муж и все такое… Прям… такой… самый-самый лучший, вот какой… И вновь смеется, по-кошачьи о него потираясь. В какой-нибудь вселенной она точно должна быть какой-нибудь веркошкой, разумеется, если Давид тоже будет котом, чтобы мочь урчать в такие моменты… — И самый-самый любимый, — заканчивает Лали, окончательно тая в его руках. — Тащи свой уголь. Только я его только с твои рук приму, просто чтоб ты знал. Раз твои пальцы уже в моей глотке побывали, а могли бы не пальцы… Бля, все, прости пожалуйста!.. Он весь такой бледный, чуть ли не в испарине от стресса, а ее аж за хохот до боли в животе пробивает. Это тоже от нервов, да?.. *** Вечер был пиздец каким активным. Вдохновившись собственным перформансом на физике, Серафим, даже благородно слившись от только что испеченных нереальных пирожков с яблоком, по приходу домой объявил, что они с Андрюшей пиздуют делать уроки вотпрямща. Ему надо было. Потому что в армию — не хотелось, в дурку — не хотелось, а вот это вот счастливое будущее, которое сейчас казалось гораздо менее абстрактным, чем раньше — очень хотелось, а для этого надо было учиться. И он даже… старается. В электронном дневнике красовалась первая в жизни чистая пятерка по физике, а в голове извилины мучительно скрипели, сбрасывая с себя многолетнюю пыль. И хотя все механизмы проржавели и тормозили, они все-таки работали, и Серафим даже сам осилил чертеж по ебучей геометрии! Прям карандашом, по линеечке, аккуратно… Он довольничал страшно, это да. И хотя спустя час неотрывной работы мозги все-таки вскипели и понадобился доппинг в виде поцелуйчиков, Серафим собой гордился. Рано было радоваться, когда ты полноценно учился всего день, но в его картине мира это уже был просто громадный шаг. — Пиздец какие мы молодцы, — не без мечтательности объявляет Плакса в итоге, откинувшись на Андрюшу, когда ебучие уроки были сделаны. Даже конспект по истории сам написал! — Бля, я предлагаю спиздить те прекрасные пирожки и че-нить посмотреть. Я ж тебе обещал… Он не успевает договорить про «Крик». С первого этажа раздается визг. Серафим скачет быстрее, пока перепуганный Андрюша путается в собственных длиннющих ногах. Но когда оба оказываются на первом этаже, нихуя не понимают они тоже вместе. Надежда Сергеевна с рыданиями убежала на кухню, и к ней бросился сын. Серафим завис, тупо смотря на открытую дверь. Коробка. На пороге. Обычная, картонная… А под ней — липкое красное пятно. И сверху — записочка, скотчем примотанная. В лучших традициях любого ужастика, буквы на ней были вырезаны из разных… да хуй знает, что это. «Все звезды» какие-нибудь, судя по цветастому шрифту. И все это складывалось в ироничное… «Серафиму». Вместо точки лежало маленькое сердечко. Птичье — Серафим знал. Настоящее, блять. Он даже знал, чье именно. У коробки насквозь промокшее дно, липкое и уже дурно пахнущее. Но Серафим не брезгливый. Отчаяние и тупой ужас заставляют непослушными пальцами картон буквально рвать, чтобы в итоге… У него губы дрожат, блять. Внутри — труп ворона. Тушка развороченная, буквально вывернутая. Создавалось ощущение, что сердце из нее вырезал какой-нибудь мясник. Плакса видит тонкие белые косточки, кишочки, желудок… И под уродливым углом уложенные сломанные крылья. Он не сам умер. Его растерзали, а потом положили вот так, в насмешку, и… Такого же ворона на своей руке Серафим берег, считая его… отражением себя, что ли. Он был уверен, что в какой-нибудь другой жизни обязательно родился бы птицей, и это был бы именно ворон. Чтобы быть непонятым широкой общественностью, потому что смерть несешь, и открываться только для избранных. И сейчас… Несчастный сторожевой пес аж уши прижимает, когда Серафим пролетает мимо с блядской