Крик в никуда

Утро вышло достаточно тревожным. Давид с Лали вместе с Леди приехали под самую ночь, и Лапина ещё долго не могла успокоиться, ловя дереал за дереалом — когда ей всего на мгновение показалось, что Духоликий мог убить ее собаку, она очень долго не могла осознать, что сейчас держит спаниельку в руках целую и невредимую. Шерстка ощущалась искусственной, а скулеж звучал словно из-под толщи воды. Уже дома у Деймура ему пришлось приводить свою девушку в чувство, буквально вести в ванную, чтобы отмыть от искусственной крови. Потом, когда он переодел ее в свою футболку, заявился майор Тушенцов, чтобы взять очередные показания. Лали была слишком не в себе для полноценных ответов, и Давид нарычал ещё и на непутевого полицейского. Глеб и Серафим тоже были, мягко говоря, в ахуе, и легли спать все весьма поздно. Лали и вовсе удалось уложить только после того, как дали выпить пару бокалов вина из погреба Констанции Альбертовны. А утром… Лали разбудило особенно громкое хрюканье Леди — собачка проснулась самой первой, всю ночь проспав у своей хозяйки, которую намертво крепко обнимал Давид, под боком, и теперь наползла на них обоих сверху и принялась дышать им в лица. Лапина нехотя разлепила чуть припухшие от слез веки и тут же схватила спаниельку — та аж взвизгнула от неожиданности. Так они разбудили и Деймура — Лали перевернулась в его руках так, чтобы теперь лежать к нему лицом, и все еще прижимала Леди к груди. — Прости, — мягко шепчет она. — До будильника ещё полчаса, ты можешь ещё поспать. Но я же обещала тебе тогда, помнишь? Что однажды ты будешь просыпаться от того, что с одной стороны тебе в ухо пыхчу я, а с другой — хрюкает она. И даже давит неуверенную улыбку. Жаль только, что такое пробуждение у них случилось… не при самых лучших обстоятельствах. Вместо полноценного ответа Давид только прижал к себе Лали крепче. Зажатая между ними Леди даже растерялась в моменте, не зная, кого облизывать в первую очередь, а Деймур просто… впервые не сразу может найти слова. Они имели дело с ебанными убийцами. И сейчас эти твари явно чувствовали себя на коне. Теперь они могли позволить себе не только эпичные шаги в виде убийств, теперь они расслабились настолько, что могли позволять себе вот такие низкие, гадкие пакости. Ведь они считали себя победителями, а их — загнанными в угол крысками. Угроза слить нюдсы. Попытка сымитировать убийство собаки с помощью искусственной крови. А что, блять, будет дальше? Дело набирало обороты, и очевидно, что эта блядская история скоро близится к своей кульминации. Гранд-финал не за горами, блять. Давиду правда было страшно за них. Но сейчас он старательно улыбается, целует Лали в нос, стараясь вселить в нее уверенность за двоих. Веру в то, что все у них будет хорошо. — Мне все нравится, родная, — ласково шепчет Давид, теперь целуя ее в обе щеки. — И ты знаешь, что я всегда вместо сна выберу возможность провести время с моими прекрасными девочками… Леди старательно завиляла ему хвостиком. Она тоже явно не особо рвалась сейчас гулять, предпочитая нежиться с ними. И тогда… Давид считает нужным уточнить: — Я тебя не отпущу домой, слышишь? Пусть делают, что хотят. Я тебя не отпущу. Только не тогда, когда убийца свободно разгуливал по дому, а ебанные бугаи-охранники его даже не заметили. — Я за, — выдыхает Лали в ответ. — Вчера это было… типа реально страшно. К тому же… разве она откажется просыпаться вот так с Давидом на постоянной основе уже сейчас? Может, хотя бы до конца всей этой истории… Из которой ещё неизвестно — выйдут ли они победителями? И оттого не хотелось упускать ни минуты времени, что хотелось провести вместе. И сейчас Лали тоже ластится к Давиду в ответ, трется кончиком своего носа о его, пока… судорожно думает. Родители собирались установить камеры по всему дому, кроме ее спальни и ванных. И, в принципе, это неплохо, но, если они имеют дело с хакером, то это им не поможет. Охранное агентство, скорее всего, пока помилуют и оставят, но… они действительно не создавали ощущения безопасности. Ни на йоту, блять. А здесь… даже здесь Лали было страшно. Она боялась засыпать, и ее пришлось поить вином, да. Но все же уверенности добавлял пистолет. Заряженный пистолет, который она параноидально заныкала между в выемку между матрасом и изголовьем кровати, сразу за подушками, чтобы был под рукой, даже несмотря на то, что они заперли дверь спальни. Но… — Я все думаю о том, что… — признается Лапина. — В дом проще всего пробраться, когда ты его хорошо знаешь. И… блять. Депо знает, что с западной стороны у нас есть дырка в заборе, прикрытая туями. О ней даже родители не в курсе. Там просто была здоровенная щель, и потом… Боже, прости, что я об этом говорю, но о ней знали… всего три человека. Серафим, Вика и… Артём. Он знает и о том, где родители прячут запасной ключ от задней двери. Пользовался летом всеми этими штуками, чтобы пробираться ко мне, даже когда мама с папой дома. И главное… его не боится Леди. Она хорошо его знает. Доверяет. А ты сам видел в первую встречу, что, видя незнакомцев, она обычно кричит и бежит прятаться. И если раньше я не слишком хотела верить, что Депо мог реально провернуть подобное, хоть он и подходит под мой психологический портрет, то теперь… слишком много совпадений. Слишком. И самое страшное здесь то, что… я ему реально доверяла. Даже после… бутирата я не хотела верить в его причастность, потому что думала, что знала его. Что он тупой, да, как пробка. И что… он мог реально думать, что получит меня, если… ты понимаешь. Но не что мог бы… убивать. Всерьез убивать. Лапина очень надеялась, что это не звучит так, словно козел ей небезразличен, или что она его оправдывает. Но… она действительно не хотела верить до последнего. Даже когда записывала то голосовое. Потому что как никак… возможно, за целое лето какая-то эмоциональная привязка все же появилась?.. И вот тут-то… Лали вспоминает еще одну важную деталь. О которой вчера-то, блять, и не вспомнила. — Бля-я-я… — тянет она, глупенько жмурясь. — Я же совсем забыла тебе вчера сказать. Как я могла так затупить, а… когда я брала пистолет, мы получили ещё и… инфу. Кто ещё в нашем классе недавно интересовался оружием. Это Викторов. И… блять, он реально тоже подходит под портрет. Когда Давид только заступал на свою новую должность, у него был весьма краткий инструктаж от Нюберга касательно самых сложных детей одиннадцатого «А». Он прямо по списку и шел, это Деймур до сих пор помнил. Кулик Артем — сын бывшего криминального авторитета, проблемы с успеваемостью и абсолютное нежелание слушать хоть кого-то, кроме своего папаши, любовь которого можно было заслужить только самым разным дерьмом. Плакса Серафим — сын священника из неблагополучной семьи, постоянно подвергающийся избиениям, имеющий явные проблемы с головой и на тот момент совершивший попытку суицида, за которую школу по голове не погладили. Тушенцов Руслан — сын майора полиции, проблемы с контролем агрессии, синдром Туретта, осложненный эпилепсией, открытый гей с уверенностью в том, что он один во всем свете прав. Это потом уже, от Сеги, Марка и Юли, Давид узнал, как, например, филигранно обходит любые психологические тесты Виола Демещенко, создавая иллюзию очень милой девочки, у которой на самом деле явно не все дома. Каким, например, засранцем был покойный Федя, способный избить одноклассника просто потому, что так захотелось… да даже не ему — ебанным Замаю и Машнову. Про то, что у Перфилова настолько неблагополучная семья, что, по слухам, они чуть ли не на мусорке все живут, блять. И даже тогда… Последним, о ком вспомнил Нюберг, был Глеб Викторов. Он просто о нем забыл. Приемный ребенок, которого, даже не скрывая, взяли ради дополнительных выплат. Жертва буллинга всех — и некоторых одноклассников (а все остальные тупо его не замечали), и учителей, хотя никому из них ничего не сделал. Просто… жил. На резонный вопрос о том, почему столько времени с этим ничего не делается, Нюберг только развел руками, начиная затирать про то, что мальчик не жалуется, и вообще, пусть будет благодарен за то, что его согласились взять в семью. Ага. Так не жалуется, что теперь, возможно, решил стать убийцей. Давид хмурится. В глубине души ему чертовски не понравилось то, как Лали говорила о Депо. Нет, понятно, что они были знакомы давно, и определенная эмоциональная привязка просто не могла не зародиться, но… Разве то, что могло произойти, не должно было обрубить ее полностью? Разве это не показало его истинную натуру? Нет, презумпция невиновности все равно сохранялась, да. Официальных доказательств причастности Депо к убийствам в Южном Порту ни у кого из них не было, максимум — собственные подозрения, ощущения… и слишком много, блять, совпадений, играющих не на руку Кулику. И Викторову? Нет, блять… Чтобы второй Глеб угрожал слитием нюдсов? Разыгрывал сомнительную сцену с тем, словно затолкал Леди в духовку и поджарил ее? Нет, блять, нет… Давид за собой грех тоже признавал — ситуацию в классе за два месяца он изменить не смог. Но разве так бы вела себя заебавшаяся от жизни жертва буллинга? В виновность Депо поверить было гораздо легче. Но Глеб интересовался оружием, и хотя Давида не покидало ощущение, что информации от человека, который отдал пистолет несовершеннолетней, не следует верить на все сто процентов… — Не надо ничего делать одной, Лаль, пожалуйста, — вдруг просит Давид. — Одной, с Серафимом — неважно, просто… не надо. Пожалуйста. Всеми фибрами души ведь почувствовал, что в воздухе назревает что-то, подобное их вчерашнему побегу. И заранее… очень надеялся это предотвратить. — Никаких разговоров наедине, никаких попыток спровоцировать, поймать на живца, неожиданных уходов куда-то, — продолжает Деймур твердо. — Пожалуйста. Мы со всем разберемся, но вместе, слышишь? Я очень сильно за тебя переживаю, я пиздец как боюсь тебя потерять. Пожалуйста, давай будем аккуратнее, и… А что, если сейчас произойдет что-то, в чем он все-таки… не успеет? — Хорошо, конечно, — соглашается Лали, целуя его лицо точечно, везде, где получается дотянуться. — Я не буду рисковать. Прости ещё раз за эту выходку с пистолетом, я просто… Я тоже боюсь за тебя. Все, никаких рисков. Честно. Чувствует же, как сильно его взволновала. И чувствует за это сильную вину. Но просто… Как можно усидеть на месте, просто жить своей жизнью, когда… ты не знаешь, что тебя ждёт у тебя же дома. Вчерашний день — тому доказательство. Они сходили на потрясающее двойное свидание с Колей и Викой, отлично провели время, но по возвращению домой… да, Леди не тронули по-настоящему, что все же говорит о том, что хотя бы у одного из Духоликих либо кишка тонка, либо осталось хоть немного моральных принципов, чтобы не трогать беззащитную собачку. Но это не отменяет того факта, что убийца был к ним очень близко. И после этого разве можно просто сидеть, сложа руки?.. Но Лали не хочет, чтобы это вбило клин между ней и ее самым прекрасным, самым лучшим на свете мужчиной. И потому она обещает и самой себе… Хотя бы попытаться держать себя в руках. Не делать ничего безрассудного. Решать все… вместе. — Я очень тебя люблю, Давид, я… И только Лали с этими словами тянется, чтобы поцеловать его в губы, как вдруг между ними влезает башка Леди, решившей, что хватит с них утренних поцелуев — собачка тоже хочет. — Кажется, кого-то надо выгулять и накормить, — тихо смеется Лапина. — А то покоя не даст. Но мы с тобой не закончили, солнышко. Запомни, на чем мы остановились. *** Утро было гадким, блять. По итогу отрубился Серафим позже всех. Даже тогда, когда Глеб уже спал у него под боком, он еще торчал в тик-токе. Тик-токе, который вдруг стал кидать какие-то всратые щитпосты на тему пограничного расстройства, хотя Серафим в жизни такую хуйню не смотрел. Все они сводились к тому, что жизнь — тлен, а потом внезапно посыпались видосы от разных чуваков, которые потеряли своих собачек… Ну типа прямо… насмерть. Плакса распсиховался так, что снес ебанный тик-ток нахуй и вообще вырубил телефон. И вот пока Глеба обнимал, сон все-таки пришел… но так же быстро и проебался буквально спустя пару часов. Если верить айфону Глеба, то до будильника оставалось еще полчаса, которые можно было спокойно почиллить… Серафим этим и пользуется. На бок переворачивается, закидывая на Глеба и руку, и ногу. Тянется, чтобы заправить за ухо выбившуюся прядку волос, гладит по щеке… И так и вздыхает, уткнувшись носом в шею со здоровой стороны. Завтра в Москву. Вообще-то, они оба рассчитывали не раньше, чем недели через две, но вот прямо вчера на сайте случайно вылезло свободное окошко. В теории, придется проебать большую часть уроков, если не вообще все, и… Серафим ебать как не жалел. Хотелось просто сгрести Голубина в охапку, увезти в Москву и больше никогда не возвращаться в ебанный Южный Порт, будь он не ладен. Но долго лежать без движения получалось хуево. Вся гиперактивная и растревоженная натура требовала бесоебить, и своим ворочаньем Серафим в итоге Глеба и разбудил. Осознав это, бросился зацеловывать лицо, и в моменте, замирая у губ, вдруг спросил — прямо вот так, вместо «доброго утра»: — А мы можем припиздеть про то, куда мы завтра едем? Это вот даже не очередной депрессивный эпизод, а как будто бы… мысль, вполне себе рациональная. — Бля, извини, родной, с добрым утром, — спешно исправляется Серафим, даже улыбнувшись. — Если че, я в адеквате! Я просто чета не сплю и чета подумал… Глеб сонно моргает, но даже чисто инстинктивно тянется, чтобы поймать беспокойного Плаксу в кольцо своих рук. Раздуплиться сейчас оказалось сложно, практически целым квестом, но выдать что-то большее, чем невнятное мычание, ему все же удалось: — Конечно, родной. Все будет так, как ты скажешь. Я понимаю, если тебе не хочется пока делиться с кем-то инфой о психиатре. Мой батя вот вообще стыдится моей циклотимии вместо меня. И… — он тоже чуть осоловело улыбается. — Доброе утро. Не считая прошедшей субботы, когда они только сошлись после расставания, они впервые за долгое время полноценно вместе просыпаются. Летом такое бывало исключительно в тех случаях, если родители Глеба куда-то съебывали и оставляли в его распоряжении весь дом, но и это было… не то совсем. Потому что тогда Голубин все еще был в своей «не прижимайся так, это по-пидорски» эре. А сейчас… Сейчас он наслаждается. Наслаждается самой возможностью быть так близко. Наслаждается объятиями. Наслаждается запахом его волос, от которых так и пасет сигами, наслаждается его бесоебностью, наслаждается… просто им. — А вообще… — с легкой хрипотцой спросонья интересуется Глеб. — Ты как себя чувствуешь, родной? В кольце его рук бесоебная натура Плаксы более-менее затихает. По крайней мере, он перестает шумно вертеться туда-сюда — сейчас замирает, чтобы… мазнуть губами по линии челюсти и опять так очевидно залюбоваться. Точно вот, блять, как кот на огни новогодней елки… даром, что и не кот вовсе, а вполне себе ворон. — Пиздато, — абсолютно честно признается Серафим. — Нет, ну, то есть, осадочек после того, что произошло у Лали, имеется, но… Нету такого, как вчера. Разумеется, имел в виду он свой вчерашний очередной переклин после того, как сходили к Призраку. Когда они вчера увидели Лали, перепачканную искусственной кровью, Серафим был уверен, что переклинит. Даже сжался весь, уверенный, что вот сейчас оно опять будет… Но потом перед глазами снова встал образ сияющего Глеба, сказавшего, что он — его подпитка. Быть опорой Серафиму нравилось гораздо больше, чем проблемой. А еще на таблетках он должен стать явно стабильнее, и… Нет, блять. Впадать в очередную депрессию, вызванную страхом, Плакса себе категорически запретил. — Так вот, я просто чет подумал… Как будто бы последнее, что сейчас надо знать Лали — это то, что у меня так подтекла крыша, что мы едем к психиатру, — продолжает Серафим. — Ебанэ, это ж у нас с тобой первый семейный врач, получается?.. И типа… не хочу напугать ее еще сильнее. Бля, кстати, знаешь, оказывается, такая прикольная хуйня, пытаться хотя бы примерно себе объяснить, хули грустно, а не просто «я такой депрессивный, блин, класс»… О да, он успел выспаться, блять. И при этом был настолько взбудоражен и близостью Глеба, и предстоящей поездкой, и тем, что вот так, даже самыми маленькими шажочками, что-то получается хорошее, что просто не мог завалить ебало. — Мы перед тем, как к тебе ходили фильм смотреть… Короче, ее пугал даже сам факт того, что я теперь живу с Давидом. Я ж, блять, прямо видел, что это ее сильно напугало, и она не отрицала. И я честно скажу, что меня триггернуло… ну типа сам факт того, что даже Лали считает меня местной черной вдовой, вокруг которой все мрут… Не, я понимаю, что страшно сейчас всем, да и это все еще самый логичный вывод, но то, что триггернуло, не отрицаю. И я не хочу сейчас еще взваливать на нее новость о том, что мне… ну, ментально очень не очень. Еще сильнее пугать… собой. Ну и короче, я… И с мысли сбился, потому что вот сейчас речевой аппарат за головой все-таки не поспел. В моменте у Серафима снова перехватывает дыхание от осознания того, насколько же у него богоподобный парень, и продолжает он явно поплывше: — Короче, хочу немного припиздеть, да… И блять, я же теперь… как ты, оказывается, по утрам секси хрипишь-то… И как теперь не думать о том, чтобы украсть его из отцовского дома? Чисто ради возможности всегда просыпаться вместе. — Откроешь эту опцию на постоянно совсем скоро, — тихо смеется Глеб. — Как только, так сразу. Вот получу я возможность управлять финансами по своему и сниму нам до конца учебного года, например, коттедж нам в «Эдеме». Что думаешь? Эдем — база отдыха сразу за территорией СНТ «Райский Сад». Она тоже приносила городу немалую прибыль от тех, кому хотелось посетить Истринское водохранилище, и там было буквально все — от собственного ресторана до СПА-процедур. И, конечно, хорошо это место было тем, что там можно быть снимать целые дома, а не только номера. — И если хочешь припиздеть — припиздим, — соглашается Голубин, продолжая. — Но я не думаю, что ты этим напугал бы Лали. Я, конечно, знаю твою лучшую подругу не так хорошо, как ты, но я уверен, что она бы порадовалась за тебя. Ну, что ты начнешь лечение — это же такой важный шаг к лучшему. Всему тому, что у нас с тобой обязательно будет. Я тебя люблю, Сим, и все реально обязательно будет хорошо. И у нас, и вообще. Глеб точно не собирается поддаваться каким-то депрессиям. Только не теперь. Нет, он разъебет их все — и всё ради них двоих. — А пока… кое-кто обещал мне завтрак вообще-то, — вновь улыбается он, сладко потягиваясь и прижимаясь к Плаксе ближе. — Я очень на это рассчитывал. Это мое главное условие сегодняшней ночевки. И пока на его ужасный юмор не наворчали, Глеб принимается подниматься. Пусть лучше Серафим думает о возможности жить вместе в, ну, практически только своем доме, да. Где они будут только вдвоем, и… все у них будет замечательно. Так они и спускаются на первый этаж, уже одевшись и проведя все необходимые утренние водные процедуры. На кухне обнаруживаются Лали с Давидом, сидящие за столом — тоже одетые и собранные, и даже явно выгулявшие собачку, что теперь сидела рядом и умоляюще наблюдала за тем, как Лапина учит Деймура класть яичницу-глазунью на хлеб, чтобы выходило вкуснее. Свою миску, которую вместе с небольшим пакетиком корма вчера из дома Лали они все же захватили, спаниелька уже обчистила, но явно считала, что ей мало. — Доброе утро, — здоровается Глеб, пока все ещё обнимает Серафима, целуя его в висок. — Пустите нас к себе за стол, а? Меня тут тоже накормить обещали. — Нет, конечно, как ты о таком вообще мог подумать, — иронизирует Лали, тут же смеясь: — Залетайте, конечно. Там я сковородку кинула в посудомойку, но есть ещё. И тарелки в шкафчиках. Ну, Сима знает. И сама ловит взгляд лучшего друга, одними глазами спрашивая: все хорошо? Нет, Серафим ни на секунду не сомневался в том, что Лали бы порадовалась, если бы он сейчас сказал, что завтра они едут к психиатру. Что он реально, блять, набрался смелости признать, что ему правда нужна помощь. Ведь это — первый шаг в решении проблемы, да? Шаг, который он смог сделать, и сворачивать с намеченного пути не собирался. Но при этом… Ему так, блять, было за Лали страшно. На нее навалилось разом слишком много всего — попытка изнасилования, бутират, новость о том, что человек, которому она верила, может быть предположительным убийцей. Месть этому самому человеку. Конфликт с родителями на тему ее отношений, ебанное переосмысление всей себя. Даже вот чисто гипотетическая угроза слива нюдсов. Убийство в ее доме. Еще одно вторжение и то, как ее вчера заставили думать, что Леди убили. А еще вдобавок ко всему постоянный страх за Давида, за себя, за их будущее… Нет, блять. Серафим не хотел взваливать на нее еще и это. Ведь это ж Лали. Лали бы сто процентов начала за него переживать, волноваться, стала бы, наверное, трястись, как над хрустальной вазой, чтобы не сорвался снова. Блять, понятно, что в сложившихся условиях реального ментального дзена достичь просто невозможно, но… Нет, блять. Не исключено, что он не передумает еще в течение дня, но пока — нет. Серафим пытался заботиться. Так, как умел. И поэтому сейчас на неозвученный вопрос он уверенно кивает и даже улыбается, а вслух уже говорит: — Глеб Геннадьич, извольте сесть наконец, пока я хуячу самую пиздатую глазунью в твоей жизни!.. Шутку про то, что он боится, что его кухня не выдержит нашествия этого гениального шеф-повара, Давид предпочитает придержать при себе. В момент, когда и их взгляды с Плаксой пересекаются, Серафим аж вздрагивает, сразу бросаясь в холодильник за яйцами, чтобы их помыть. Нет, ладно, возможно, за вчерашнюю свою вспышку «убивать-убивать-убивать» Давиду все-таки стало стыдно, но сейчас он все равно считает нужным сказать: — Никаких сегодня незапланированных побегов из школы без предупреждения. Пожалуйста. Давайте договоримся? — Никаких прогулов, — подхватывает Лали, сердечно обещая: — Все, что мы хотели сделать, мы уже сделали. Честное-причестное слово. Но разве они сделали что-то плохое? Они всего лишь хотели защитить своих любимых, а за то, что до усрачки их напугали, уже множество раз извинились. Потому Лали сейчас берет руку Давида в свою, гладит кончиками пальцев тыльную сторону ладони и решает сменить тему: — Мы тут с Симой договаривались о том, что как-нибудь надо сгонять на шоппинг. В конце концов, осенний карнавал не отменили. Осталось только до конца украсить школу, но я думаю, что это надо повесить на десятый класс. Если мы хотим, чтобы эта традиция жила даже после нашего выпуска, то логичнее всего доверять это дело не тем, кому надо готовиться к итоговому сочинению и ЕГЭ. Или не тем, кого пытаются убить, блять. Не тем, у кого в классе учатся вероятные убийцы, и… нет, об этом Лали старается не думать. И не говорить. Пусть это и очередная попытка сделать вид, что ничего страшного не происходит, и… от этого ей немного некомфортно. — Давайте, — легко соглашается Глеб, плюхаясь на свободный стул. — Лично у меня пока не было возможности посетить этот новый хваленый молл твоих родаков. Там серьезно будут продавать даже коллекции Хильфигера, Лагерфельда и Тома Форда? — Да, все должно было уже пооткрываться, — кивает Лали. — Там три этажа, на первом больше всего, что может себе позволить средний класс, на втором всё для элиты, а на третьем разделение на два фуд-корта. Классика в виде всяких Ростиксов и всякие места подороже, где делают восхитительный баббл-ти. Родители всерьез намерены наконец получить полноценный статус города, а не ПГТ. Пока у нас высокие шансы, потому что приколюх у нас в Южном Порту уже больше, чем в той же Истре. Заботились бы ещё родители Лали так же о ней, как об этом городе, цены бы им не было… — И там есть карнавальный магазин, — завершает она. — Где много всяких приколов для Хэллоуина. Официально-то пока, к счастью, отмечать его и продавать атрибутику и костюмы не запретили. — О, меня как раз больше интересует Том Форд, — усмехается Голубин. — Я же говорил, какой хочу костюм? Исключительно безупречный. — О нет, Сим, готовься наряжаться в представителя высшего общества в смокинге, — смеется и Лали. — Бля, епта, ну кроме, нахуй, шуток, бля буду, для меня это будет рил костюм, ебанэ, — специально продемонстрировав большую часть своего словарного запаса, поддакивает Серафим… и страшно сыплется сам же. Быдлан классический среди тех, кто реально шарит за Тома Форда и прочих чуваков. Чужой среди своих. — Блять, а спорим, он нарядит меня в костюм какого-нибудь ебнутого цвета?.. Типа… малинового, блять! Хотелось сказать, как задница Лали после уроков русского языка, когда она устраивает свои развраты, но Плакса вовремя воздержался — он все еще немного ссался шутить перед Давидом после вчерашнего. А когда он снова полез в холодильник, чтобы позаимствовать у Деймура еще и немного запасов колбасы и сделать шедевр кулинарии на уже разогреваемой сковородке… Он же увидел эти глаза. Глаза человека, которому абсолютно понравилась ему идея. — О нет, я разбудил Кракена! — завышенным голосом верещит Серафим, режущий колбасу. — Короче, мальчики и девочка, мне пизда, но я в деле. Я даже согласен быть красивым ради моего самого красивого. И пока он колдует над сковородкой, обещая, разумеется, произведение кулинарного искусства, Давид подносит ладонь Лали к губам, чтобы поцеловать ее пальцы. Определенно, вот эти попытки отвлечься от жестокой и чертовски кровавой реальности ему нравились гораздо больше, чем, собственно, сама реальность. Ему хотелось видеть Лали улыбающейся, но кажется, что образ ее, так горько плачущей вчера, искусственной кровью отпечатался на обратной стороне век. И потому Давид, сбрасывая наваждение, уверенно заявляет: — Я считаю, что самыми красивыми на Хэллоуин будут Человек-Паук и Черная Кошка. Угадайте, кто ими будет, разумеется. В этот момент Серафим, уже разбивающий яйца, слава богу, что не свои, едва не хуйнул себе ножом сразу пол-ладони. Перед глазами у него встает тот самый максимально открытый лук Черной Кошки, и ладно, это еще окей. Пусть завидуют все вокруг. Но блять… Давид… в тоненьком костюмчике… — Блять, родной, ты же еще не знаешь! — еще большей дурниной верещит Плакса. Представил, блять, что там будет в этом ебанном костюме… торчать. И тогда он оборачивается к Лали, моля: — Не смей ему говорить!.. Разовьет, блять, еще комплекс неполноценности… — Я не настолько жестока, — смеется Лапина в ответ, целуя Давида в щеку и поднимаясь, чтобы собрать тарелки и отправить их в посудомойку к сковородке. — К тому же, ненавижу все, что связано с соревнованиями и сравнениями. Конкурсы красоты травмируют. И ей в любом случае достался самый красивый хуй во всем мире. Серьезно, Лали готова писать с него картины маслом, и место им будет, как минимум, в каком-нибудь Лувре — запомнила ведь расположение каждой вены… — Так, что за тайны? — все равно интересуется Глеб. — Вроде в слэшерах обычно тайны среди компашек друзей никому на руку не играют… — Если до Духоликого дойдет эта тайна, он озвереет ещё хлеще, — отшучивается Лапина. — И ты действительно хочешь слушать про члены? — А, такая тайна… — и наконец до него доходит. — Нет, пожалуй, не хочу. А что? Ему достаточно своего собственного и родименького Симиного. И точно не хочется знать про чужие — это по-пидорски. Сам у себя в голове пошутил, сам и посыпался. — А кстати о тех, кто обычно эти темы любил, — продолжает Лали, теперь заваривая кофе им с Давидом. — Все ведь заметили, что и Русик озверел после… — она хотела сказать о смерти Мальвины, но осеклась, бросая короткий взгляд на Глеба. — Все нормально, — заверяет он, сразу ее поняв. — Я могу об этом говорить. Это тяжело, но я могу. Мальвина говорила, что ей кажется, что Русик в нее влюблен, и ей было очень жаль Даню, если это так. Русик постоянно за ней ухаживать пытался. Видимо, после случившегося Кашенцовы и треснули. Я с ними близко не общался, но вы… — Мы — да, — подтверждает Лали. — Надо будет с Данечкой поговорить. Не хочу, чтобы он чувствовал себя брошенным ещё и нами. А то он такой поникший, а мы… слишком утонули в своих собственных проблемах. Ладно, вот тут все-таки Серафима чутка подковырнуло. Собственную склонность слишком болезненно цепляться к чужим словам тоже стоило бы обсудить завтра с новым усатым-полосатым братом, потому что он сам не мог полноценно объяснить, хули вдруг так кольнуло, но… оно кольнуло, опять пробуждая внутри все вот это неприятное. Нет, блять, нет. Оно завалит нахуй свое ебанное ебало! И сейчас в реальность возвращает осознание того, что Глеба хуевит на тему Мальвины. На самом деле, они все почти никак не обсуждали темы произошедших убийств. Чисто по верхам, непосредственно в момент, когда это произошло, или в рамках расследования, которое пока нихуя никуда не привело. Может, это была своеобразная защитная реакция. Ведь на деле смерть людей, с которыми вы были связаны так или иначе, не могла пройти бесследно. Серафима вдруг инфернальным холодком прошибает от осознания, что Духоликие еще не добрались ни до кого, кто был бы связан с Лали. Больше, чем одноклассник, друг друга… или теперь уже бывший парень лучшего друга. Блять. — Подкатим тогда сегодня? — предлагает Плакса в итоге, стараясь увести тему хотя бы немного в сторону. Внутренний эмпат чувствовал, что надо, пока всех опять не настигли дурные мысли. — Я б даже на биологии подкатил, мб. Потому что там потом все уроки, на которых не попиздишь… Чудо-яичница с жидким желтком была готова. Они с Лали глупенько трутся в одной и той же части кухни, пока она заваривает кофе, а он достает тарелки, но в итоге шедевр кулинарного искусства был перемещен со сковородки на тарелку и преподнесен Глебу. Сам Серафим завтракать не собирался, потому что завтраки все-таки сосать, и от них страшно тянет блевать, но и садиться не спешил. Просто со спины подошел, обнимая и целуя в теперь уже не взъерошенную макушку, потому что доебался и сам собрал ему волосы. Так и уткнулся носом в светлые пряди, пытаясь даже вот в чисто физические жесты вложить максимум поддержки, на которую был способен. А сам в это время продолжил: — А завтра нам съебаться надо, и было бы круто, если бы лучший классный руководитель мира организовал бы какое-нибудь освобождение на денек. Давид давится воздухом. Все еще помня их с Лали утренний разговор, он в первую очередь бросает взгляд на нее, не поняв, кого именно Серафим подразумевал под «нами», но она тоже выглядела недоумевающей. Методом исключения, оставался Глеб. — Ты серьезно ща? — интересуется Давид, тяжело вздохнув. Вот сейчас, когда Духоликий, словно акула, начал сужать круги… — Я даже боюсь спросить, куда. — В Москву, — неожиданно легко признается Плакса. — К психиатру мне. А сказать получилось гораздо легче, чем он сам ожидал. — О-о-о, — тянет и Лали, что следом подоспела с двумя кружками кофе — с черным для Давида, и со сливками для себя. — Это же очень здорово, Сим! Есть мнение, что я тоже как-нибудь обращусь… Да. Она об этом думала. Конечно, в случае Лали, как она сама думала, ей бы больше понадобился именно психотерапевт. Бывало, она читала про нарциссические травмы. «Нарциссическая травма — это глубокое эмоциональное потрясение, возникающее из-за угрозы чувству собственной значимости и самооценке, часто из-за критики, отвержения или игнорирования в детстве. Она характеризуется повышенной уязвимостью, сильным чувством стыда, гневом и другими негативными эмоциями, а также трудностями в поддержании личных границ и в формировании здоровых отношений. Эта травма может привести к тому, что человек надевает «маску» или «фасад» своей личности, чтобы скрыть внутреннюю пустоту и болезненный опыт». Так утверждал товарищ Гугл. К счастью, до нарциссического расстройства Лали было ещё далеко, но вот именно травма… Тут все подходило идеально. Не то что бы Лали родители критиковали в детстве, но они постоянно ее сравнивали с другими, постоянно требовали быть лучшей во всем, побеждать… Игнорирование ее личных чувств и эмоций тоже было. Это заметно даже в том разговоре, когда они… ну, их с Давидом спалили. А симптомы… Повышенная уязвимость — точно есть. Сильное чувство стыда — бывает. Гнев — о да. В ней жило очень много подавленных негативных эмоций, и таким образом ее сознание фактически раскалывалось пополам. Была хорошая девочка Лали, а была… вот та, в черном парике, что жаждала крови и мести. Та, которую видела Вика, когда она буквально чуть не убила Депо, и Серафим, когда Лали соприкоснулась совсем с другим, необычным для себя, темным миром в «Белом Змее». Туда же — про «фасад» и «маску». Ее зацикленность на идеале во всем. А что там по трудностям в поддержании личных границ? Про здоровые отношения? Последнее понятие Лали начала познавать только с Давидом, потому что про границы вот… это про Депо было. Лали настолько не была уверена в собственной значимости, что… прощала слишком многое. С таким обычно разбираются психологи, а не психиатры, но руки все равно никак не доходили. — Здоровье — это важно по всем фронтам, — продолжает она. — И я рада, что ты им займешься. Давид, ты же их отпустишь? И Глеб, который уже взялся уплетать завтрак, все благодаря и приговаривая, как ему вкусно, тут же своему парню и подмигивает, мол, «я же говорил». А для Давида это абсолютно точно был совершенно запретный прием. Один взгляд этих карих глаз, одно обращение к нему, мягкая улыбка — и все, он пропал. И да, он был абсолютно согласен с тем, что здоровье — это важно, и иногда ментальное считал даже более важным, чем физическое, но… переживал же, блять. Ну да, наворчал на засранца вчера. Но это не значило, что человек, в честь которого Давид абсолютно согласен был назвать их сына, резко перестал быть ему лучшим другом. В сложившихся обстоятельствах, когда у предположительных двух Духоликих прослеживалась четкая гиперфиксация на двух конкретных людях, идея отправляться вдвоем в Москву казалась совершенно сумасшедшей. Но ведь… не должен же… Глеб Викторов переться за ними аж в Москву? Да и так как будто легко можно было отследить настоящего убийцу. Просто, блять, посмотреть, кого тоже завтра не будет на уроках. Ну, если они продолжают придерживаться версии, по которой информатор Лали и Серафима их не наебал, и второй убийца тоже из их класса. Ебанный, блять, пиздец… — Если с вами что-то случится, я воскрешу, убью еще раз, потом воскрешу снова и дам добить Лали, — самым серьезным образом предупреждает Давид, но потом все-таки улыбается. — Скажу всем, что у вас двоих страшная болезнь, передающаяся через поцелуи… — Э-э-эй! — театрально возмущается на него Серафим. — Вообще-то, Глеб Геннадьич не какой-то там пидорас, чтобы со мной прям сосаться… А у самого, блять, прям невъебеннейше отлегло. Даже дышать легче стало. Мысль, казавшаяся до этого очень рациональной и даже гейниальной, по итогу оказалась полной херней, и Серафим бы этого не узнал, если бы не сказал сначала Глебу, не поддался бы ему и не озвучил в итоге свою хуйню вслух. И как будто бы даже на Давида поспокойнее смотреть стало, и… — Бля, ребят, — на выдохе шепчет Серафим, — спасибо, что вы такие охуенные у меня есть, а… И на мгновение взгляд останавливается на Лали. И вдруг так страшно, так невъебеннейше захотелось… прям по душам поговорить. Есть мнение, что они не делали этого целую вечность, а ему даже… прямо было, что сказать. Ебать, оказывается, как прекрасна жизнь, когда можно… разговаривать!.. — Лаль, — мягко зовет Серафим вдруг, — а давай, может, попиздим пока вдвоем, а? — Пойдем, — легко соглашается она, тоже обнимая Давида со спины, чтобы сладко-сладко поцеловать его в щеку. — Мы тогда сейчас, котеночек. Хорошо, что все они встали раньше будильника. И так они и идут в гостиную, где Лапина не так давно устраивала целый балетный перфоманс для Давида — Серафим и Лали со своим гиперсладким кофе, в который ещё бахнула сиропа с соленой карамелью. Садятся на диван, Лали тут же поджимает под себя ноги — как бы Давид ни агрился, сегодня она снова надела колготки, потому что осень никто не отменял. Общий образ получился снова таким же сладким, как и ее кофе — розовенькая мини-юбка и футболочка с вышитой красной надписью «Baby» готическим шрифтом и с сердечками с двух сторон — так-то почти четко на сосках… Как будто ничего страшного и не происходит. В конце концов, все та же травма диктовала Лали выглядеть безупречно буквально в любой ситуации. — Ты хотел поговорить о чем-то конкретном? — спрашивает она у лучшего друга. — Или просто попиздеть обо всем и ни о чем? — Наверное, о конкретном, — решает Серафим, забираясь на диван с ногами по-турецки. — Но при этом обо всем и ни о чем. Знаешь, я такой нихуевый духовный подъем поймал, что типа… мне ебать хочется… прям всего и сразу! Прям хочется. Вот после расставания, например, нихуя не хотелось. Если бы не желание перекрыть моральную боль физической, он бы, наверное, не вставал с кровати вовсе. Потом тоже не то что бы шибко активным был. А вот сейчас, с возвращением Глеба, дохуя всего хотелось. Любить — хотелось. Дружить — хотелось. Лечиться — хотелось. Жить — дайте два, блять, нахуй. И в свои обычные депровайбы Серафим бы сейчас точно начал извиняться за то, что в последнее время не всегда мог быть таким пиздатым другом, как хотел сам. Раньше вот никогда себе не позволял как-то цепляться ко словам именно Лали. Неприкасаемая зона. А сейчас вот хуйню всякую думал, триггерился… Да пошло оно нахуй, блять! Нет. Все. Завтра же ему выпишут какие-нибудь таблетки, с которых станет лучше, потому что Серафим их будет пить, как пациент мечты. Нет, конечно, он уже начитался, что побочек там нормально так, но как будто бы легкая заторможенность, судя по сегодняшнему пробуждению Глеба, Плаксе вообще не помешает. Тремор и двигательное беспокойство — тоже хуета. Не понравилась загадочная нейролептическая депрессия, включающая в себя возможное подавленное настроение, чувство тоски и суицидальные мысли… Типа а нахуй их вообще тогда пить?.. И вот еще одна побочка не понравилась пиздец. Но это он объявит Глебу чуть позже. А пока Серафим совершенно серьезно был настроен оставить всю хуйню в прошлом, строить пиздатое настоящее и… — А давай поснимаем сегодня ебанные тики-токи? Они раньше постоянно это делали. Весь аккаунт Серафима буквально строился на совместных трендах с Лали. Они собирали лайки, даже залетали в реки, а потом на них подписывались криповые итальяшки… Но потом перестали — вот буквально после расставания с Глебом. Аккаунт Серафима помер вместе с его сердцем, получается. Лали еще постила, но гораздо реже… — Прям много тики-токов, — продолжает Плакса с глупенькой улыбочкой. — Или там пофоткаемся. Или че-нить… Блять, Лаль, я соскучился. Знаю, звучу, как шизик, но хочу делать что-то очень глупенькое с тобой… — Давай! — пищит от восторга она. — У меня тик-ток всю прошлую неделю пустует, а я не хочу оставлять без контента свои тринадцать тысяч подписчиков! А наш с тобой последний тренд набрал много лайков, между прочим. Ну, когда мы в сентябре таскали в школу рандомные вещи в течение недели, помнишь? Особенно залетело, когда мы, не сговариваясь, притащили огромные огурцы и лейки для душа… Лали, в основном, выкладывала всякий эстетичный контент. Частично песни, но даже липсинги старалась делать креативными. Рассказывала про свой опыт в конкурсах красоты и прочем… И у нее было больше всех подписчиков из всего класса, между прочим! А самый глупенький контент всегда был связан, разумеется, с ее неповторимым лучшим другом. — Я тоже скучаю, Сим, — продолжает она. — Последняя неделя — это пиздец. Ой, я тут тренды видела… — и достает из кармашка юбочки свой айфончик, на котором приходится включить VPN, чтобы зайти в приложение. — Во-первых… я искренне хочу повторить эту тупенькую хуйню, которая ща оч популярна… Так короче вот под этот звук народ просто берет и… Лали быстро находит нужное — там девушка в замедленной съемке с размаху прыгает сверху на своего лежащего в кровати парня, и вся фишка заключается в том, чтобы заснять его реакцию. Так люди делают вообще со всеми домочадцами… И следом идут видосы, как компании друзей отдыхают в боулинге, бросая шар из самых глупых и необычных позиций, а ещё как девушка встает на руки, делая поперечный шпагат, пока парень между ее ног играет в бильярд… это она бы с радостью с Давидом повторила. А потом, пока они листают ее ленту рекомендаций, смеясь с глупеньких пранков, им на глаза попадается… золото, блять. Примеры, как можно разыграть своих парней по переписке — с нихуя написать «нам нужно поговорить.» или «ок.», и все это обязательно со злобной серьезной точкой, а потом просто… перестать отвечать. Настолько тупо, что аж хорошо. И тогда происходит это. Серафим и Лали одновременно поднимают друг на друга взгляды аж загоревшихся глаз, и… А что? Их мужчины сами виноваты, что позволили им опять остаться наедине. И в этот раз они как бы придумали весьма безобидные розыгрыши, не более… всего лишь решили довести свои вторые половинки до пердечных сриступов. Что может пойти не так, а? — Ты думаешь о том же, о чем и я?.. — заговорщически аж шепчет Лапина. — Устроим им хэппи хаус и запостим в тики-токи? — Блять, да-да-да! — А в глазищах у обоих сейчас уже даже не просто черти пляшут, а буквально весь Ад со всеми своими семью кругами словил танцевальную чуму. Серафим был абсолютно в восторге. — Бля-я-я, я даже знаю, когда! Я короче предлагаю, давай съебемся на перемене перед русским в какой-нибудь туалет, лучше женский, и тупо одновременно им напишем. Бля-я-я-я, а давай еще подобьем Данечку заснять их лица? И сейчас они просто выглядели, как два самых гениальных гения. В порыве чувств обнялись, продолжая зловеще тихо хихикать, пока их ничего не подозревающие мужчины тихонько заканчивали завтрак. Пользуясь этим, Серафим и Лали продолжили листать ленту тик-токов уже обоих. И такой бесценный контраст, блять — у Лали в ленте то, как один кот облизывает пятки другому, наряженному под, блять, фараона, под эпичную музычку, а у Серафима — буквально симулятор шизофрении… И вот когда им во второй раз попадается тренд с прыжками, Плакса внезапно решает, что их плану нужно добавить еще больше коварного вайба. Еще одну участницу. — Блять, я же тебе не сказал, что я вчера с Максоном и Аней помирился? Короче, мы пиздато сходили в киношку, а потом в «Калифорнию», и… — Рассказ его звучал чуть рассеянно из-за того, что параллельно Серафим отправлял с телефона Лали себе этот видос, чтобы потом перекинуть его Ане. Можно было сделать это сразу с Лали, но Серафим сам хотел!.. Может, они даже тоже заведут вечно умирающий огонек?.. — А у деда-то, блять, тик-тока нет! И сам же и сыплется, представляя, какой пердечный сриступ словит Максон, который о такой хуйне даже не догадывается. Вдогонку Серафим строчит Ане: «Лали и Давид ты и Максон мысли мнения????» «А я так не могу мой то дырявый ебаный рот ((((((((((» И пока они ждали ответа… — Прикинь, кстати, — внезапно переключается Серафим, тоскливо вздыхая, — а я тут ночью почитал. Короче, мне нейролептики же пропишут, а на нейролептиках, блять, падает либидо!.. Прикинь, самый ебабельный и самый охуенно ебущий меня в мире мужик рядом, а я, блять, его не буду хотеть!.. Я в траур… — Про самого ебабельного я бы поспорила… — смеется Лали, бросая в него диванной подушечкой, чтобы заранее отбиться в случае чего. — Но!.. Не дерись, девочек бить нельзя. Так вот!.. Звучит это реально грустно. Секс — наше все. Я, пока была целкой, даже и не подозревала, что стану настолько зависима от секса. Ты прикинь, короче мы вчера с Давидом гонял тоже на двойную свиданку с Колей и Викуськой, и короче-е-е… Могу похвастаться, что сосала на высоте почти в сто сорок метров! На колесе обозрения то бишь. А потом он мне там же отлизал, и это было ахуеть как… прям вау. Ну, я его ещё заранее побесила, убедив, что куплю сатисфайер, если он проиграет Коле в их пари в тире. А че? Давид сам предложил ему дуэль… а я не могла этим не воспользоваться. И вот так вот мы опорочили главную достопримечательность Южного Порта. А пока Лали увлекательно трещала про еблю, никто и не заметил в телефоне Серафима, что Аня-то сообщения мгновенно прочитала… и, разумеется, никто не знал, что несчастный подопытный Макс сегодня ночевал в доме Крупповых. — Ох, Си-и-им… — насмеявшись, тянет Лали, просто падая на друга сбоку и его обнимая. — Я так тебя люблю. У самой в последнее время настроение скачет пиздец, стресс этот, нервы постоянные… поэтому редко я тебе говорить это стала, да? И я короче… Но она не договаривает — им обоим приходит уведомление, что их друг в тик-токе запостил новое видео — Серафиму оно заодно сразу прилетает в личку. И стоит его открыть… открывается отличный обзор на то, как под этот гениальный звук из тренда «mega knighting» Аня с разбегу подскакивает на кровать, а потом с высоты собственного роста отталкивается от матраса и прыгает сверху прямо на Максона в замедленной съемке… И его лицо в этот момент… Оно приняли выражение абсолютного, тотального ужаса. Бесценные несколько секунд осознания. Стадия принятия. А потом тоненький, совершенно неожиданный для Максона ор, который даже в слоумо звучал очень высоко. Но потом Черанев раскрывает руки, ведь он ебанный джентльмен, он просто не мог позволить Ане упасть. Кажется, что он ее даже обнимает, но Серафим в последний момент замечает, что у него как-то очень странно дернулись ноги… Приходится перемотать. Слепой Плакса приближает видос близко-близко, чтобы внимательно проследить траекторию. И… да. Да, он увидел все правильно. — Она ему коленкой четко на хуй приземлилась. Серафим с Лали переглядываются. Плакса-то не понаслышке знал, насколько это больно, но они оба прекрасно понимали, что Максон бы ни за что виду не подал. И они оба так ярко представляют, как он улыбается сквозь слезы, заверяя, что все у него замечательно… лыбился, как Гарольд, превозмогающий боль… Когда Давид и Глеб вышли с кухни, они нашли своих ненаглядных, бьющихся в припадке. Лали и Серафим едва ли не катались в конвульсиях, ржали до слез, буквально задыхаясь. Лали еще предпринимала попытки успокоиться, потому что ей было жалко макияж, но потом смотрела на Серафима, и они начинали ржать снова. Как те чуваки, которым показали пальчик. Или червячка. Или дискотеку. — А вы живы? — интересуется Давид, как-то невольно расплываясь в улыбке. Нет, вот такой видеть Лали ему, очевидно, нравилось гораздо больше. Не выкупать прикол было немного грустно, но Лали задыхалась от смеха, и в груди Давида так приятно потеплело… — Да мы… — с трудом сипит Серафим, опять складываясь от смеха. — Мы… еблю обсуждали… Да… еблю!.. Лали… сочувствовала… что я ебаться… перехочу… Видите… плачем!.. — Так, блять! — тут же вскидывается Глеб. — В последний раз, когда вы сказали, что обсуждали еблю, на следующий день вы кинули нас и ушли к дилеру в Змеиный притон за пистолетом!.. Нет, он тоже пиздец как рад видеть своего парня аж задыхающимся от смеха, а не затюканным стрессом, болью и страхом, но ведь… этим двоим нет веры!.. Только не после вчерашней выходки! И ведь… ведь… Три… два… один… До него доходит. — В смысле, блять… перехочешь ебаться… Таблетки. Точно. Его тоже предупреждали о подобном побочном эффекте, когда выписывали лечение от циклотимии в шестнадцать, и тогда действительно так и было… в последние полгода отношений с Мальвиной у них совсем не было секса именно по этой причине. Потом прошло, а позже его и вовсе с таблеток сняли, когда он вышел в ремиссию. При последнем рецидиве из-за расставания Глеб по новой ко врачу не обращался, но… Полгода минимум же?.. Это так… долго… А ведь дело не только в самом желании, а вернее — в его отсутствии, но и в том, что на таблетках перестаешь получать физическое удовольствие как таковое, даже если чета там сделать попытаешься. Нехорошо. Ой, нехорошо… — Ох уж это… осознание… — аж шепчет Лали, смотря на его лицо. — Нет, я реально очень сочувствую, ребят. Как жить-то без ебли, а… И сама лукаво улыбается Давиду. Сама-то реально не представляла. Она не понимала и те пары, что делают это там… раз в недельку… как можно не желать своего любимого мужчину вообще, ну… постоянно?.. А что будет, когда у нее начнутся месячные, а? Нет, у нее они шли, благо, всего четыре дня, но… четыре дня!!! Приложение утверждало, что они придут в субботу… — Ладно, давайте уже в школку почапаем, — предлагает Лапина, тяжело вздохнув. — Пиздуем, нас ждут великие дела! — немедленно поддакивает ей Серафим, подрываясь на ноги. Из-за того, что они наржались, как кони, голова в моменте аж закружилась, и Глебу пришлось его ловить, но не сказать, что Плакса хоть о чем-то жалел. — Нам надо… успеть попиздеть с Данечкой, разумеется!.. А потом они снова переглядываются с Лали, и Серафим начинает ржать снова, и тем самым веселит Лали. И пока они оба опять сыплются, Давид, тоже обнимая свою девушку, переглядывается уже с Глебом. В воздухе так и витал запах очередного прикола, но пока ни один из них даже не догадывался, какого именно. И Серафим уссывается еще хлеще, когда решает, что им с Лали все-таки надо будет подловить момент, когда их прекрасные будут не совсем рядом. В идеале — так, чтобы Давид уже был в кабинете, а Глеба их пранк застал только по пути к нему. Да. Да, это будет гениально! Все лайки в тик-токе будут их. Потому что обычно в этом тренде прикладывали только скрины сообщений, а у них-то, блять, будут еще и видосы! И тогда… — Не, ну это же не значит, что я резко перестану сосать!!! — неожиданно информирует всех Серафим. — Но бля, родной, я считаю, что надо успеть наверстать упущенное, пока я не принял лечебный целибат… Что?.. Они сегодня как раз так удачно подкинут своим повод в очередной раз осквернить школу… И теперь предательски прыснувшему от смеха Серафиму жизненно необходимо было не смотреть на Лали… И так они и покидают дом Деймура, оставив Леди, на всякий случай, в спальне Давида, запертую на ключ. У нее там будут водичка и целая мягкая кровать только в ее распоряжении. Все же будет хорошо?.. Едут, как и всегда, на машине Давида — с доставкой классным руководителем до самой школы. Разойтись приходится только на биологию, что была первым уроком, и на которой опять приходилось гадать — ее ведет Мария Ивановна или Марина Ивановна? Ох уж эти бабульки-близнецы, носящие одинаковую одежду… Жуть инфернальная. На этом уроке, никак не профильном для Лали, Серафима и Глеба, они садятся вновь на последнюю парту. Лапина и Плакса традиционно сидят вместе, а Глеб бы и хотел подсесть третьим, но злобная старушка шикает на него, требуя немедленно занять свое место… с Депо. Но спасением вдруг становится Кашин, вновь отсевший от Русика, даже несмотря на то, что самому предстоит в конце учебного года сдавать биологию в ЕГЭ. И именно с Данечкой, севшим четко перед неугомонной парочкой, усаживается и Голубин. Вот как раз и повод… — Эй, пс-с, — зовёт его Лали, радуясь тому, что Марина-Мария Ивановна, полуслепая и почти глухая, их за разговорами точно не спалит. — Данечка!.. Эй, Данечка, подсолнух, ты как? На самом деле, Лали всегда лучше из Кашенцовых дружила именно с ним. С Русиком тоже близко общались, да, но его вспышки гнева периодами очень пугали и отталкивали… и с момента смерти Мальвины все как будто только хуже стало. А если Тушенцов действительно, имея парня, катил к Керро, то это… ну прям кринж. И Кашина необходимо спасать — даже сейчас, когда он обернулся, Лапина и Плакса смогли заметить его припухшие от слез глаза. И Лали чувствовала на себе и взгляд Артема с задней парты через ряд от них. Как всегда — Лали и Серафим сидели у окна, а Депо — один у стены. И в этот раз… если обычно она отводила взгляд, то сейчас стойко его выдерживает. И внутри все аж лесным пожаром выносит от мысли, что это реально он мог вчера так жестоко ее напугать, заставить подумать, что Духоликий убил ее собаку. Она обещала Давиду не делать глупостей… обещала. Но будет ли считаться разговором наедине… беседа старых друзей в полной народу школе, а?.. Но сейчас важнее был Кашин, поэтому Лали все же отвернулась, возвращая все свое внимание к рыжему грустному невдупленышу. — Да все хорошо, ребят, — совсем не убедительно заверяет их Данечка, махнув рукой. — Просто немного… ладно, много ссусь из-за предстоящего ЕГЭ и того, что нихуя не понимаю, а там еще сочинение, и… Не наебет же, блять. И не только потому, что его речь звучала абсолютно неубедительно — все знали, что по химии и биологии Данечка ебанный гений, да и сочинения у него получались хорошо, потому что язык подвешен. Нет, блять. Как человек, которого постоянно пиздили и которому часто приходилось эти синяки скрывать, Серафим прекрасно знал, что это такое. И он прекрасно видел, как Кашин едва не зашипел от боли, когда просто шевельнул плечом. — Да-а-ань, — вкрадчиво зовет Серафим. — Дань, а как эта хуйня решается? Их гениальная биологичка как раз строчила на доске какую-то задачку по генетике. Доверчивый Данечка оборачивается к доске, а Серафим, пользуясь этим, резко тянет рукав его толстовки вниз, чтобы оголить плечо. Кажется, в ткани что-то треснуло в районе воротника, Данечка протестующе завопил то ли от страха, то ли от боли, но… Они все успели увидеть черное плечо. Синяк явно был свежим и огромным — он распростерся от изгиба шеи, скорее всего, доходил до ключицы в ширину и уходил дальше по руке. Злобная бабулька-училка немедленно верещит: — Плакса!!! Кашин!!! Еще один звук — два за урок!!! Звуков, и правда, сначала не было. Потому что охуели все. Нет, блять, про то, что у Русика были явные проблемы с контролем агрессии, не знал только дурак, но… Сейчас, когда Тушенцов оборачивается на них с пиздец каким недовольным взглядом, Серафим показывает ему средний палец, а потом медленно проводит им по своему горлу. — Ему пизда, блять, — клянется Плакса. — Он че, тебя пиздил что ли, Дань? — Не лезь, — с мольбой просит Данечка, глупенько хлопая глазами, на которых опять выступали слезы. — Блять, ребят, не лезьте, пожалуйста… Лали вовсе дара речи лишается — так и открывает и закрывает рот совсем глупенько, ресничками хлопает, пытаясь себя убедить, что ей просто привиделось… А Глеб разделяет злость своего парча, тут же гортанно рыча: — Он совсем ахуел? Да, Голубин с ними двумя почти не общался, но знал, что и Даня, и Русик были в числе тех, кто просто его самого и его музыку боготворил. Глеб пересекался с обоими чисто на уровне одноклассников, гордыни на сей счет не испытывал, но сейчас его по-настоящему жестко перемкнуло — как, блять, можно так поступать со своим любимым человеком? Как можно причинять ему вред? Неважно — моральный или физический. Абьюз есть абьюз. У него аж руки в кулаки невольно сжались. Была тем же шокирована и Лали. Внутри снова забурлила уже знакомая ярость, Черный Лебедь била крыльями, ее Среброкрылая дышала густым дымом, и просыпалась жажда настоящей кровавой мести за близкого друга. Они с Данечкой ладили всегда, ни разу не ссорились. Он же просто душка! Медвежоночек миленький! Как конфеты из детства! Как можно было вообще посметь его… — Знаешь, его отец, может, и майор полиции, — цедит Лапина. — Но мой — мэр. Я не буду ничего никому говорить, если ты этого не хочешь, — ей самой тоже было неприятно, когда поднималась тема заявления в полицию на Депо, и хотелось все это как можно скорее просто замять и забыть, как страшный сон. К счастью, в ее случае срок подачи явно истек — Давид не имел законного права говорить от ее лица, а главная улика… бутират в крови, уже проебана. Им нечего предъявить на экспертизе. — Но просто возьми на заметку, хорошо?.. Мы