коробкой. Он вылетает за территорию дома, до ближайших мусорных контейнеров, не думая о том, что, по-хорошему, этот хуевый подарочек надо было бы показать бате Русика. Просто… выбрасывает, зависает перед контейнерами, и… Кажется, что у самого руки в крови. С порога летит и перепачканный кровью розовый входной коврик с глупеньким «Добро пожаловать!». А кровью все равно пасет, и Серафим… прям, блять, с ужасом дверь захлопывает. На все замки. С липким, мерзким, брезгливым ужасом, потому что тупой звонок — это хуйня по сравнению с вот этим… А дома еще страшнее. Дома теть Надя рыдает навзрыд, пока ничего не понимающий Андрюша судорожно пытался накапать ей корвалола. У Серафима у самого губы трясутся, но он все равно медленно-медленно на кухню идет, собираясь… черт… а что он, блять, собирался?.. Птичка-то мертвая. Нестрашно ведь. Но смысл, который в это был вложен лично для него… прям долбит. И Серафим так и замирает на пороге, глупо прося: — Теть Надь… я… простите, я… Она поднимает на него глаза и воет еще громче. Тоненько-тоненько так, беззащитно совсем. И тогда Серафим… слышит: — В-во что… ты… во что… Ему даже не нужно дослушивать. Он и так знает, что скажет по-настоящему любящая замечательная мать — она будет переживать за то, во что он впутал ее единственного любимого сына. И в моменте Серафим приступ тошноты чувствует… Даже не от развороченной птички. От себя. — Простите, пожалуйста, — шелестит Серафим совсем тихо, прежде чем, отшатнувшись, броситься обратно на второй этаж… чтобы… А что, блять, делать собрался? Домой?. — Нет!!! — вдруг аж панически вскрикивает Андрей, прекрасно эту мысль считав и рванув следом. Он, со своими-то длиннющими ногами, умудряется поймать Серафима ещё до того, как он врывается в их общую комнату. Вцепляется в его плечо мертвой хваткой и даже не осознает, что сдавливает его до синяков. Внутрь затаскивает сам, но даже не закрывает дверь, когда буквально молит: — Нет-нет-нет, Сим, пожалуйста, не надо никуда уходить, оставайся здесь, пожалуйста, я тебя очень прошу… Они прожили вместе всего каких-то два дня и две ночи. А как же… Как же днями-ночами? Речь же явно не шла про всего две!.. Андрей этого не хотел. Ему насрать с высокой колокольни было на кровавый подарок — в обычное время не просто бы испугался, а прям так… смачно с подливой обосрался. Шутки про «покакать» всегда были его отдушиной. Виола эту его фичу ненавидела. А Серафим ржал как не в себя каждый раз и даже мемы кидал, вот те, которые с грустными котятами и просьбами какать быстрее, если Андрей слишком надолго задерживался в туалете. А кто… кто теперь будет так делать?.. Его натуральным ужасом пробирает не от коробки окровавленной… и даже не от маминых слез. А именно вот… От этого тона Серафима. От мысли о том, что он мог решить… что он здесь не нужен. Что уйти должен… что… — Сим, я тебя никуда не пущу! С тобой, блять, уйду, из дома сбегу, что угодно, но только не… Не бросай меня. — Ты че… — рассеянно шепчет Серафим, глазами так хлопая, как будто объебаться успел чем-то. — Дурак, куда собрался?.. Я-то на улице уже ночевал, а ты куда, заболеешь еще… Вот когда пубертат только начался, пару раз реально приходилось. Когда было прям совсем нехорошо, а посреди ночи податься было не к кому. Вот тебе парк, вот тебе лавка, все, сладких снов, епта. В одну из таких ночей к нему ворон и притулился. Просто уснул рядом, чуть ли не под боком, а утром каркнул что-то со смыслом и улетел. Вроде, Серафим тогда и решил, что это знак. А сейчас… пиздец. Ворон в коробке-то большой был достаточно. Но под лезвием ножа все одинаково хрупкие. И эта распотрошенная тушка ощущается примерно как… — Там ворон был, — выдыхает Плакса сбивчиво и