рядом. Мы поможем всем, чем сможем. Осложнялась ситуация тем, что Данечка и Русик, блять, жили под одной крышей из-за союза их родителей. — Да ебало ему самому набить надо, — протестует Глеб. — Да хоть всем вместе нахуй. Я могу ещё Макса подключить, и тогда… — Не надо… — слабенько-слабенько шепчет Данечка. — Не надо ничего, ребят, пожалуйста… Спасибо, но просто… просто… Кажется, он был в шаге от того, чтобы сейчас просто-напросто расплакаться. Губы тряслись, несчастный медвежонок обнимает себя за плечи, потому что… ему было так одиноко, так грустно, так плохо… А сейчас ребята вступились, убивать готовы были, но он не мог… он просто не мог… — Мама… мама заслуживает счастливой быть… — совсем тихо шепчет Кашин. — А я… а я потерплю… как-нибудь… — Нет, блять, ну это не дело, — решительно изрекает Серафим. В момент, когда биологичка поворачивается к ним, его рука вдруг чуть ли не впервые за шесть лет, что они учили ее предмет, взлетает вверх. — Мария-Марина Ивановна, можно выйти? Нам нужно в медпункт. — Всем?! — округляет глаза биологичка, ведь, разумеется, вслед за тем, как поднимается Серафим, подрываются и Лали, и Глеб. Лапина и Плакса буквально вынуждают подняться на ноги и Кашина, которого начинало предательски трясти. — Че, блять, за трагедию развели?! — демонстративно вскидывается Руслан. И видно же, блять, что прекрасно понимает, о чем вообще речь и что стало поводом для такой повышенной активности преданных защитничков, поэтому и бесится, блять. — Устроили тут… Борясь с желанием разбить ему ебало прямо здесь и сейчас, и поебать абсолютно при этом, что по комплекции Русик был выше него и раза в два шире, Серафим демонстративно заявляет: — А Тушенцов сказал, что вы — старая жирная шлюха. — Что-о-о?! — ярится биологичка, аж захлебываясь от возмущения. Она краснеет, слюнями плюется, громогласно крича: — Руслан!!! Под шумок они выскакивают из кабинета, пока Руслан продолжает что-то, плюясь ядом, изрыгать им вслед. Серафим решает, что попросить забрать их вещи можно будет тех же Макса с Аней или Вику с Колей, а пока командует: — Так, епт, родной, давай мы сгоняем за ключами, Лаль, Данечка, а вы топайте сами в медпункт. Посидим нормально, попиздим, все дела. Переплетя пальцы, они идут доебываться до охранника, потому что медпункт всегда пустовал — и в голове Серафима уже зрела гениальная история на тему того, как страшно убилась… ну получается, Лалечка, а благородный Данечка, который был главным медиком всей школы и частенько лечил даже всяких младшеклассников, будет ее спасать. Сам Данечка сейчас совсем не благородно глотал слезы. Он очень старался сам себя успокоить, но не помогало ни то, что он в кровь искусал все губы, ни то, как он совершенно несчастно пытался сам себя обнимать за плечи, и тем самым себе же больно и делал. Вот посмотришь на это зрелище, и у любого бы сердце кровью обливалось, потому что Данечка всегда был очень хорошим мальчиком, настоящим солнышком… А теперь он в синяках. И черт знает, что скрывается дальше под толстовкой. — Я не могу… — бессвязно шепчет Даня, смотря на оставшуюся с ним Лали самыми несчастными глазами. — Не могу… мама расстроится… Они разведутся… а она… она только… счастливой стала… Я потерплю, я смогу… всегда терпел… Не переживайте… А самого-то тем временем аж скрючивает от рыданий. — Дань, Дань! — лепечет Лали, тут же его крепко обнимая. Роста, чтобы до него нормально дотянуться, не хватает даже с каблуками, и со стороны это смотрится немного комично, но Лапина очень старается выразить всю возможную поддержку и позволяет ему плакать в свое плечо. — Подсолнушек, поплачь, если надо, правда… Лали так его звала с самой начальной школы — они познакомились ещё в первом классе и задружили почти сразу. Данечка был таким тихим, скромным и милым, просился к маме и едва ли не плакал… а Лапина подсела к нему на перемене и подарила ему половину своего пенала разом, чтобы не переживал — всякие самые крутые фломастеры, цветные ручки с блестками и без, закладочки переливающиеся… Лали все равно купили бы новые на следующий же день, а рыжего мальчонку в слезах так хотелось порадовать. И Лали так радовалась за него, когда казалось, что он нашел свою любовь… А та оказалась той ещё мразью, блять. — Послушай, подсолнух, — продолжает Лапина, аккуратно взял его за руку, чтобы пойти вместе с ним в сторону медпункта. — Майор, конечно, человек тоже своеобразный… Но он полицейский, ему положено быть строгим. Но при этом мы все знаем его, как исключительно справедливого человека. Я уверена, что твоя мама с ним не разведется, потому что я уверена, что он не примет сторону своего сына, если узнает, что происходит. Но тебе оставаться там нельзя. Если ты поговоришь с мамой, я могу попросить Давида хотя бы временно тебя приютить, ты вот дом его вообще видел? Красота же. Настоящий викторианский особняк. Там ещё есть комнаты, и… Дань, прости, что я не была рядом у последнее время. Но пожалуйста… Пожалуйста, не думай, что ты один. — Нет! — сбивчиво восклицает Данечка, буквально вздрагивая от того, что Лали реально могла подумать, что в чем-то перед ним виновата. — Нет, ты… ты чего… Все хорошо, я не… я не думаю… так… Но само осознание того, что именно вот так он себя и ощущал последнее время, сводит горло еще более сильным спазмом. Приходится тормознуть около одного из кулеров с водой, и Даня даже героически наливает себе стакан, но выпить в итоге не смог — руки ходуном ходили, и он расплескал буквально половину на пол. Предложение Лали звучало более чем дельно, но Данечке просто было очень страшно. Он даже не видел своего родного отца — он бросил маму на последних месяцах беременности, и у Дани всегда была только она. Без бабушек и дедушек, без подруг и нянь. Даня рано научился быть один, но никогда на маму не злился и не обижался — понимал ведь. Даже сам выходил на разные подработки, на которые могли взять несовершеннолетнего, репетиторствовал с младшими классами, просто чтобы помочь ей хоть чем-то. Сергей Валерьевич никогда не набивался ему именно в отцы. Заботился, поддерживал, помогал, но никогда не переходил вот эту незримую грань между ними. Но мама рядом с ним расцвела, мама наконец-то стала счастливой, и если… если то, что происходило сейчас между ними с Русиком, станет причиной того, что мама, больше всех на свете этого счастья заслуживающая, его лишится… Он, кажется, даже не осознает полноценно, куда они идут — просто послушно шел за ведущей его Лали, иногда слишком крепко сжимая ее пальцы и тут же за это судорожно извиняясь. Все то, что Данечка держал в себе, вырвалось наружу судорожным потоком, и он то болезненно затихал, то снова заходился в жалобных болезненных рыданиях. Так вот… раненные медвежата скулят. По современным нормам в школьных медпунктах было запрещено держать таблетки и прочие лекарства, но Нюберг, всегда помня о существовании одиннадцатого «А», позволил себе такую вольность. Еще на подходе к медпункту слышно, как внутри грохочет Серафим, разыскивая ему корвалол, но Данечка резко тормозит. Нет, он… он расскажет всю историю… при всех… Просто… самое важное ему морально проще было обсудить именно с Лали. С Лали, которая его всегда понимала… Данечка ведь не знал, что у Давида Игоревича теперь намечалась целая коммуналка. — Ты… правда… можно?.. — глупенько-глупенько спрашивает он. — Я… я не знаю… как с мамой говорить… Но я боюсь, что он… он… Даня не заканчивает мысль, но по глазам понятно, что именно он имел в виду. Он очень боялся, что Русик его просто убьет. — Давай с ней поговорим вместе? — предлагает Лали, будучи и не в силах скрыть, какая инфернальная жуть ее пробрала от незаконченной им мысли. — И конечно же… конечно, можно, Дань. Давид против точно не будет, когда узнает обо… всей этой ситуации. Мы тебя не бросим. Это насколько же конченным надо быть, чтобы довести ее несчастного подсолнушка до… вот такого состояния?.. На нем буквально не было живого места — и это только то, что они успели увидеть. Синяки были прям… черными. Какой же мразью надо быть, а? И это Лали ещё не говорит ему о том, что поведал им Глеб. Про подкаты Русика к Мальвине, пока у него ещё был Данечка. — Пойдем, — мягко зовёт Лали, держа здоровенного Кашина за руку аккуратно-аккуратно, реально боясь сделать ему больно… мало ли, вдруг травмы серьезнее, чем кажется на первый взгляд?.. — Приведем тебя в чувство и обработаем. — Тут, безусловно, и не пахнет никакими мазями от синяков, — выглядывает из медпункта Глеб. — Но есть йод. Можно сделать хотя бы классическую йодовую сетку. Не знаю, в чем ее секрет, но эта тема реально работает. Рассосется быстрее. Давай, гони сюда, Дань. Мы тебя в обиду не дадим. Даром, что Глеб, как утром выразился Серафим в переписке с Аней, и сам дырявый. Швы с шеи сняли, но она все ещё заживала, а швы с плеча будут снимать только в конце недели. Голубину поебать. Поебать, что Русик и шире в два раза, да, хоть по росту они и были примерно одинаковыми. Он не хочет иметь в своих «фанатах» такого ублюдка и не хочет оставить без помощи несчастного одноклассника, который вообще, блять, ни в чем не виноват. — Если тебе неловко внимать толстовку при мне, я могу отвернуться, — мягко улыбается Лали. — Но я считаю, что после наших летних тусовок у бассейна тут никому стесняться нечего. Я могу сама йод нанести, хочешь? Кажется, они сейчас затронули самую правильную тему. Ведь когда Данечка кивает Лали и все-таки тянет свою толстовку вверх… Нет, от боли он всё-таки зашипел, и Серафим немедленно бросается ему помогать. Но когда от толстовки все-таки избавились, и Данечка чуть неуклюже приземлился на койку, он вдруг выдал: — Секрет — в местном раздражающем и разогревающем… действии йода… Он улучшает кровообращение… и способствует… регенерации тканей… А сам все равно всхлипывает, глотая слезы. Но раз пиздит про медицину, значит это хороший знак, а значит Серафим, отвернувшись, капает в прихваченный стакан с водой не тридцать капель корвалола, как хотел, а всего двадцать. Чуть больше минимальной дозы, но как будто бы лучше, если что, повторить, чем херачить сразу капель по шестьдесят, как себе. Ему такой флакончик обычно был раза на три. — Ебать, как ты шаришь, надежда русской медицины, — мягко улыбается Плакса. Видя, как у Дани руки ходуном ходят, он придерживает стакан, пока Кашин пьет, воркуя: — А про корвалол что расскажешь? — Раздражает… «холодовые» рецепторы ротовой полости… и рефлекторно расширяет… преимущественно… сосуды сердца и мозга… — немедленно звучит ответ. — Снимает спазмы гладкой мускулатуры… вызывая успокаивающее и желчегонное… действие… — Вот оно че, — с умным видом кивает Серафим, плюхаясь на кушетку рядом с Даней с одной стороны, пока с другой Лали рисовала на нем йодовые сетки. — А еще че? — Длительное… применение корвалола… при психовегетативных расстройствах… приводит к постепенному… уменьшению… терапевтического действия… и наркотической… зависимости… А, так вот че ему со временем перестать помогало!.. В самый хуевый период расставания ведь пиздел у матери, а то и закупался в аптеках на деньги, которые воровал у отца, потому что дешмань. Так хотя бы получалось успокоить стихийно начинающиеся истерики. Но сейчас это просто… чисто рассуждение, не цепляющее ничего внутри. Потому что сейчас Серафим пытается аккуратно уточнить: — Дань… мож, у него крышняк поехал?.. Как будто бы немудрено было, да? Серафим вот раньше больше общался все-таки именно с Русиком. Даже песню записали — ебнутую очень доебчивую «Паранойю». Не сказать, что это было реально очень близкое общение, не сказать, что Серафим его прямо искал, но… возможно, людей с проблемами с менталкой тянуло друг к другу? И как будто бы логично было предположить… — Он всегда таким был, — тихо шепчет Данечка. — Я просто… ну… не всегда все говорил… Это поэтому он таким молчаливым был, например, в последний их общий поход в «Калифорнию», да?.. — А че не бросишь его? — в итоге слишком поспешно выпаливает Серафим. — Дань, прости, но бля… Если чел реально тебя пиздит, нахуй, ни за что… это ж разве дело? Молчание. Было видно, что Кашин смущается еще сильнее, тупо пялясь в стенку. Истерика отступает, но теперь он просто затихает, сминая в руках пустой пластиковый стаканчик. И тогда, когда кажется, что ответа уже не будет, он просто… — Я просто… — тихо-тихо начинает Даня. — Я просто… Ребят, соррян… но у вас же тоже… не всегда… хорошо было… Простите, пожалуйста… А я в субботу на вас смотрел… и думал… вдруг тоже… вдруг тоже… сможем?.. Типа… я так рад за вас, правда… и я даже… вдохновился, блять… А потом… ну, опять… — У нас не всегда все… было хорошо, — подтверждает Глеб после воцарившейся ненадолго тишины. — Это правда. Но послушай, пожалуйста, Дань. Наши проблемы уходили корнями в травмы от родителей, мы скорее просто… притирались характерами. Прежде, чем оба поняли, что надо взрослеть. С Русланом все работает немного… не так. Я его не знаю, очевидно, так хорошо, как вы, ребят, но… Я не считаю, что причинять боль своему партнеру — норма. Поднимать на него руку. Что из этого что-то может вырасти. И я понимаю, что, возможно, ты его ещё любишь, но… Поверь, ты заслуживаешь гораздо большего и лучшего. — Это правда, — тихо соглашается Лали, старательно выводя аккуратную ровную сеточку на каждой из гематом. — Эй, подсолнух, я тебя знаю. Я знаю тебя с первого класса. Помнишь, как мы с тобой рисовали цветным мелом на асфальте? Ты утверждал, что это ромашка, но это был именно подсолнух. И ты всегда был рос быстрее остальных, поэтому я сразу поняла, каким бы ты был цветком, если бы мы жили… не знаю, в какой-то цветочной стране. И тогда я ещё решила, что ты точно был бы миленьким мишкой, если бы мы были животными. И тогда же, что ты… один из самых чувствительных, прекрасных и светлых людей, каких вообще можно встретить, и за годы ты ни разу не заставил меня усомниться в том, что решил ещё мой детский мозг. Ты действительно заслуживаешь гораздо большего, Дань. И ты получишь это большее. Обязательно. Знаешь, я… Закончив с йодом, Лали тяжело выдыхает и присаживается на кушетку рядом, чтобы продолжить: — Я вот думала, что не заслуживаю, например. Не потому, что какая-то плохая, а просто… это неважно. Детские травмы. Просто недостаточно идеальная, недостаточно хороша. Я не верила в то, что все может измениться, пока не встретила Давида. И даже тогда — я ведь до последнего не могла поверить, что он может полюбить меня в ответ. Это тоже про травмы, поэтому неважно, я к другому веду. Я просто хочу сказать, что ты никогда не можешь знать, что случится завтра, как повернется твой путь, как изменится жизнь. Мы все ещё один молоды, мы буквально на старте жизни. На Русике жизнь не заканчивается, хотя он и поступил с тобой как конченный ублюдок. Я понимаю, потому что со мной тоже такое было. Как раз… ровно неделю назад, — и это осознание пробивает на легкую дрожь. — Ты точно ещё встретишь своего человека, потому что я не верю, что чертова жизнь может обделить счастьем тебя — такого солнечного человека. А пока у тебя есть все мы, и мы тебе поможем. Всем, чем надо, всем, чем сможем. Я поговорю с Давидом, как и обещала. Схожу с тобой к твоей маме на работу, если тебе так будет попроще. И я ещё раз повторюсь, что Сергей Валерьевич не встанет в этой ситуации на сторону сына. Я в этом уверена. Ты никому ничего не сломаешь. Ты значим. Твоя боль — тоже. Любая. Моральная, физическая. Твоя мама хотела бы знать, что с тобой происходит. Ей будет намного хуже, если… ты от нее все скроешь. И поверь — если надо будет, я лично не побоюсь обломать маникюр об лицо Русика, если он к тебе снова полезет. Но это я так. И она пытается ободряюще улыбнуться — отдает все свои силы. У самой ещё вертится в голове… что сама не настолько сильна, когда дело касается ее самой. Лали и сама всегда предпочитала… простить. Потерпеть. Скрыть. Она хорошо понимала Даню в его мотивах, но… ему позволить страдать не могла. — Лучше и не скажешь, — подтверждает Глеб. — Чувак, мы все на твоей стороне. — А я тебе знаешь, че скажу? — присоединяется к ним и Серафим. — Вот это чувство, когда кажется, что если чем-то поделишься, то станешь проблемой — оно такое… хуйня, если честно. Оно вот сидит внутри тебя, и пока молчишь, оно все разрастается, разрастается, разрастается до каких-то бешеных объемов, и прям жрет. А вот когда вслух говоришь, оно оказывается не таким уж большим и страшным, потому что вот когда не один, а с кем-то — это вообще нихуя не страшно. А мы всегда готовы тебя выслушать, поговорить, пообнимать и дать поплакать, если хочется. Он ведь уже успел заценить, что плечо Лалькиного кроп-топа было весьма и весьма мокрым. И сейчас, потянувшись, чтобы растрепать Данечкины пушистые рыжие волосы, Серафим заканчивает эту минутку философии: — А еще я хочу сказать, что отношения — это все-таки игра для двоих. Вы вместе решаете проблемы, вместе радуетесь, вместе плачете. Ключевое слово здесь вместе. Вот это — по-взрослому. — И теперь взгляд на Глеба бросает, лукаво ему подмигивая. — А вот делать больно, отдавая себе отчет в этом, — видел же, блять, синяки черные явно, — это не про любовь. И если любишь только ты, если это игра чисто в одни ворота, то зачем тебе это? Дань, ты реально достоин большего. Чтоб тебя там облобызали всего, залюбили, занежили… И если Тушенцов этого не понимает, то пизда ему. Нет, блять, желание разбить ебало все еще имелось, но… Сейчас явно важнее был Данечка. — Хошь, мы тебе смотр женихов устроим? Ну, или невест, я ж не знаю, — после недолгого молчания предлагает Плакса. — Подпустим к тебе, как только он или она пройдут все наши проверки, и… — Иди ты, — тихо-тихо смеется Данечка. И вдруг… впервые за очень долгое время расплывается в искренней улыбке. — Спасибо большое, ребят, я… Я так рад, что вы рядом, и… я правда… я попробую, я… постараюсь… Постарается. Обязательно. Пока в душе была исключительная решительность разорвать все их отношения сегодня же, поговорить с мамой… и, наверное, действительно временно перебраться к Давиду Игоревичу. Дане правда было страшно, что иначе Руслан просто придушит его во сне. И ведь… С Лали и Серафимом они общались всегда, и он был безгранично им благодарен, но поддержка Глеба была очень неожиданной, но от того не менее приятной. Раньше Данечка его даже чутка побаивался, а теперь… Серафим вот тоже на своего парня в очередной раз засмотрелся. Он же ведь… он же идеальный, блять. Мог и хуй забить, потому что они с Данечкой не общались никогда, а он просто… аж убивать готов был, ну какой хороший, какой… какой… И вдруг