инстинктивно опять вырваться пытается, но Федорович держит неожиданно крепко. — Ворон, блять, Андрюш! А сверху записка, что это мне… и сердце птичье, блять! «Серафиму» — с сердечком, нахуй! Ворон! И мне поебать, блять, если бы мне это в рюкзак кинули, да хоть в ебало, блять, но это же твой дом, твоя семья, это же… ты! А я… я, блять… Одно дело — когда просто сраные звонки с порнушным дыханием. Другое — когда дело доходит до расчлененки. У Серафима в голове неожиданно быстро складывается, что это все — приколы от одного мудилы, но он не знает, от кого. Он только Лали прямо и говорил, что к Андрюше жить сбежал. Но какая-то тварь посмела… не просто вот этот хрупкий теплый мирок разрушить, а буквально, блять, над ним надругаться. — Прости, — вдруг выдыхает Серафим мягче. Сам не замечает, как в его предплечье вцепляется, но обниматься лезть сейчас кажется таким… неправильным… Ему все еще кажется, что на руках — кровь и гниль, и… — Я не хотел орать… Я просто… просто… Просто не достоин. Не заслужил счастливой жизни. Скажи это. А не может. Потому что Серафим сам не хотел никуда уходить. Потому что не хотел… не вместе. Но у него все еще в башке паникой долбит, что вот эта воронья тушка — это буквально все его хрупкие мечты на счастье. И буквально прямой крик — хуй тебе, Серафим, а не счастье. С сердечком, блять. От крика Андрей действительно немного зачмонился, даже едва не ослабил хватку на его плече, но теперь… вцепился лишь сильнее. Держит-то за ту руку, что татухами не покрыта, и там точно останутся следы от пальцев, но Федорович не преследовал цели сделать больно — из него самого лезло вот это… отчаяние. Он же только Серафима… добился, а теперь… Куда он пойдет? Домой, к отцу? Где тот его просто… убьет? Странно, что ебучий Архип Христосович до сих пор не заявился в школу, например. Должно быть, давал сыну время одуматься… И отсчет на дни уже шел. Или… на улице будет жить? Серьезно? Один, голодный, на холоде… Даром, что сейчас днем под двадцатку градусов. Ночью-то и до десяти температура опускается. В туманные и дождливые дни — ниже. — Меня заебало, что мне все указывают, — с истинным отчаянием выдавливает Федорович. — Все такие: «ой, он такой пирожок, такой дурачок, он сделает все так, как ему скажут…». А нихуя. Если ты сейчас уйдешь, я тоже уйду. С собой не возьмешь… Бля, да на кладбище пойду. Ты хочешь быть вместе? Так давай быть вместе. Решать проблемы тоже. Или так… или никак. Не надо все взваливать на одного себя. Про труп ворона… снова как мимо ушей пропускает. Плевать ему, валяйся там даже труп человека. Нет, они еще обязательно поговорят о мотивациях этого урода, сотворившего подобное, попробуют разобраться… Но именно что вместе. Или так или никак. Сейчас главное… Серафима удержать. На мгновение воцаряется тишина. Серафим так и стоит, глазами на него хлопая. Не ощущает ни боли в крепко сжатом плече, ни… да вообще ничего. Даже этот ебучий мерзкий ужас отступает. Он терпеть не мог религию в том виде, который пропагандировал отец, но признавал… религию имени Андрея Игоревича, пожалуй. С Богом Смерти, Богиней Мечей, Богиней Гроз и прочими. И сейчас Серафиму кажется, что вот эта вся братия стоит над ним и пальчиком грозит. Мол, тебе прямым текстом говорят, что ты счастливым быть не можешь, съебись уже. Защити… да от себя, собственно. Спаси. С тобой были добрыми, так теперь отплати добром в ответ. Он не был религиозным, скорее даже антирелигиозным, блять. Но во всякие знаки судьбы верил. И мимолетно в голове пролетает мысль, что тот, кто это сделал, очень так неплохо его знает, потому что в своей суеверности Плакса в жизни бы не признался. Но сейчас… — Ты охуел?! Он сам не понимает, что опять почти рычит. Но