Кашин начинает суетиться сам. Серафим сам не успевает понять, как он вдруг тоже задирает ему рукав, являя чуть воспалившийся шов на руке. Последствия первой стычки с Духоликим, который… собственно, убил Мальвину. — Ты вообще хоть раз его обрабатывал? — вздыхает Кашин. — Снимать когда? — А я ебу? — честно признается Серафим. В теории-то, получается, тоже недельку ходить, да? Значит надо успеть снять завтра? Бля, а потом еще голова… — Но бля, я считаю, если пациент опять пиздит про медицину, значит жить будешь, да? — Мы тебя очень любим, Дань, — мурлычет и Лали, по-дружески целуя его в щеку. — И все обязательно наладится. Ты не бойся просить о помощи, когда она нужна. И пока Глеб, наконец разглядев этот шов, в ужасе ворчит, уже звенит звонок с урока… предвещающий ту самую перемену, о которой договорились Серафим и Лали ещё с утра. У них совершенно не был проработан план, как избавиться от Голубина, чтобы пранкануть их с Давидом одновременно, но, к счастью, проблема решает себя сама — пришедший в себя Данечка зовёт всех в столовую. Лали тут же откровенно пиздит, что она пойдет сразу в класс, чтобы найти Давида, а Серафим заверяет, что сходит в туалет и потом их нагонит… И ведь почти не пиздит — в туалет они с партнершей по преступлению действительно идут, вот только не в мужской, а в женский. Предназначенный для начальной школы. Уссываются лютейше, все воровато оглядываются, когда вдвоем влезают в одну из кабинок, чтобы не смущать несчастных малолеток… и тут начинается это. Данечке пишет Серафим, сердечно умоляя незаметно заснять реакцию Глеба, а Лали делает то же с Викой насчет Давида — разумеется, ни первому, ни второй ничего не объясняют. Как же хорошо, что в этот момент Голубин и Деймур будут еще и не рядом… а то поняли бы все сразу. В конце концов, это же просто пранк. Они любят своих чудесных мужчин больше всего на свете, и после вскрывшейся правды про Русика — словно бы ещё сильнее. Но после всех этих очередных переживаний, разговоров о травмах по кругу… Им просто необходимо разгрузиться. Следующим уроком у них русский, и Лали справедливо решает, что, если их классрук решил ее как-нибудь наказать, то она совершенно не против снова уйти с ним за тетрадками… и-и-и случайно так проебаться. В прямом смысле этого слова, блять. Потому… — Я начинаю, — злодейски хихикает она, открывая чат с Давидом, что уже был записан у нее как «Муж» с розовым сердечком. «Нам нужно поговорить.» В это время ничего не подозревающий Деймур как раз отпустил с миром девятиклассников и предвкушал встречу со своими ненаглядными пиздюками. Сегодня на уроке, пока они разбирали «Героя нашего времени», ему не пришло в голову ничего гениальнее, чем сказать «Записываем топ пять причин того, почему Печорин — мудак». Вырвалось оно случайно, но пиздюки были в восторге, и Давид решил, что по такому же принципу будет вести уроки со своим одиннадцатым. Глядишь, чего-нибудь запомнят в преддверии сочинения… А потом ему приходит сообщение. Пару секунд Давид максимально тупо пялится на экран, не понимая нихуя — ни формулировки, ни точки, вылезшей в конце. Контакт «Жена» с ворохом розовых сердечек продолжал висеть онлайн, явно дожидаясь ответа, и тогда Деймур предательски непослушными пальцами набирает в ответ: «Наши отношения вышли на новый формальный уровень?» «Или зачем точка?» «Лалечка, мне страшно» «Ты не придешь?» Но на эти сообщения, разумеется, он никакого ответа не получает. Лапина в это же время уже начинает прыскать в кулак в унисон с Серафимом, попутно открывая инструктаж из тик-тока. Этот аккаунт был потрясающим. Некий парень в футболке с надписью «охрана маленьких титек» то ускоренно, то замедленно для более смешного эффекта давал целые инструкции, как… поднять парню настроение. Вот тут были милые сообщения, которые можно отправить своему мужчине. И первое из них Лали и набирает: «Дальше так продолжаться не может.» Ведь чувак из тик-тока утверждал, что это очень мило и означает, что вы хотите, чтобы ваш партнер развивался и пробовал что-то новое. «ЧТОП РОДОЛЖАТЬСЯ НЕ МОЖЕТ???????????» — Смотри, даже опечатываться начал, — страшно сыплется Серафим. Кажется, в этот момент какие-то младшеклассницы пытались зайти в туалет, но слыша эти чаячьи вопли из кабинки, предпочли скорее съебаться. И правильно. Тут не для маленьких ушек. «ВСМЫСЛЕ ПРОЛОЛЖАТЬСЯ НЕ МОЖЕТ» «ТЫ ГДЕ БЛЯТЬ» «ЛАЛИ ЕСЛИ ЖТО ТЫ ОТПРАВЬ ТОЧКУ» Ведь сейчас в голове Давида были несколько панических версий. По одной из них, Депо взял Лали в заложники и сейчас пишет с ее телефона, не особо удачно прикидываясь ей. По другой, это был сомнительный пранк от Духоликого. Ведь не могла его любимая, его прекрасная, его драгоценная… «Ты где???? Я сейчас приду» В ответ, чтобы подтвердить свою личность, Лали присылает короткое голосовое, в этот момент аж прикрывая Серафиму рот ладонью, чтобы не заржал и не спалил их: «Это я, доволен? Все, мне неудобно говорить, дальше буду писать» И как только она отсылает эту голосовуху, проговоренную со всем возможным недовольством и холодом, они с Плаксой аж пополам складываются, задыхаясь от ржача. И только отсмеявшись, Лапина добивает новым сообщением: «Дело не в тебе, дело во мне» Ему радоваться, что она в конце не поставила точку, или уже начинать плакать?.. «В КАКОМ СМЫСЛЕ ДЕЛО В ТЕБЕ» «Это из-за цветов???? ЛАЛЕЧКА ИХ ПРЛСТО ЕЩЕ НЕ ДОВЕЗЛИ МАШИНА ЗАДЕРЖАЛАСЬ» «Я ХОТЕЛ СДЕЛАТЬ ВСЕ КРАСИВО» «Блять я иду тебя искать» «Мы сейчас обсудим все словами через рот» «Бойся блять я иду........ позорно стоять на коленях и молить о пощаде» — Не успеет, — невозмутимо выносит вердикт Серафим. — Перемена короткая, а в началке он нас искать точно не будет. У Лали уже тушь слегка во внешних уголках глаз подтекла от лютого смеха — она просто представила, как ее роднулечка, котеночек любимый сейчас серьезно собирается идти искать ее по всей школе… и потому приходится добавить немного импровизации прежде, чем переходить к дальнейшей инструкции: «Да не хочу я через рот разговаривать» «И не найдешь ты меня» «И просто знаешь…» Вот тут приходится снова открыть того парнишу из тик-тока. Он утверждал, что, если написать следующую фразу, это будет значить так много: «Спасибо за всё» «Между нами всё кончено» «ЧТО» «ЛАЛИ» «ЛАЛИ НЕТ» «НЕТ» Но в этот момент… аватарка контакта неожиданно пропадает. Статус с онлайна меняется на «была в сети давно», и теперь все сообщения резко перестали отправляться. Не помня себя от ужаса, Давид мгновенно подрывается из-за стола, вылетая из кабинета, едва не сшибая при этом заходящих Макса и Аню, планируя перевернуть всю школу в поисках любимой. А Черанев, который только отошел от сегодняшнего тренда и уже успел узнать, что инициатором его были Серафим и видимо Лали, опасливо протягивает: — У меня нехорошее предчувствие… И он был совершенно прав. Ведь теперь, доведя до пердечного сриступа Давида, два злых гения, уже задыхаясь от смеха, начали переходить к следующей жертве. И теперь телефон достает Серафим, тыкая на контакт «Родной» тоже с черным сердечком, чтобы сочеталось. — Так, ну начнем так же… — решает Серафим, набирая: «Нам нужно поговорить.» Глеб в это время только отстоял очередь в буфете, где покупал себе, своему парню и его подружке протеиновые батончики с маршмеллоу и соленой карамелью, которые обычно можно было найти только в «Пятерочке», и то не всегда. Подбадривал Данечку, убеждая, что они о нем позаботятся, и… и не заметил даже недоуменного лица Кашина, с которым тот, сам не понимая зачем, включал камеру. У него сердце в пятки уходит от одной формулировки сообщения Серафима — он никогда бы не стал винить своего любимого ни в чем, но не мог отрицать, что настроение у него иногда меняется… слишком быстро. Как и принятые решения слишком легко подвергаются сомнению. И… Только что в медкабинете все было нормально. Серафим смотрел на него преданным щеночком, говорил о важности взросления в отношениях, а теперь… это что, блять, такое?! И все равно Глеб, надеясь не надавить и воспринимая все весьма всерьез, чутко пишет: «Конечно» «Давай поговорим, если тебе это нужно» «Что случилось, родной?» А у самого-то, блять, руки уже подрагивают. И вспоминается невольно то… тогдашнее расставание… — Э, бля, — предательски озадаченно протягивает Серафим. — Блять, родной, ну пошто ты такой хорошик, а? И если на долю секунды в нем все-таки возникает предательское сомнение, что сейчас он Глеба все-таки доведет, то… оно рассеивается, когда Лали на телефон приходит видос от Вики, где она весьма красочно снимала всю гамму эмоций на лице, сама не понимая, зачем. И они снова уссываются как два последних дурака… — Блять, надеюсь, он не словит инфаркт там, — прыскает от смеха Серафим, подглядывая в экран Лали, чтобы написать следом: «Дальше так продолжаться не может.» Блять, ну должен же он почувствовать наебку. Чтобы Серафим — и писал со знаками препинания? Особенно с точками? Но Глеб не чувствует. Он, блять, роняет телефон — хорошо, что у него была хорошая защитная пленка на экране, а пол был застелен линолеумом, иначе бы точно разбил. Но Голубин старается взять себя в руки. Даже не понимает, что заторомозил очередь на самой кассе — недовольные семиклассники, стоящие позади них с Даней, начинают бесстрашно возмущаться, а работница буфета уже агрится, чтобы с ней скорее расплатились… Глеб лепечет что-то бессвязное, прикладывает карточку к терминалу… и на заплетающихся ногах еле доходит до ближайшего стола, чтобы просто рухнуть на стул и напечатать в ответ: «Что не может продолжаться, блять?..» Не спеши с выводами, Глеб. Не спеши, блять. Но перед глазами-то уже стоит вид собственных трясущихся ладоней, переполненных таблетками, которые он запивал вискарем в прошедшую пятницу. «Ты о чем, Сим?….» — Ну нахуй, блять, Лаль, отмена! — дурниной голосит Серафим, резко открывая дверь злополучной кабинки. Ведь эта мысль ебашит его по дурной башке, как выяснится позже, одновременно с Глебом, и теперь становится страшно. — Бля, ну какой же я долбоеб, ну какой же я долбоебище… Не, с Давидом-то реально смешно получилось, не доебешься. А вдогонку за этими сообщениями ему приходит мольба о пощаде от Данечки, который утверждал, что дела тут прямо очень не хорошо. И тогда Серафим тыкает на иконку с микрофоном, чтобы записать голосовое, где едва не верещал: — Блять, родной, да это ебнутый пранк был! Прости-прости-прости, пожалуйста, я долбоеб ебанный! Я ща прилечу, ты где? В столовке еще? Вот тут зассал, блять, абсолютно искренне. — Ты ща на русский, да? — уточняет Серафим у Лали, пока пялится в экран — сообщение, к счастью, было прочитано и даже включено сразу. — Расходимся, да? — Бля-я-я-я… — тянет Лали, до которой тоже дошло… не сразу. В этот момент как раз звенит звонок на урок, и тогда она друга поторапливает: — Ты беги, беги скорее! И от меня извинись!.. Оба же, блять, даже и не подумали. Они вдвоем — разум коллективный, но резко деградирующий, стоит им остаться наедине. И потому сейчас Лапина тоже испытывает сильнейшее угрызение совести и аж губу закусывает, смотря лучшему другу вслед. А сама набирается смелости, глубоко вдыхает и выдыхает… Чтобы пойти на русский, да. У нее самой телефон уже от звонков от Давида разрывался. Оставалось только надеяться, что она все же обнаружит его в классе… И именно так она поднимается на третий этаж, совсем тихонько подходя к двери кабинета любимого учителя… и просто заглядывает внутрь, деланно спокойно спрашивая: — Давид Игоревич, извините за опоздание, можно войти? И только сейчас замечает, что у него, стоящего у стола, руки, в которым он телефон все ещё держит, ходуном ходят. И тогда Лали… шумно сглатывает и невинно закусывает нижнюю губу, стараясь воздействовать на него запрещенным приемом — строит оленьи глазки. Искра. Буря. Безумие. Сердце Давида в моменте останавливается, чтобы потом забиться с тройной силой. Даже телефон из рук валится, но он на это внимание и не обращает. — Нет, нельзя! — предательски завышенным тоном восклицает Давид, мгновенно срываясь с места. Уже на пороге он оборачивается к классу, более страшно рыкая: — Сидим, блять… Сочинение пишем! В чем смысл жизни! Пять страниц, минимум! И только после этого он, взяв Лали под локоть, но все равно делая это очень нежно, вылетает вместе с ней в коридор. А там, даже толком не отходя от дверей, просто… падает перед ней на колени. Страшно отбивает их об пол, но даже не обращает внимание, потому что… ему страшно. Ему, блять, очень-очень страшно!.. — Лалечка, пожалуйста, — сбивчивым шепотом просит Давид, — все ведь… все еще можно решить!.. Я обязательно исправлюсь, я сделаю все, что ты захочешь, буду самым идеальным парнем, но пожалуйста… не надо… — Эй-эй-эй, котеночек, ты чево… — и Лапина намеренно произносит «чего» именно через очень глупенькое «в», потому что… аж подвисает. И как теперь объяснить, что это был… пранк?.. И потому она сама присаживается на корточки, ловя лицо Давида в свои ладони и принимаясь лихорадочно, но очень-очень ласково зацеловывать его лицо, пока у самой… узел от страха тоже внутри затягивается. Она не хотела так его пугать, тем более не хотела заставлять унижаться перед собой, и вообще… вообще… — Ты и так делаешь все, что я хочу, ты и так самый-самый-самый идеальный на всем свете, — шепотом убеждает Лали, а потом… снова сглатывает, уже гораздо более бессвязно поясняя: — Это… ну… пранк из тик-тока был… там сейчас так все делают, это тренд такой… мы с Симой в девчачьем толчке началки всего лишь были, просто, ну… трендились… все отлично у нас, правда, зай, ты чего, вставай давай… И только в моменте и понимает, насколько сильно его напугала. И насколько бы разозлилась сама, если бы с ней вытворили подобное… но это… это все тик-ток!.. Он затмил ей разум… И вот тут Давид мгновенно перестает дышать. Он поднимает глаза на Лали, пытаясь понять, не успел ли реально помереть со страха и не является ли это его предсмертной галлюцинацией, но… нет. Он абсолютно точно все еще жив. Абсолютно точно в реальности. И Лали сейчас абсолютно точно сказала, что просто решила его… пранкануть… И тогда Деймур поднимается на ноги. Они все еще немного трясутся и от страха, и от того, что за перемену он успел галопом оббежать всю школу, но реально, блять, не подумал завернуть в крыло началки. И быстрее, чем Лали успевает что-то сказать… Он просто закидывает ее себе на плечо. Максимально по-пещерному, блять, не хватало только еще мамонта перед этим убить. Разумеется, когда ценная ноша оказывается погружена, Давид не забывает смачно шлепнуть ее по заднице. И несет в туалет. Учительский, блять. Благо, что от него имелся ключ. — Тебе, блять, пиздец, — опасно низким голосом обещает Давид. — Ох, блять, какой я тебе пиздец сейчас обеспечу… пранковать она решила, блять… Он удалит ей тик-ток, честное слово. И чем дальше, тем крепче было ощущение, что… Серафима из ее жизни тоже надо удалить. Или максимально, блять, контролировать общение. А Лали пищит невнятно только… но не сопротивляется. Еще бы стала, ага. Есть мнение, что ей наказание очень понравится. А может… она этого и добивалась?.. Все ради вот этого рычащего низкого тона, все ради вот эти шлепков и… Боже. Они реально в учительском толчке. И едва Давид проворачивает ключ в замке, в нем его и оставляя, Лали на его плече начинает сбивчиво хихикать… и не скрывая вот этого томно-развратного тона голоса: — Будете меня наказывать, Давид Игоревич?.. А я снова в колготках, знаете ли… И ойкает глупенько, когда Деймур вдруг ее резко, но все равно все так же аккуратно, как обычно, усаживает ее на широкую прямоугольную раковину, становясь между ее ног. И опять… опять приходится аж губу закусить, потому что от такой тьмы в глубине его глаз Лали, кажется, даже… даже намокать стремительно начала уже?.. — Ты же хотел, чтобы я вела себя как нормальный подросток, радовалась глупостям, а не об убийствах думала… — продолжает она, невольно переходя на шепот. — Вот я и… но знаешь, да. Накажи-ка меня. И тут же сама его от себя отталкивает, но только для того, чтобы спрыгнуть с раковины и… повернуться к Давиду задом, теперь упираясь в предмет сантехники животом и… нагибаясь так, чтобы легче было… ну, колготочки ни в чем неповинные рвать… Серьезно, аж у самой коленочки дрожат. Оно того стоило. А ведь когда-то давно Давид считал осень своим любимым временем года. Ну, имелся у нее такой… вайб особенный, даже несмотря на то, что осень означала совсем не долгожданное возвращение на учебу. Но сейчас, смотря на проклятые колготки на ее ногах, Деймур решил — осень он теперь ненавидит. И зиму заодно. И вообще, поздняя весна и лето — самые прекрасные времена года… — Я удалю тебе тик-ток, — хриплым шепотом обещает Давид, когда подходит к ней ближе. Короткая юбка, разумеется, тут же задирается, а он самыми кончиками пальцев оглаживает ягодицу пока еще сквозь треклятые колготки, как будто бы примеряясь. — А еще вы больше никогда не будете оставаться с Серафимом вдвоем. Что? Он готов был поставить их секс на ближайшую неделю на то, что Плакса там тоже присутствовал. Тем более, что на уроке засранец так и не появился. А Давид, блять, еще не понимал, почему Дора так удивленно хлопала глазами на Вику, которая сидела безвылазно в телефоне и пыталась смеяться в себя. Но сейчас… воцарившуюся тишину разрезает хлопок. Такой, чтобы не было действительно больно, а именно вот… чертовски пошлый. От него на ягодице обязательно останется красный след, и Давид, как мужчина продуманный, тут же награждает шлепком и вторую. Для симметрии. Иначе некрасиво будет. Неэстетично. — Однако, я полагаю, — а еще у него каким-то блядским образом все-таки получается сохранять в голосе слишком наигранный официоз, — худшим наказанием будет… не трогать тебя вообще? Еще один шлепок, от которого кожа начинает гореть. А у этого наглого лжеца в штанах уже было… весьма и весьма беспокойно, да. Но ведь наказание все еще должно оставаться наказанием?.. — Эй! — возмущенно протестует Лали, хотя все равно не оборачивается, еле подавляя томный скулеж от того, как приятно горят ягодицы. — Это нечестно!.. я… я обижусь!.. вот. Не мог же он привести ее в учительский туалет просто ради того, чтобы отшлепать? И да — пранк устроила Лали, но обидится в случае, если ее продинамят, все равно она. Это ее тоже тик-ток научил. Парень все с того же аккаунта, откуда они сегодня вытащили этот пранк, говорил ещё много интересного… что можно и нельзя парню в отношениях, например. Спойлер — нельзя ему все, что не касается обожествления его девушки. И удовлетворения ее потребностей. Конечно, Лапина понимала, что все это — шутки, она же не дура. Но многие формулировки на вооружение взяла, да. — И вообще, — напоминает она. — Если ты удалишь мне тик-ток, у нас умрет огонек, и я буду плакать. Сильно. Аргумент? Аргумент. — Тогда я подпишусь на все аккаунты, которые ты подписана, — новый шлепок, — буду лайкать их так часто, чтобы моя лента настроилась под твою, — еще один шлепок, — и буду в курсе всего, что ты смотришь. — А теперь он просто… даже весьма аккуратно тянет ее колготки вниз, спуская их только до бедер. Разумеется, Давид бы с гораздо большим удовольствие сейчас их порвал, но он понимал, что времени у них не так много, а Лали, к сожалению, еще надо будет отсидеть пять уроков — в общей сложности их сегодня семь. И он проверит ее присутствие на всех. А пока… он абсолютно искренне любуется сотворенным им безобразием. В тоненьких кружевных трусиках невозможно было скрыть то, как покраснела кожа на ягодицах. В одном месте даже остался вполне четкий отпечаток его ладони… И Давид абсолютно точно ни о чем не жалел. Что? Ему, может быть, сегодня тоже было страшно обидно относительно того, что его пранканули таким коварным образом! — Это пиздец, Лаль, — продолжает Давид максимально невозмутимым тоном. Он легко сдвигает ее тоненькое белье в сторону, с очевидным удовольствием отмечая то, насколько оно уже промокло, и… Потому два пальца абсолютно без проблем входят внутрь Лали. Большой ласкает клитор, а безымянный и указательный начинают в весьма быстром темпе двигаться в ней, ведь… да, времени у них не так много, но наказание все еще должно быть наказанием, да? — Я просто в шоке… А вот она, при всем усилии, невозмутимый тон сохранить совершенно не могла. Лали совершенно искренне хотела извиниться снова, но по итогу лишь… весьма громко застонала: — Прости-и-и!.. Но сама уже, дрожа на своих каблучках, подавалась навстречу пальцам Давида, буквально изнемогая… настолько, что первая же и не выдержала. И внутри себя признавая, что пранк все равно удался на славу, Лапина в какой-то момент все же тоненько заскулила: — По-моему ты сейчас… гораздо больше… наказываешь себя… И это же было чистой правдой — пока она уже получала удовольствие от его пальцев, ему там явно… не хватало места в штанах. Лали это знала совершенно точно, потому знала самого Давида и то, как у него встает по щелчку ее тоненьких пальчиков… и потому совершенно не удивилась, хоть и случайно ойкнула, когда он вскоре вынул из нее пальцы с этим чертовски пошлым хлюпаньем, после чего… сразу послышался звук расстегиваемой ширинки. Лали только чуть злорадно рассмеялась, понимая, что вот сейчас ее точно жестко отдерут… Но потом смеяться уже не могла. Кабинет Юлии Васильевны находился на том же этаже, и в какой-то момент, когда у нее раскрошился мел, испачкав рукава пиджачка, ей так сильно понадобилось отойти в учительский туалет… но тот оказался закрыт. Круппова подергала ручку, не сразу сообразив, почему вдруг дверь заперта, но потом… раздался громкий томный стон. Если прислушаться, можно было различить ещё и эти… шлепки тел… и рычащие мужские стоны… Они повторялись снова и снова, и тоненький женский голос с низким мужским звучали в унисон. И самым кошмарным было то, что Юлия Васильевна, с ее-то профессиональным оперным слухом, их узнала!.. — Ох, какой кошмар!.. — в ужасе она даже отшагнула от двери и приложила испачканную в белом меле ладошку к губам. — Ох!.. Что творится… И поспешила в женский туалет для учениц. Эти двое ведь, будучи весьма занятыми… даже не услышали, как она ручку дергала… Вот для чего Лапина просила ее поставить акцент тогда на французском… Какой срам!.. *** В это же время Серафим, не помня себя от паники, уже летел обратно на первый этаж. Он скакал через пять ступенек сразу, пару раз чуть не наебнулся с лестницы, ловя предательскую паничку от того, что вспомнил, как перед глазами круговертью мелькали ступеньки, но… даже если б убился, то так ему и надо. Долбоебище, блять, такое!.. Ведь когда он все-таки влетает в уже опустевшую столовку, то один вид чисто спины Глеба приводит в еще больший ужас. Работницы, разумеется, ворчат, чтобы пиздовали на уроки, но Серафиму так поебать — он галопом летит к Голубину, разворачивает его к себе, крепко обнимая, беспорядочно зацеловывая лицо и от паники реально вереща: — Родной! Да это я долбоебина, блять, такая! Ты что, ну ты чего? Блять, прости меня, пожалуйста, хороший мой, да я, блять… Да я же только тебя люблю во всем мире! Ты че, да я, блять, умру скорее, но я тебя в жизни никому не отдам, родной, прости, пожалуйста, я реально, блять, тупоголовая безмозглая скотина, я ж, блять… Я с тобой… И вот в этот момент даже секундное молчание пугает больше всего на свете. — Ты, блять, ебу что ли дал?.. — аж сипит Глеб по итогу, выглядя при этом весьма и весьма поникшим. — Какой ещё пранк, а?.. У него же ведь моментально перед глазами вся эта неделя… да даже меньше недели абсолютного счастья, что у них было, несмотря на все тревоги и страхи, пронеслась. Голубин мгновенно начал копаться в себе, все думая, что он успел сделать не так снова за одно гребанное утро, и… стало так грустно и обидно. — Ты серьезно решил, что это было бы весело?.. — выдыхает он, аж жмурясь. — Ладно. Ладно, всё в порядке. Просто ты больше… больше так не делай, ладно? И… и не надо себя оскорблять, пожалуйста. Я тебя вообще-то люблю и… такого не потерплю. Хотя и не скрывает того, что это была ебанная жесть, и подниматься со стула совершенно не спешит. — Я… я батончик тебе взял тот вкусный… И вот этот розовенький батончик с соленой карамелью и маршмеллоу буквально добивает. И ведь вбросил-то про него буквально один раз, но Глеб все равно запомнил, купил, порадовать хотел, а он, блять… — Да мы… мы Давиду перед этим писали… И там… смешно было… — совсем жалко пытается сказать Серафим, но в итоге прикусывает себе язык. Нехорошо, блять. Оно даже просто звучит по-уебански. — Блять, да я же вижу, что нихуя не хорошо… Родной, ты ж самый лучший, самый идеальный, самый-самый! Ты вот себе реально даже представить не можешь, как я тебя люблю, правда, да во всем мире слов не хватит! И все зацеловывать успевает, не оставляя ни единого участка кожи без внимания. Даже зажмуренные веки целует, хотя у самого сердце из груди выпрыгивало от осознания, что Глеб на него и не смотрит сейчас. Нет, блять. Нет, проебать все, обосраться, только заново обретя, он не может. Нет, блять, нет! — Прости меня, пожалуйста, родной, мой хороший, самый-самый любимый, — все продолжает судорожно лепетать Плакса. — Бля, ебу дал, да, но я не хотел тебя расстраивать… Блять, родной, да я что хочешь сделаю! Прости, пожалуйста, ты… Я тебя так люблю, блять, я просто… говорю, безмозглый, блять… Типа бля! Я просто подумал, что ебать… ща пранкану… тебя раздраконю… а потом бля, будем бессмысленно и беспощадно ебаться… Я ж говорю, мне тебя мало!.. Но я, бля, долбоеб, короче… А у Лали-то там, наверное, траходром уже вовсю… — Да все, все, — убеждает Глеб. — Я же говорю, все нормально. Ты ничего такого не сделал, чтобы так убиваться. А про ебаться… Тут даже самому смешно становится от реальной абсурдности ситуации, ибо… — Ты серьезно что ли? А просто так мы бы по-твоему поебаться не могли? — усмехается Голубин, поднимаясь на ноги. — Пошли, пранкер. Давай-давай, не смотри на меня так, пойдем, я тебе говорю. Займут, блять, какую-нибудь из кабинок туалета, раз Плакса решил… пойти на радикальные меры. — А я ебу? — немедленно переключается Серафим, тоже подрываясь. В последний момент он успел схватить Глеба за руку… и сам же, блять, и охуел, с каким повышенным рвением его резко поперли на третий этаж. Реально, блять, в сторону мужского туалета. — Между прочим, это твой пиздатый парень вчера организовал вам ночевку… в которую, я хочу заметить, мы реально просто легли спать!.. А что, блять? Он, между прочим, нихуя не припиздел, когда сказал, что ему Глеба очень мало. Типа… маньяки-маньяками, психотравмы-психотравмами, а это, блять, самый любимый мужик на свете, с которым Серафим больше не проебется!.. Самый любимый мужик на свете, которому еще нет восемнадцати, и который еще не может делать все, что ему захочется. Самый любимый мужик, которого реально хочется двадцать пять на восемь, а все, что можно — это украсть его на вот такие ночевки… И то, блять, не дает же!.. Хотя правильнее сказать, не ебет, потому что тут-то без вариантов… И все-таки, у заядлого курильщика Серафима знатно сбивается дыхание, пока они летят наверх. Еще хлеще он задыхается, когда его аж впихивают в ебанную кабинку… с грохотом закрывая дверь на щеколду. И вот тут Плакса, который уже собирался затирать про то, что вот в Москве от него Глеб не отделается, потому что пиздато было бы в каком-нибудь хостеле или отеле хотя бы на пару часов затусить, а лучше б, блять, и на всю ночь… реально, теряется. — Так спалят же!.. — вскидывается он, только сейчас понимая, что, кажется, разбудил самого страшного кровожадного ягуара. — Да всем поебать! — возражает Глеб, мгновенно запирая дверь кабинки на щеколду. — Давай, давай, пранкер, поворачивайся. Чего смотришь так, а? Да, вот сейчас, когда он более-менее отошел от болезненных флэшбеков, на него вдруг накатила реальная такая… злость. Отчего-то, пока он в итоге сам с рыком рывком разворачивает Серафима к себе задом, ему думается, что Давид где-то там, откуда приглушённо раздаются явно стоны Лапиной, точно подумал о том, чтобы ограничить общение этих двоих… и Глеб с этим выводом согласен, блять. — Пранкер он у меня, блять, оказывается, — так и рычит Голубин Плаксе на ухо со спины, пока требовательно расстегивает ремень сначала на его джинсах, а потом и на своих… И мало ему. И Глеба ему самого мало, и простых отсосов и дрочки — он же запомнил, блять. Вот и получит то, о чем сам просил. И теперь, когда он дергает его джинсы вниз вместе с бельем, чтобы сначала подготовить… Они оба и не замечают, что в мужской туалет открывается дверь. Заходит один из семиклассников, у которых как раз вела английский Юлия Васильевна… И выбегает. Едва ли не с визгом. Ведь пубертатный подростковый мозг быстро додумал, что и даже с кем там происходит, потому что… шипящего, но явно все равно довольничающего Серафима из одиннадцатого не узнать было сложно. А значит, что был он там с Глебом, и… — Юлия Васильевна! — со священным ужасом верещит несчастный пацан, влетая обратно в класс. — Там… там… Слившаяся с мелом по белизне учительница его поняла даже без слов. В рабочем чате Юлия Васильевна настоятельно порекомендовала коллегам не выпускать никого из детей из класса… как минимум, до конца урока. *** Вновь пересекаются одноклассники, разумеется, уже лишь на перемене. Давид отпустил Лали с миром и с горящими от шлепков ягодицами, но донельзя довольную успехом их маленького розыгрышного предприятия, и встретила Глеба и Серафима она уже в кабинете физики. Тоже довольных и явно запыхавшихся, но… Лапина все равно решила, что стоит принести и собственные извинения: — Слушай, Глеб, ты прости если что… никто из нас реально не подумал, что… — Всё нормально, — отзывается Голубин, я усмешкой глядя на своего парня. — Но это последнее предупреждение. Еще раз какую-нибудь хуйню выкинете, и тогда уже вашу судьбу с Давидом Игоревичем мы будем решать вместе. Возможно, придется вас друг от друга отлучать… — Ты же шутишь, да?.. — неловко хлопает ресничками Лали. — Безусловно, — вновь усмехается Глеб. — Наверное. — Слушайте, я… — начинает было Лапина вновь, желая увести разговор в какое-нибудь иное русло, но… Она замечает его. Ее взгляд цепляется за сидящего в одиночестве за последней Депо. Серафим явно чуть болезненно ерзает на стуле, и она могла бы к нему присоединиться со своими горящими от ладоней Давида ягодицами, и они бы просмеялись над тем, как обоим больновато сидеть, весь урок, но… Лали не спешит, блять, садиться. Давид просил ее… «никаких разговоров наедине». Но технически… разговор на уроке при всем классе беседой наедине и не считается, верно?.. А самое жесткое в этом всем то, что… Лали это было нужно. Ее рациональная часть вопила во всю глотку, почти так же громко, как только что стонала в учительском толчке, что Депо — вероятный убийца. Что он — ублюдок и мразь, потому что пытался над ней надругаться. И эти новые доказательства, а именно то, что никто, кроме него, Серафима и Вики не знал, как тихо пробраться в ее дом, лишь подкрепляли эти подозрения. Или… должны были подкреплять. Потому что другая часть Лали, которой руководил далеко не рационализм, просто умоляла ебучего Депо не разочаровывать ее ещё сильнее. Или же… не заставлять ее разочароваться в себе. Потому что, как бы она ни отрицала, когда-то этот ублюдок был ей… даже дорог?.. Им было весело вместе, и не всегда все было плохо. Обычно конченным мудаком Депо становился, когда напивался и требовал секса, но в остальное время… да ради бога, она сама с ним сосалась на всех летних вечеринках. Он знал, как ее совсем по-тупому рассмешить, понтовался, а она вела себя в ответ, как типичная королева красоты, но… даже могла почувствовать себя немного… нормальной?.. Депо стал ее первым протестом против родителей. Им не нравилось, что она проводит с ним время. Что он бывает у них дома, и вместе они смотрят какие-то тупые, абсолютно деградантские американские комедии. Не нравилось, что она ходит к нему домой — а это они еще не знали большую часть происходящего, потому что Лали всегда прикрывалась Викой. Но именно с ним она впервые… себя отпустила. Бросила к чертям весь этот контроль, позволила себе быть не идеальной, а… свободной. Может, Лали вкладывала во все слишком много эмоций. Она не знала, вкладывал ли Артём их вообще. Нужна ли она ему была в тот день, ровно неделю назад, только как способ восстановить свое пострадавшее эго… или же дело действительно было именно в ней. И она не могла отрицать, что ей причиняла боль мысль, что так над ней издеваться может человек, которому она буквально недавно… доверяла, блять. Что он может кромсать их одноклассников, может запугивать ее собакой, может… Да боже. Он неделю назад пытался тебя изнасиловать, девочка. И ты всерьез хочешь знать, зачем и почему?.. — Сядьте вместе на этот урок, — напряженно проговаривает Лапина Глебу и Серафиму, но смотрит далеко не на них. И когда Плакса следит за траекторией ее взгляда… разумеется, он пытается поймать ее за руку, заставить остаться, отговорить… но уже звенит замок на урок, а сама Лали уверенно стучит каблуками до самой задней парты у стены. Невозмутимо садится рядом с Куликом, но… все это — театр. На самом деле ей взвыть хочется. — С каких пор у тебя вошло в привычку игнорировать мои сообщения? — шепчет она Артему, наблюдая, как Сергей Олегович заходит в класс. А ведь… Артём ей на то голосовое ничего не ответил, да. Не стал ничего отрицать… но и своим молчанием ничего не подтвердил. И сейчас отвечать тоже не спешит. Все на Круппова воровато оглядывается, потому что получать пиздюлей от физика в планы Артема никоим образом не входило. Но когда Сергей Олегович отвлекается на то, чтобы начать писать у доски какую-то очередную чудо-задачу, Артем сбивчиво шепчет: — Слушай, я просто… я считаю, что такие дела надо решать лично. Но пока ты ходишь со своими бешеными собачками… Конечно же, речь была о Плаксе и Голубине, весь вид которых так и орал о том, что они ебались. И даже несмотря на это, Серафим явно рвался его убивать. Артем кривит губы со слишком очевидным отвращением, но от комментариев воздерживается. Нет… слова он хочет потратить на кое-что другое. — Я не знаю, о чем ты, слышишь? Я тебе клянусь, Лаль. — А вот то, как он начал вдруг путаться в словах, как начал нервничать, ковыряя какой-то заусенец на пальце так, что по ногтю пошла кровь… Это ведь было искренним. Ему… стремно было, блять! — Я хотел подойти к тебе еще вчера, но я не хочу опять получать по ебалу, хотя я знаю, что за дело… Блять, Лаль, я вообще… я извиниться хотел. Снова приходится заткнуться — Сергей Олегович выбирает новую жертву из списка смертников. К счастью, его выбор пал на несчастного Юрца, и пока он судорожно вспоминал что-то про Менделеева, что к делу отношения не имело, Артем продолжил явно смущеннее: — Я просто… я знаю, что повел себя, как мразь. И что прощения мне нет. Но я просто… я хотел сказать, что мне очень, блять, стыдно и мерзко от самого себя. Мне просто… затуманило голову, блять, отец еще на мозги капал вечно… Но я хотел бы… попробовать начать все заново. Я правда очень дорожу нашим общением, и… Судорожно выдыхает, устало потирая переносицу над девственно-пустой тетрадкой по физике. Слова явно давались Артему с трудом, но он… пытался. Пытался, как мог… — Я правда хочу… сделать хоть что-то… И черт, Лаль, я в душе не ебу, о чем ты, клянусь, но я бы никогда с тобой так не поступил!.. Только, блять, не сейчас… Когда он все понял. Обычно у Лали была хорошая успеваемость по физике. Она училась на пятерки вообще по всем предметам, но это шло далеко не от того, что она — какой-то сверхразум. Нет. Просто… это все еще было про идеал, да. Хорошая девочка должна быть отличницей. Хорошая девочка должна идти на золотую медаль, интересно ей большую часть предметов не понимать, а тупо зубрить, или нет. Но сейчас она не слушает Круппова, ничего за ним не записывает — тетрадь тоже только для виду открыла и нервно игралась ручкой с пушком меж пальцев. — Я бы хотела тебе верить, — по итогу изрекает она. — Поверь, я бы очень хотела. Я не считаю тебя… что бы там ни было, я не считаю, что ты абсолютно потерянный человек. На дерьмовые поступки способны все, но и… практически все способны исправиться. Будем считать, что после джакузи за тот случай мы квиты, но… И самой же на душе становится дерьмово-дерьмово, хоть и каких-то минут пятнадцать назад ее вновь возносил на самые небеса и даже выше самый прекрасный мужчина в мире. Но… Да, Давид просил ее не разбираться во всем самой. И он будет очень недоволен, если узнает, чем она сейчас занимается. Но ведь… Да, в паре все надо решать вместе, но… это дело касается лично ее. Касается ее и Кулика, черт его дери. Это все имело свою завязку ещё до их знакомства с Давидом, и Лали даже самой себе не может нормально объяснить, почему это ее так сильно ебет. Деймур бы ей не позволил провести этот разговор вовсе, одной — тем более, а ей это было… фактически жизненно необходимо. — Вчера в мой дом пробрались, — продолжает она, неосознанно потерянно хмурясь и тоже упираясь взглядом в пустые клеточки в тетради. — Напугали меня, заставив решить, что убили мою