вот сейчас снова осознанием по голове долбит. Осознанием, что… — Указывают ему! — беснуется Серафим. Но если сначала голос повысил, поддавшись эмоциям негативным, то сейчас все было… прямо наоборот. — Я же за тебя волнуюсь! Не за себя, не за кого-нибудь — за тебя, потому что я, блять, больше всего на свете не хочу, чтобы тебе было больно из-за меня! Я, сука, много раз больно делал, людей, блять, ломал прям в крошево, но я не хочу, чтобы с тобой было так! И я боюсь, что не смогу!!! Не смогу, блять, защитить, быть самым лучшим, а я хочу! Я впервые, нахуй, в жизни, хочу, чтобы… чтобы… У самого-то в итоге дыхание сбивается. Почему-то в голове долбит, что если все началось со звонка, а продолжилось мертвой расчлененной птицей, дальше будет еще интереснее. Вряд ли это все череда рандомных приколов. А если ебучая тварь сообразит, что ему есть, что терять, он может долбить на это. Прям прожимать. Теть Надя уже в ужасе, а он… — Ты не понимаешь, блять? — сбивчиво продолжает Серафим, уже плохо понимая, что вообще несет. — Да я же знаю, что понимаешь! Что ты меня… понимаешь! И я не могу, блять… я слишком этим всем, нами, дорожу, чтобы просто все проебать! И мне, блять, страшно, а ты, нахуй, «я на кладбище уйду», бе-бе-бе, ты, блять, нахуй, ты, ты… У него много было слов, но они мгновенно вылетают из головы. И тогда непослушными онемевшими пальцами Серафим просто цепляется за Андрюшин воротник, чтобы рывком притянуть к себе и поцеловать. Только если во все предыдущие разы он старался быть хоть сколько-нибудь нежным, хотя и казалось, что получается хуево, но сейчас вот… Аж губу прикусывает — не из реального желания больно сделать, а просто потому, что внутри эмоций столько, что они уже через край лезут, выплескиваясь… странненько. Отстраняется он совсем ненамного. Да и то, только для того, чтобы выдохнуть слабое: — Я, блять, больше этой ебанной жизни просто хочу быть с тобой. — И сам же на нервный смешок срывается, когда уточняет: — А сам-то еще хочешь?.. Потому что вот все, что было до этого — это еще… ну, тот Серафим, который бесов внутри держит. А вот в такие моменты, когда от эмоций башню срывало, он как будто и был… собой?.. Когда вот эта вся мерзость обнажалась, когда чудовище внутри пасть раскрывало, и понятно становилось, что в нем ведь… нихуя, кроме разрушения, и нет. Нет ведь… Андрей тоже тяжело дышит. Ему не хватало воздуха и до этого, когда самого на возмущение пробило, а вот сейчас, после поцелуя, дыхание сбилось окончательно. — Ебать ты орешь… — хрипло выдыхает Федорович. Мамин пирожочек не любил, когда на него повышают голос — факт. Обычно он чмонился по щелчку, даже слезы на глазах могли выступить. Этим часто пользовалась Виола, чтобы тупо его задавить. И ведь получалось. Андрюша как шелковый становился, прощения просил… Но сейчас в нем вот впервые такой протест вылез. Не то что бы ему понравилось чувствовать себя таким… злым, но… Он был уверен, что сейчас поступил правильно. Потому что… — Во-первых, я считаю, что если кто-то знает, что ты живешь здесь, знает, что ты любишь воронов, то ему как нехуй будет напасть на меня и мою семью даже без тебя, — начинает Федорович, наконец отпуская руку. У самого пальцы аж свело… — И я бы даже попросил родителей Анубиса домой. Если тебя не трогают, значит, не сделают этого до последнего… Да, Андрей не был спецом в слэшерах и маньяках, но у него все еще был рационализм, блять. И сейчас до него доходит, что… Сразу перед этим напали на Глеба. — Охотиться на близких и важных людей будут и без твоего присутствия, — упавшим тоном продолжает он. — Тебе будет спокойнее, если на меня нападут, пока ты на лавке будешь спать, а? У Голубина-то дома тоже сигнализация какая-нибудь была. И тогда ее как-то обошли. А что делать тем, у кого для защиты нет… ничего?.. — И да, блять. Я все ещё хочу быть с тобой, кулебяка ты дурная. И как-никак поколе бяка Ярко тлеет в углу рта, ты горяча как кулебяка Это из «чапман ред» же как раз. Серафим вечно пиздел про то, что свои тексты забывает чуть ли не тогда же, когда их написал, а вот Андрюшины помнил постоянно. Сам был уверен, что потому, что… ну, вот в текстовом плане у них особенно одна извилина на двоих чувствовалась. Особенно когда вдвоем что-то сочиняли — буквально друг за другом мысли подхватывали. И на мгновение Серафим сейчас даже улыбку из себя выдавливает, но… Она меркнет так же быстро, как и появляется. Плакса ведь зацепился за этот мгновенно упавший тон. И в моменте эта запредельная тревожность внутри ехидничает на тему того, что вот, даже Федоровича в итоге довел, но… Серафим ее в итоге сам и стопорит. До него доходит, блять. — Посмотри на меня, блять, — предательски взволнованным тоном выпаливает Серафим. — Посмотри на меня, блять, пожалуйста, Андрюш! Не то что бы Федорович сильно упирался, но Плакса все равно его лицо в свои ладони ловит. Бездумно большими пальцами скулы гладит, а у самого и руки трясутся, и как будто аж зуб на зуб не попадает, хотя ему не холодно совсем. И хочется вот сейчас в охапку сгрести, самому прижаться и не отпускать, но… Серафим ведь, блять… Он был совершенно ужасен вот в таких вот важных разговорах. О чувствах. Может, поэтому его первые отношения потому и не встали на паузу, как сделали бы взрослые люди, давая друг другу время, а закончились шумным расставанием с криками и психами. Но сейчас… Он должен. Ему прям… надо услышать… правду. И самому сказать… — «Охотиться на близких и важных людей будут и без твоего присутствия», — повторяет Серафим за ним. А он ведь в единую цепочку это мракобесие и не объединял. Это только подтверждало, что ебучий пидорас его явно знал, но… Кое в чем он все-таки обосрался. — Ты ведь сейчас… Не себя он имел в виду, блять. Он подумал… про него. — Андрюш, — зовет Плакса мягко, но самому кажется, что скорее жалко. — Андрюш, блять… Ты че, реально думаешь, что я его еще люблю? Думаешь, сейчас он из больницы выйдет, а я сразу полечу на крыльях любви? Что он мне близок и важен, так что ли? Блять, скажи мне честно, мне типа… мне реально важно… услышать… Он же не просто так сейчас про Глеба подумал. Лицо с субтитрами-то, блять, оказывается. И тон сразу поменялся. Правильно же понял, да?.. — Че?.. Нет, неправильно Серафим его понял. Андрей же вообще-то… — Я вообще не о том, Сим… — как-то немного неловко тянет он. Да, он сознательно избегал любых тем, что касались Глеба, но исключительно из соображений, что, когда кто-то режет горло твоему бывшему, в любом случае должно быть весьма страшно и неприятно, даже если уже не любишь. — Я не думаю, что ты куда-то побежишь. Я же вижу и знаю, как ты тянешься ко мне… И теперь, пока Серафим держит его лицо в ладонях, он берет его так в ответ. Сутулиться приходится, конечно, что пиздец, но Федоровича все устраивает. И теперь он оказывается к Плаксе кончиком носа к кончику носа. — Я говорил про то, что я считаю, что нападение на Глеба и звонок, вот этот… ворон… Все это связано, — продолжает он гораздо тише. — И если тогда напали на него, то теперь… Короче, не буду я ни черта в безопасности, если ты просто от нас съедешь. Типа… Если некто знает твой номер, знает про ворона, то точно знает, и где ты живешь. Поэтому типа… вместе надо держаться, разве нет?.. Он же действительно не сомневался в его чувствах. Если Серафим тогда убежал, когда про нападение на Глеба только сказали… Это была нормальная реакция. Они не чужие люди. По крайней