собаку. И… ты — единственный, кроме Симы и Вики, кто знает… тайные ходы. И… Она же… не обвиняет его сейчас так прямо в том, что он — Духоликий?.. Лали и сама сбивается с мысли, понимая вдруг, как абсурдно это всё звучит, и прячет на мгновение лицо в ладонях. Дышит так пару секунду и лишь потом спрашивает совсем ломко: — Скажи честно… зачем я тебе была нужна? Все дело просто… в том же, в чем всегда было с остальными? В титуле королевы красоты? В размере груди? Зачем ты столько крутился вокруг, почему не обратил внимания на другую? Скажи мне правду… ты вообще когда-нибудь был в меня влюблен? Как же это глупо. Все близкие считают Депо возможным убийцей, а Лали всерьез спрашивает, что она для него значила. Травма принцессы-неженки, от которой всегда требовали абсолюта, настолько глубока, да? А у Артема глаза округляются. Всю жизнь его отец категорически запрещал сыну иметь любых животных, оправдываясь постоянными переездами и тем, что ему не нужна в доме еще одна исключительно жрущая и срущая тварь — речь всегда шла, разумеется, о единственном сыне. Артем терпел. Он вообще много всегда терпел от отца, ведь это отец, и… он бы никогда не смог назвать его папой. Но когда он впервые оказался дома у Лали, он был очарован. У Леди был очень глупенький вид, легкое косоглазие и постоянно высунутый язык, но она была очень милой. Сначала заголосила на него абсолютно человеческим голосом, а потом незаметно подбиралась исподтишка, тычась холодным носом в ноги, и со временем привыкла. Артем в жизни никому не признается в том, что радовался каждый раз, когда спаниелька встречала его, виляя хвостом, хотя раньше даже не представлял, как вообще собак в руки брать… И, тем более, не признается он и в том, что даже несколько раз покупал ей игрушки. Разумеется, розовые, и, разумеется, не пищащие, чтобы не напугать. Леди ими играть не умела и не очень любила, предпочитая вместо этого нападать с поцелуями, но Артем все равно приносил. Он просто… не умел даже свою любовь выражать. Но очень хотел это делать. — В смысле «убили»?! — переспрашивает Артем, мягко говоря, охуевше. От волнения это прозвучало очень громко, и на них тут же заоглядывался физик, но Кулик даже сбивчиво извинился, чтобы тут же продолжить шептаться с Лали: — Подожди, она в порядке? Нет, самое главное, ты в порядке? Ты звонила в полицию? Блядство, твои родители что, не завели охрану? После выходных? Блять, хочешь, я доебусь до бати? И… И резко осекается, потому что до него только сейчас доходит, что Лали сказала в конце. Смущенный и даже впервые в жизни покрасневший Депо немедленно спрятал нос в тетрадь, и даже успел там что-то записать, отвечая далеко не сразу… — Слушай, — а вот сейчас звучал он совсем тихо-тихо, — я знаю, что мне нет прощения, я знаю, что я мразь и наше прежнее общение не вернуть… Но я больше никогда тебе не буду докучать. Правда, мне главное знать, что у тебя все хорошо, что ты в безопасности… Насколько это возможно в условиях, когда по ее дому свободно гуляет убийца, блять. — Но… — А вот тут едва ли не одними только губами шевелит. — Ты правда думаешь, что я… был в тебя влюблен?.. Самое важное здесь — время, в котором строишь фразу. Лали зависает. Зависает, потому что понимает, что он имел в виду. Почему выбрал именно такую формулировку, не отрицающую, что чувства были… а, напротив, подтверждающую, что они есть до сих пор. Она откладывает ручку в сторону, прямо на пустую тетрадь, в которой даже не успела начать «классную работу», и пристально смотрит на Артема в ответ, даже и не понимая до конца, что именно говорит: — С Леди все в порядке. Со мной… чуть сложнее. Я бы не сказала. Но отца ни о чем не проси, я же знаю… — Лали прекрасно знает, какие у них отношения. — И можешь сказать ему, что то заявление на тебя… его аннулируют. Потому что Давид не имел права подавать его за меня, без моих слов это просто бумажка, а я… не стану этим заниматься, — к счастью, и ее родители не станут давить во избежание скандала. — И я… уже сказала тебе, что не считаю, что ты плохой человек без возможности исправиться. Главное, чтобы ты хотел этого сам. И… А вот тут становится сложнее. Лапина знает, что ее не погладит по голове за этой разговор… буквально никто, начиная от ее лучшего друга, бросающего через плечо на них тревожные взгляды, ни, тем более, Давид. Давид, который так хотел, чтобы они разделяли все беды вместе. Но что делать, если… это — чисто между ней и Артемом?.. — Я не знаю, можно ли это было назвать влюбленностью, — продолжает Лали, вновь нервно теребя пушок на ручке. — Но я правда к тебе тянулась. Я думала, что это — фишка саморазрушения, но на самом деле… мне было бы сейчас все равно, будь это так. А мне больно. Мне больно, как и тебе. Значит, это было… чем-то большим, чем просто протест против родителей с моей стороны. И мне правда очень жаль, что все обернулось… так. Ей самой дурно от того, насколько искренне она говорит. Никогда бы раньше не посмела признать, что… ей, выходит, тоже было не все равно?.. — Я бы хотела предложить хотя бы… нейтралитет, — вновь тихо выдыхает Лали. — Но ты сам понимаешь, что… Она не договаривает, потому что понимает, как это звучит. Все ее окружение будет против. Давид имеет полное право не желать, чтобы она каким-либо образом общалась с Депо, да и остальные друзья… никто никогда не понимал, зачем ей это. И Серафим, и Глеб, который сам ее предупреждал с Куликом не связываться, и Вика, и Данечка, и… — В любом случае, я очень рада, что мы поговорили. Мне это было нужно. — Я… — А Артем явно выглядит не менее обескураженным, чем она. — Я… я тоже очень рад. Правда. И клянусь, я больше никогда не посмею тебя… А вот тут кара небесная до него все-таки снисходит — Сергея Олеговича, мягко говоря, заебала их сегодняшняя непрекращающаяся болтовня. И если в знаниях Лали он не сомневался никоим образом, то стабильный средний балл «два» в преддверии окончания четверти у Артема был поводом до него доебаться. Именно поэтому его вызывают к доске, и как только Кулик идет блистать… Серафим оборачивается к Лали, всем своим видом показывая эмоцию тотального ахуя. Обычно обо всех вот таких сумасшедших вещах уровня «поговорить с самым очевидным подозреваемым в убийствах» она предупреждала его, но сейчас… Шок-контент, блять. И главное Депо-то у доски плясал с видом таким, как будто прямо сейчас и разрыдается, маленький. С ничуть не меньшим беспокойством на Лали, действительно, смотрели и Данечка, и Вика. И если Кашин просто не понял, а что это сейчас было, то Лысюк была искренне напугана. После всего, что было… после того, что она видела в джакузи… Именно это заставило Вику в момент, когда спустя целую вечность прозвенел звонок, первой подорваться с места, наскоро скидав своим вещи. К окончанию урока Сергей Олегович еще не отпустил Кулика, и это дало Вике возможность первой подлететь к Лали, начиная предательски непослушными руками собирать и ее. — Пошли, блин, пошли, скорее! — едва ли не панически шепчет Вика. — Пока этот… И в этот момент ее руку, судорожно пихающую тетрадь в маленький рюкзачок Лали, перехватывает другая. Депо сжал ее несильно, но достаточно для того, чтобы Вика едва ли не взвизгнула, в сердцах этой самой тетрадкой его и стукнув. — Да успокойся ты! — вскидывается на нее Артем. — Бешеная, я не… — Кулик, Лысюк! — А это на них рычит уже Сергей Олегович. — Дружненько все выметаемся из класса, пока я вас не выпроводил! Артем ее отпускает. И Вика, воинственно фыркнув, подобно маленькой кунице или какому-нибудь другому мелкому хищному зверьку, забрала себе рюкзак Лали, взяла ее под руку и язвительно бросила вслед: — И не смей ее больше трогать! Сволочь. Так они и покидают урок физики. Но взгляд, который бросает Артем вслед Лали, был щенячьим и совершенно несчастным. Он ведь тоже хотел общаться, он хотел нейтралитета, он не хотел ее терять… И пока за ними следом неслись прихуевшие Глеб и Серафим, Вика тащила за собой Лали на английский, все тревожно вопрошая: — Лаль! Зачем?! Он же больной ублюдок, он же просто… — Эй-эй, все нормально!.. — заверяет Лапина, аккуратно выпутываясь из хватки лучшей подруги. — Мы просто разговаривали. Мне нужно было… — Что тебе нужно было? — уточняет донельзя подозрительный Глеб, когда они с Серафимом девочек нагоняют. — Лаль, я же тебе ещё летом говорил, помнишь?.. — Да, я все помню, — едва ли не огрызается она, но тут же, выдохнув, смягчается: — Извини. Извините, ребят, я просто… Послушайте, не надо за меня переживать, тем более, не надо меня так опекать, у меня есть своя голова на плечах. Мне надо было с ним поговорить, понимаете? Я делала это при вас, при всем классе, а иначе бы вы не дали мне этого сделать. Я понимаю, что, должно быть, выгляжу в ваших глазах наивной и беспомощной дурочкой, которую надо опекать и защищать, но… Нет. Не нужно, окей? Это было только между ним и мной. Я не умею так легко бросать людей, чтобы не дать даже шанса объясниться. — Лаль… — вновь хмурится Голубин. — Мы подозреваем его в убийствах, разве нет? И что вообще вам было обсуждать после того, что он сделал? Мне казалось, после такого людей и надо «так легко бросать». — Ладно, — ежится она в ответ, так очевидно закрываясь еще сильнее. — Я и не думала, что меня кто-то поймёт. Лали действительно не могла этого объяснить. Она действительно собиралась поставить точку тогда, в джакузи, когда они с Депо должны были быть… квиты, да? Но вот это зудящее внутри ощущение все никак не проходило, и оно лишь обострилось после вчерашнего проникновения в ее дом. Лали не хотела верить, что ее… доверие было обмануто настолько. Ей было больно. Страшно. И от всех этих чувств она никуда не могла спрятаться, даже несмотря на то, как сильно она и все вокруг старались делать вид, что ничего не происходит, и все они — простые подростки. — Ты тоже думаешь, что я дура? — спрашивает она у Серафима. Лали так рассчитывала… хотя бы на понимание лучшего друга. Он ведь тоже проходил через… всякое темное, это ведь с ним они говорили о своих внутренних драконах, это ведь он всегда по-настоящему старался ее понять, помимо Давида. И если… — Если да, то можете сесть вместе и на английском, — совсем тихо бурчит Лапина, нервно поправляя лямки рюкзачка и уже собираясь просто пойти в класс. — Да стой ты, ебанэ, — тихо ворчит Серафим, ловя ее за руку. — Не считаю я тебя дурой. И, бля буду, никто не считает. Разумеется, он знатно охуел. Разумеется, он злился. У него, по сути, так и не получилось более чем за дело отпиздить Депо, ведь сначала уебан попытался изнасиловать его лучшую подругу, а потом — довести до самоубийства парня. Потому что да, окей, если в Лали все еще теплится вера в то, что Депо — не Духоликий, это поебать, но никто не переубедит Серафима в том, что те фотки Глебу отправил именно Кулик. И по факту, Депо заслужил… да вообще не встать больше никогда, и эту миссию Плакса готов был взять на себя. Потому и злился. Увидел, что Лали к этому обмудку подсела, так всего и перекосоебило от вьетнамских флэшбеков. Но сейчас, когда чистая ярость немного утихла, Вермитор в груди придремал, а Депо в зоне видимости не было, Серафим смог немного выдохнуть и признать… Он понимает, блять. О, он еще как понимает. Вот был тебе человек дорог, тут даже не обязательно, чтобы именно в романтическом плане, хотя Серафим не был уверен, что ничего такого Лали к Депо не испытывала. Ну типа… даже, может, и не влюбленность как таковую, но привязанность, вылезшую за общепринятые категории — да. Может, определенную гиперфиксацию, поебать. И вот этот человек делает тебе очень больно. Морально, физически — тут не столь важно, ведь тебе просто хуево. И ты решаешь этому человеку мстить. Утопить его в джакузи, например. Или пойти по блядкам, пойти резаться с посылом, мол, «вот, смотри, до чего ты меня довел». И потом тебя как бы должно отпустить. Лали, так сказать, сравняла их счет с Артемом и джакузи, и тем, что ткнула его тогда в нюдсы — вот тут хуй знает, он ли, но было красиво. Серафим… начинал новые отношения с Андреем. И как бы все хорошо, все прекрасно… Отпустило ли Серафима? Нет. Ведь он прискакал тогда ночью, даже не задумавшись, и именно Глеба он сейчас держал за руку. Получается… и Лали не попустило? Нет, блять, она Депо явно не любила, но она была к нему привязана, вот и… Связаны, короче. А теперь пойми, блять, хорошо это или плохо. — Ты же знаешь… у нас опять одна извилина на двоих, — мягко продолжает он, пока Вика аж задыхается от эмоций и тихого негодования, пытаясь одними глазами выспросить у Глеба, о чем эти двое вообще говорят. — И я понимаю, Лаль. У меня претензия-то только одна, собсна… Ну, кроме того, что вот теперь ему страшно хочется жрать, а еще да, сидеть с непривычки таки было тяжко. — Предупреждать меня, блять, если в голову взбрела какая-то гениальная хуевина, — вздыхает Серафим. — Типа блять… пожалуйста?.. Как будто бы я, епт, в какой-то хуйне тебя не поддерживал… Лали выдыхает, немного расслабившись. Зажимает пальцами переносицу, едва не впиваясь в кожу острыми ноготками с розовыми сердечками, но все же… выдыхает, да. Она не знает, что на нее нашло. Возможно, подавлять стресс — это все же максимально хуевая затея. А именно этим они все, блять, только и занимались. Расследование стояло в тупике, и Лали уверена, что у полиции — тоже, а при этом… ну, финал же, блять, по-любому близко. Это очевидно. А они все не делают буквально ни-ху-я, продолжая жить свои жизни. Лапина чувствовала напряжение. Сильное. И да — она не хотела верить в то, что человек, к которому она в свое время была привязана, и который покупал ее собачке розовые игрушки, мог быть убийцей, реально желавшим ей зла. Да, он пытался ее изнасиловать. Но такие вещи происходят… сплошь и рядом. И это не совсем то же самое, что взять в руки нож и пойти мочь своих одноклассников одного за другим. — Это было мое дело, — тихо отвечает по итогу она. — Правда. Это не значит, что я кого-то отталкиваю, что разбираюсь во всем сама, а не в команде, и все в этом духе. Просто это было мое… личное. Понимаешь, Сим? Это то, с чем я должна была и хотела разобраться сама. — Давиду скажешь? — только уточняет Глеб. — Скажу, — кивает Лали. — Я не собираюсь ничего от него скрывать. Но это ничего не меняет. Я не принцесса на горошине, за которую надо делать вообще все, которую надо контролировать, и все в этом духе. Мне родителей хватает. Я просто… не парьтесь. Все нормально, мы с Депо поговорили, и мне легче. Нихера не нормально, конечно, на самом деле, но по крайней мере… насколько это возможно. Лали совершенно точно надо к психотерапевту. Но… сейчас вроде как не до того, да? Поэтому сейчас она просто достает из кармана айфон, заходит в чат с Давидом, в котором, разумеется, успела его разблокировать сразу после пранка, и просто пишет ему, что очень-очень его любит. Про остальное они поговорят как-нибудь потом… может быть. — Пойдемте на урок, — предлагает она. — Звонок ща уже будет. И первая же вновь разворачивается в сторону кабинета. Едва они заходят, и Лали все же садится привычно вместе с Серафимом, Юлия Васильевна, проверявшая до этого тетради, косится на обоих со вздохом. Голос Лапиной из учительского туалета она узнала отлично, а кто в мужском напугал семиклассника, не знала, но отчего-то… догадывалась. Конечно, у них школа демократичная… даже более чем. И потому она не собиралась ничего с полученной информацией делать. Юлия Васильевна точно была не из тех, кто станет устраивать проблемы коллеге или ученикам, кто станет как-то стучать. Тем более… она уже слышала, что Давиду Игоревичу устроили уже второй дисциплинарное взыскание — Нюберг просто не мог уволить его сразу, потому что других кадров в школе просто не было, да и он был классным руководителем выпускников, но от ведения уроков у классов младше восьмого он молодого учители все же отстранил — во избежание скандалов с мамочками. Главное, чтобы и у других классов не возмутились… но как будто пока проблема в маньяка, разгуливающего на свободе, была серьезнее и обсуждалась чаще, чем учитель, ебущий одиннадцатиклассницу. Дальше уроки проходили без эксцессов — напрягающая и полная взаимного буллинга алгебра у Замая, ОБЖ у Васька… и вот последним, седьмым, была география, которой на той неделе не было в виду болезни учителя — и географию, и информатику вел Олег Вадимович Савченко, которого все уже давненько прозвали ЛСП. Любимый учитель Глеба, на минуточку, и… невероятный любитель сплетен. Интересно, какую эмоцию он юзанет, осознав, как много пропустил всего за одну неделю из-за чертового гриппа? Тут и троих учеников зарезали, одного чуть не зарезали аж дважды, классрук начал ебать другую ученицу… — Здра-а-авствуйте, Олег Вадимович! — с усмешкой тянет Голубин, едва они входят в класс и начинают рассаживаться по местам. — Ваши мысли, мнения? — Здлявствюйте, Алэх ЛСПшович, — ворчит себе под нос Серафим, по традиции плюхаясь вместе с Лали на первую парту. И кривляется-то так, что аж у самого язык не ворочается, но ему автоматически становилось очень вредно, когда они переступали кабинет любимого учителя Глеба. — Вящи мисли, мненийа… А у них, между прочим, аж на целый альбом фитов имелось. Как и большая часть учителей, Олег Вадимович в рот ебал всякие там дистанции между учениками и учителями и все такое. Ему самому только летом исполнилось тридцать, и это была еще одна претензия, которая у Серафима имелась к их белорусу. У Олега Вадимовича день рождения десятого июля. У Серафима — двадцать шестого. И он абсолютно точно знал, что они с Глебом тогда бухнуть успели! И очередную песню написать… кажись, как раз «Порнозвезду»… Короче, общий вайбик у них имелся. И нет, вот это — точно не по-взрослому, потому что во взрослых отношениях нормально относятся ко всяким друзьям-подругам, потому что знают, что партнер-то все равно один единственный, но… Его просто бесоебило от знания, что рядом с его мужиком тусит другой мужик!.. Еще и, блять, неженатый, емае… К Максону-то вот никаких претензий не имелось, к Ане — тем более, ладно, несмотря ни на что, к Мальвине тоже, но!.. — Не ворчи, Серафим, — отмахивается от него Олег Вадимович… и вдруг очень смешно всплескивает руками: — Серафим!.. Он лег на больничный на свою законную неделю, потому что простыл. А тут вдруг… Серафим опять шваркается, потому что Глеб с ним разговаривает. Лали какая-то очень загадочная сидит. Один Кашенцов отсел от второго Кашенцова, и рыжий Кашенцов явно выглядит заплаканным. Нет, разумеется, Олег Вадимович читал рабочие чаты, видел мемориал, но когда увидел три пустующих места, он