мере — были. За это Федорович и не думал злиться. Тем более… Тогда же он говорил уже иначе. На крыше. И тогда он Андрея поцеловал. Сомневаться причин не было. Это… лишь был аргумент, чтобы не расходиться. — А, — неловко откликается Серафим. — Бля, извини за перформанс, я это… Бля… Настолько привык в жизни грызться буквально за все, что теперь, когда в нем даже не сомневались, совсем растерялся. Совсем чмонящийся Серафим — это зрелище редкое, но сейчас, когда проорался и все эмоции выплеснул на свою голову, то… ну, это точно было что-то близкое. И вот это все — после расчлененного ворона на пороге дома. После крипового звонка. И ведь Серафим так и не знал, что звонили не только ему одному. После того, как его мама заходилась в рыданиях на кухне, перепугавшись. Естественно, блять, перепугавшись. Серафим был готов поклясться, что теть Надя сейчас уверена, что он связался с каким-нибудь криминалом и обязательно втянул туда ее доверчивого ненаглядного пирожочка. Пирожочку, тем временем, так поебать. И он так хладнокровно сейчас его разъебывал по фактам, что Серафиму аж дурно было. Может, даже в хорошем смысле. Он пока не понял. Просто… Привык ведь, правда привык, что все в жизни надо доказывать. Знания в школе, блять. Выгрызать свое место под солнцем. Чувства особенно надо доказывать. А сейчас сам вбросил хуйню, которая показалась ему вполне логичной в том плане, что Серафиму вечно казалось, что он все делает не так, а Андрюше вот поебать. Даже не понял, к чему у него это вылезло. И типа… это так странно — ну, когда в тебе не сомневаются вообще… И при этом… приятно?.. — Никуда я, блять, не пойду… — выдавливает из себя Плакса в итоге тихо-тихо. Как батарейки сели, но вот это сейчас, как будто бы, даже к лучшему. — Во-первых, я не хочу… Во-вторых, если пидрила еще раз позвонит, я скажу, что соррян, брат, мне Андрюша запретил съебывать… хотя твои родаки все еще будут правы, если погонят меня ссаными тряпками… А, между прочим, первое правило любого ужастика — это не разделяться… Это даже признавали сами убийцы. Другое дело, что иногда убийцы могут быть ближе, чем ты думаешь. Эмбер, которая Майки Мэдисон в четвертом «Крике», так ходила в подвал с девчонкой-лесбушкой, выдала целый страшный монолог на тему того, что вот ты идешь в какую-нибудь стремную локацию один, а потом хоба — а тебе нож в печень, никто не вечен. Правила слэшеров же наизусть знал. А в итоге логичнейшие же вещи ему говорил Андрюша, и мозги ставил на место тоже Андрюша. И сейчас Серафим не понимал еще сильнее. Это че он такого хорошего сделать успел, чтобы ему такой умный мужик достался?.. — Я… это… — А борзость-то вся по пизде пошла. — Реально, прости. Типа… накрыло… Но я, это, короче… Ну давай. Скажи. — Не надо мне никакого времени давать. Понял, да? Это вот к тому, про что на крыше говорил. Изначально ведь и сам уверял себя в том, что все для того, чтобы Андрюша успел подумать, на что себя обрекает. Но если ему и вот с такой хуйни нормально, то… — Да я вообще-то уже и не собирался… — вдруг тихонько смеется Андрей. Стоят они, как в самом романтичном кино — все еще держат в руках лица друг друга. И теперь Федорович тянется к нему ещё ближе, чтобы самому невесомо поцеловать в губы. Видно, что Серафим хочет большего, но Андрей вдруг накрывает его губы указательным пальцем. Че, мужиком себя вдруг почувствовал?.. — Стой. Сейчас мы пойдем к моим родителям и поужинаем, как настоящая семья. Я скажу маме, что эта коробка была простым розыгрышем. Муляж, блять, что угодно. Все, я твой личный детектив и все раскрыл. Хотя бы на сегодня. Потом будем разбираться. И со всеми этими звонками, и с маньячными валентинками, и… Короче, ты понял. Пойдем, кулебяка.