охуел. А еще Вика вдруг повернулась к Коляну и послала ему воздушный поцелуй!.. — Мысли такие, что мне нужен чай. Возможно, с коньяком, которым я с вами делиться не буду, — решает Савченко. — Перед тем, как я начну допрос с пристрастием, кто-нибудь будет? — Нет, спасибо, — вежливо отказывается Лали, которая все еще чувствовала себя… немного не очень. Очень ватно, неприятно и странно. Ненароком она вновь оглядывается на Депо, но переводит взгляд в сторону тут же, как видит, что он ей как-то чересчур робко для себя улыбается, и теперь она следит за Викторовым. Второй Глеб, как и всегда, сидит угрюмой тучей, исподлобья смотря куда-то в стену. Они ведь так его и попасли… Они ведь буквально до сих пор не сделали ни-ху-я. Кто-то из класса, напротив, радостно на чай соглашается, начинают помогать Олегу Вадимовичу доставать кружки из закрытых деревянных шкафчиков, и так становится очевидно, что сегодня никакой географии им ждать не стоит. Это — последний урок в четверти, все оценки уже, вероятно, все равно поставлены… — Эй, ты че, — откровенно ржет Голубин, слегка пиная стул перед своей партой — тот, на котором сидел Серафим. — Опять за свое, родной? Не любил он вот все эти приколы с именно что беспочвенной ревностью. Хотеть учителя — в их классе прерогатива Лапиной, да и к тому же Глеб по-прежнему себя так-то стопроцентным геем не идентифицировал. Его ориентация — один только Серафим, а не другие мужики. Нет, конечно, должно быть приятно, когда тебя ревнуют, но не в случае, если это Олег Вадимович. Это же… фу. — Я, значит, с ним по кабинкам туалетным ныкаюсь, а он… — шепчет со спины Глеб Плаксе, не обращая никакого внимания на то, как пристально их слушает сидящая рядом Анжела. — Не доверяешь мне, а? А Лали откровенно скучающе разблокирует телефон, увидев на нем пришедшее сообщение от матери. Ей не было никакого дела ни до охотливого до сплетен учителя, ни до остального класса. Ей просто было нехорошо. И тут ещё… добивочка. Мама уведомила о том, что они с отцом записали ее на «Мисс Волшебный Иисус», и конкурс пройдет завтра во второй половине дня в ратуши. Лали едва ли не воет, но приходится делать это максимально в себя, и тут же пишет Давиду: «Завтра у меня конкурс красоты» «Родители записали меня, не спросив мнения, будто это само собой разумеющееся, несмотря на то, что было и вчера, и в выходные» «Меня так страшно бесит то, что все стараются делать вид, что нихуя не происходит» «Мне кажется, я скоро взорвусь» — Да почему, бля, все расценивают ревность именно как недоверие к партнеру? — немедленно вскидывается Серафим. — Бля, хз, для меня ревность — это не недоверие к партнеру, а скорее презрительное фырканье на всяких челиков вокруг, которые могут тянуть руки к моему самому прекрасному, самому замечательному и… И осекается на полуслове, потому что зыркнул в телефон Лали. Получилось чисто машинально, но мозг обработать инфу все-таки успел. И в моменте Серафиму и самому страшно захотелось зарычать, блять. А че вот тогда делать? Они бы первые же и отлетели бы, нахуй, если бы постоянно думали о том, что… Мальвина, Федос, Андрюша — они все погибли из-за них. Глеба тоже чуть не убили из-за них. То есть, ну, пока только из-за Серафима, и счет был безоговорочно в его пользу, но… В этом же и была сила, разве нет? Продолжать жить, несмотря на то, в какую хтонь пытался вгонять их ебанный сталкер. Сталкеры. Или… блять, нихуя не понятно, факт. Но… Телефон Лали тихо вибрирует, потому что пришли ответы от Давида. «Спокойно, любимая» «30 минут урока» «И ваш принц все порешает и всех разъебет» «Если хочешь, выходи, я посажу своих писать сочинение» «И ты же помнишь, что остаешься у меня?» — Ла-а-адно, я опять за свое, — сдается Серафим, устало откидываясь на спинку стула и отклоняясь так, чтобы быть ближе к Глебу. — Или что, любить меня не будешь, если я буду ревнивцем? А сам тоже невольно по второму Глебу взглядом мажет. В моменте возникает шальная мысль просто прижать его к стенке и… выбить признание, блять. В конце концов, даже если вдруг он не Духоликий, оружием у ебанного наркодилера интересоваться просто так никто не будет, да? А еще можно было бы сорвать злость на ебанном Депо и отхуярить его до кровавых соплей, но… Глеб же и тормозит. Ведь… Ладно, может, абсолютно взрослым он быть все-таки не способен, но Серафим понимает — он не может так смачно и так тупо подставляться. Прямо сейчас, когда только заново обрел своего любимого и чуть не проебал, лезть на нож… нехорошо, блять. Особенно при условии, что про второго Духоликого — все еще чисто ебанная теория, и… Чайник закипает. Едва в его кружке и в кружках всех желающих оказывается горячий напиток… Ладно, себе-то, не спиздел, Олег Вадимович щедро плеснул коньяка. И когда он устраивается за столом, явно ожидая сплетен, Вика героически берет на себя солирующую роль, сходу выдавая: — А мы с Колей начали встречаться! — Да неужели! — снова всплескивает руками Олег Вадимович. — Господь милосердный, я думал, я уже не доживу… — Домой хочу, — вздыхает Серафим в итоге, пока Вика переняла все внимание на себя. — Заебался. При Анжелке-то ни про какие безобразия на тему убийств не попиздишь. Видно же, что уже уши греет. — Скоро уже, — отвечает Глеб, когда тянет руки, чтобы обеими пятернями зарыться в кудряшки Плаксы. — Ща все допиздят, и валим. — Встретимся тогда после урока? Или уже дома… — спрашивает Лали, поднимаясь с места уже сейчас. Она толком не успела разложить вещи на парте, как тут же начала складывать все обратно в рюкзачок. — Олег Вадимович, можно выйти? Товарищ ЛСП отпускает ее без проблем и, вероятно, заслушавшись рассказами Вики, он даже и не заметит, что она ушла совсем. Лали все же… не выдерживала. Она не могла быть спокойна. Случались редкие всплески надежды, но… всегда все возвращалось к одному знаменателю. Она действительно пережила слишком много за какую-то одну чертову неделю. И нет, она не считала, что у нее стресса больше всех, понимала, что каждому тяжело по-своему, но, должно быть, именно Лапина и была тем самым слабым звеном в их компании. Ей не удавалось справиться и пока казалось, что сталкивается она лишь с осуждением — видела же выражение лица Серафима, когда он мимолетно заглянул в ее телефон. А это была личная переписка вообще-то!.. — А я вообще-то тебя и ревнивцем люблю, — в это время продолжает Глеб, перебирая кудряшки Серафима пальцами. — Но мы же решили, что у нас взрослые и здоровые отношения, разве нет? Все, родной, давай потерпим немного до звонка, а потом завалимся потом к тебе в комнату и займемся чем захочешь. Потому что вайб тревожный действительно имелся у всех. — А это как-то делает их детскими и нездоровыми? — чуть рассеянно интересуется Серафим, пока все продолжал пялиться на захлопнувшуюся за Лали дверь. И ведь реально, Олег Вадимович и не заметил нихуя — оказывается, бро только сейчас осознал, что биологичка и химичка у них это все-таки разные люди. — Типа… это же не значит, что, допустим, нельзя вообще ни с кем одним воздухом дышать или на кого-то смотреть. Я ебнутый, но не настолько. И типа… это просто ревнивая неприязнь к одному конкретному человеку, и… И сам же в итоге и осекается, не закончив мысль. Подумалось что-то вдруг… Он сам сказал это ебнутое слово «дом», и Лали его тоже повторила, но роскошный особняк Давида все-таки ему домом не был. И место, которое можно назвать домом, у него появится только тогда, когда Глебу стукнет восемнадцать. Опять хотелось от Давида съебаться. Некуда только. — Ладно, возможно, в некоторых вещах мне стоит завалить ебало, — в итоге заканчивает свою мысль Серафим. Собственно, всем лучше будет. — Ты мне лучше скажи… Я-то вот, допустим, понятно, че хочу. А чем бы занялся ты? А чего? У них ведь реально все в последнее время было так, как хочет Серафим. А их в этих отношениях как бы все еще двое… — Не знаю, — настороженно пожимает плечами Глеб в ответ. — Я готов ко всему, что мне предложит мой чудесный парень. Он же тоже чувствует… вот это всё напряжение в воздухе. И по реакции Серафима на то, что Глеба вот эта мимолетная ревность уколола, видно, и по тому, как тот смотрел вслед лучшей подруге. Он не совсем понимал, что делает не так, потому что буквально старалась быть лучшим парнем с того момента, как они сошлись снова, и… возможно, во всем этом стрессе и не понял, что сделал что-то не так? Но зато хотя бы вот это явное нежелание Серафима возвращаться к Давиду он считывает хорошо. И потому, немного поразмыслив, предлагает: — Если ты хочешь, я могу снять тебе номер в «Эдеме». А что? База отдыха у нас крутая. Не обещаю сразу коттедж, ибо мои финансы все еще контролируют, но люкс обеспечу. Вернее, надо будет, чтобы я заплатил, а ты оформил на свое имя. Мне как несовершеннолетнему не дадут. В конце концов… стресс коснулся всех по-своему. Голубин тоже не мог… просто игнорировать происходящее вокруг, не мог быстро оправиться морально, в конце концов, он слишком долго грезил о смерти, чтобы за какие-то несколько дней прийти в себя, но он старался. Старался сделать все правильно и… хорошо для Серафима. — Можем сделать это хоть после уроков, — продолжает он. — Заселим тебя, и я постараюсь сегодня снова остаться с тобой на ночь. И утром вместе в Москву. Как тебе план? Одна половина Серафима сиреной вопила, что, блять… нехорошо это. Не, объективно, он еще с лета мог начать заниматься чем-то, что принесло бы ему хотя бы минимальный доход, но текущая крыша, депрессия, попытки суицида, блядки и просто повышенное саморазрушение мешали размышлять хоть сколько-нибудь здраво. И даже эту проблему, собственно, решал Глеб. Серафим пытался доебаться с вопросом, сколько будет стоить этот загадочный усатый бро, но Голубин очень ловко увиливал от ответа на вопрос. Сколько стоит хотя бы минимальный нейролептик Плакса уже охуеть успел, а там еще хуй знает, что навыписывают сверху. Антидепрессанты, наверное, корректоры там какие-нибудь, снотворное, чтобы не бесоебить, еще что-нибудь. А еще до Москвы надо добраться, а еще там сто процентов захочется как минимум пожрать, а еще дохуя всего!.. И он еще номер сверху предлагает. Ебанный люкс просто потому, что Серафиму на жопе ровно не сидится. И вроде как бы Давид ему каких-то очевидных претензий не высказывал, ну, кроме того, когда рявкнул на него после пощечины от Виолы, но… блять, да он ебнутый эмпат, он же кожей чувствует, что вайб поменялся!.. В очень сильно неприятную, не пиздатую сторону… А Серафим всегда от всего, что ему не нравилось, бежал галопом. Только вот не сейчас. Ведь в моменте он очень круто разворачивается на стуле, едва не перевернув Лалькин и чуть не ебнувшись со своего. И все для того, чтобы поймать руки Глеба в свои, судорожно шепча: — Ты че, родной… Ты чего, загнобился, что ли? Ебнутое слово, на котором Серафим вечно заплетыкался языком, но оно очень точно отражало состояние Глеба вот в такие моменты. Самое необъяснимое — это то, что он вот всегда просил разговаривать с ним, но при этом когда самого хуевило, молчок. Как это в его голове работало, Плакса так и не понял, но… — Но мы же решили, что у нас взрослые и здоровые отношения, разве нет? — лукаво и так откровенно дразнит его Серафим. Кошки скребли, потому что теперь казалось, что он вот из-за того, что очень пытался жить, не позволяя боли в полном смысле ворваться в душу, чтобы не отлететь совсем, но… Его мужику плохо ведь!.. — А ведь во взрослых отношениях прямо разговаривают… Попытался ведь очень глупенько пошутить, чтобы этот градус напряжения снизить. И теперь Серафим полноценно оборачивается Глебу, едва ли не растекаясь по его парте, чтобы одну руку держать, а под вторую пытаться подлезть, чтобы погладил по голове. И поебать, что в классе исподтишка пялятся почти все. Поебать, что сам Олег Вадимович чуть не задохнулся от восторга, когда полноценно увидел, что они милуются. — Ладно, если серьезно, — продолжает Серафим, и все равно звучит еще мягче, — прости, пожалуйста. Мои ебнутые настроения вообще не связаны с тобой. Типа, бля буду, я уже на всех потриггерился, но на тебя — ни разу. И правда, прости, пожалуйста, жопой чую, что задел. Но короче, это реально не из-за тебя. И мне максимально стремно брать у тебя еще больше денег… И резко осекается. Переключился. Бросает как бы между делом: — Я ж ща и при нем еще заору, что у меня самый лучший парень на свете. — Не надо, — вдруг даже смеется Глеб. — Мне достаточно этого знания наедине. И Сим… давай с конца, — продолжает он, ничуть не смущаясь Анжелы. — Деньги — это вообще не проблема. Поверь, то, что я потрачу завтра — это мои карманные на день. И номер — это тоже не то, чего стоит смущаться. Я это предлагаю ещё из соображений, что… база отдыха с охраной, ресепшеном и сплошными ключ-картами от всего — это как-то побезопаснее звучит, чем дом нашего классрука. И так у нас с тобой будет свое личное пространство. Разве это не круто? А вот про загнобиться… это труднее, да. Потому что Глеб действительно не слишком привык вываливать какую-то собственную боль и до сих пор испытывал испанский стыд даже за то, что устроил на прошлой неделе, когда наглотался таблеток. Это давалось ему тяжело, потому что его отец считал проявление эмоций, особенно негативных, слабостью. Он же, блять, буквально похвалил его за внутреннюю силу, когда он лично выписался из больницы намного раньше положенного срока… — Я не буду пиздеть, что очень за тебя переживаю, — признается он со вздохом, поглаживая руку Серафима в ответ. — И за нас. Постоянно ссу, что опять что-то сделаю не так, что что-то не додам. Я действительно хочу быть самым лучшим парнем для тебя, а… не как раньше. И… да, у меня тоже, бывает, вплывает все это… циклотимийное. У меня всегда оно проявлялось именно в депрессиях, и я… кажется, возможно… ещё не отошел сам. Ну, от последних двух месяцев и прошлой неделе. При ПРЛ, которое они подозревали у Серафима, эмоции сменяются скоротечно. Пограничник может в течение дня позлиться, поплакать и посмеяться — и даже по кругу, и все это выкручено на максимум. Циклотимия же — это подобие биполярного аффективного расстройства. На людей, больным им, нет такой быстрой смены фаз, их мышление более залипательное — это-то Глебу и объяснял их теперь общий усатый бро из московской клиники. Депрессия не может пройти по щелчку пальцев, потому что все стало хорошо. Остается и тревожность, и буквально… окаменелое болезненное состояние. Надолго. И… — Я давно не пью свои таблетки, — продолжает практически исповедоваться Голубин. — Считали же, что вроде как подобие ремиссии. Когда депрессия летом вернулась из-за… вот всех этих моих ебаных кризисов ориентации, а потом и нашего расставания… Я к лечению не возвращался. Ко врачу больше не ходил. И… на самом деле — надо бы. Я схожу тоже, когда у него снова появится окно. Вернее… свозишь меня уже ты, договорились? Глеб все ещё чувствует себя не слишком уютно, когда прям… переживаниями делится, но он знает, что… Серафим — не его отец. Серафиму это действительно важно. И если они… да, реально строят взрослые и здоровые отношения, то важно делать это вместе. А ведь раньше он достаточного внимания на ментальное состояние Глеба не обращал. Да, это вот это все, что страдать может только один бедный-несчастный Серафим, а если кому-то плохо в момент, когда хуево и ему, то значит его не любят, не уважают, не понимают и вообще все пиздец. Но сейчас он, кончиками пальцев повторяя узор вен на руках Глеба, почти мурлычет: — Говори со мной, понял? Даже если вот прям… криво там, косо, хуево и неприятно. Я тебя услышу. И очень хочу понять даже не на сто, а на весь миллион процентов… Типа знаешь, взглянуть на мир твоими глазами, понял, да? Чисто теоретические познания он, разумеется, может и получить из интернета. Но это все равно… не то. А сейчас Серафима настигает вот это вот важное осознание, что хочется понимать. Типа вот даже сам механизм работы циклотимии. Посмотреть на мир глазами Глеба, чтобы лучше понимать, как вообще… его спасать. Даже если иногда от самого себя. А иногда все-таки очень забавно, что он окружил себя Глебами с очень похожими ментальными приколами. В моменте он снова задерживает взгляд на Викторове. Тот мрачно, тяжело пялится в ответ, но Серафим этот взгляд выдерживает. Нет. Нет, блять. Второй Глеб не стал бы вырезать их по одиночке. Нет, он бы устроил что-то массовое, помпезное… Такое, чтобы было… красиво. В его извращенном понимании красиво. — Короче, — продолжает Плакса, чуть погодя, — я тут решил, что надо заниматься тем, что у меня получается больше всего. Писать музло и тексты. Так сказать, лишний повод потусить у тебя в подвале… Как бы да, понятно, что сначала этого, дай боже, хватит на энергетики, но можно сливать еще свое музло, и… Короче! С меня — романтическое путешествие к нашему семейному психиатру, с тебя — восторги, какой у тебя замечательный парень. Забились? И на кольцо накопит. И на психиатра накопит. С выравнявшейся менталкой будет вообще хорошо. И все у них, блять, будет лучше всех. Одно «но» — официально окольцевать Глеба в России не получится, но сам факт!.. — А ща после уроков я заберу шмотки, и мы забуримся в номер, чтобы уже я мог повосторгаться тем, что у меня — самый лучший парень на свете, который все делает так, и все дода… додо… — А вот тут лицо принимает выражение крайней степени озадаченности. — Блять, какое же ебнутое слово… Додает?.. — Я тебя понял, родной, — смеется Глеб, качая головой. — Хорошо. Я буду говорить с тобой. Все у нас будет пиздато. Обязательно. *** Лали и Давид пересеклись в коридоре у его кабинета, и, едва он вышел из-за двери, она тут же нырнула в его спасительные объятия. Голова ощущалась тяжелой, сознание — пиздецки загруженным. Хотелось сжать виски и просто закричать, но и одновременно с этим — упасть без сил и, возможно, немножко тихонечко поплакать. Настроение скакало как ненормальное. — Я очень устала, — признается Лали глухо, потому что уткнулась лицом Давиду в воротник рубашки и едва удерживалась от того, чтобы не всхлипнуть. — Прям… очень. Я не знаю, что делать, и абсолютно не понимаю, что чувствую. Но мне просто… плохо, понимаешь? Даже пранк не помог. И, о ужас, даже фееричный трах в учительском туалете. А если Лали не радует даже секс — пиши пропало. Внезапная депрессия в ноль лет. Или… не такая уж и внезапная? Голова буквально ощущалась свинцовой и готовой в любой момент лопнуть, потому что мысли в ней набухали, как мокрая вата, а в ушах было слышно исключительно белый шум. — Я понимаю, Лаль, — мягко откликается Давид, очень крепко ее обнимая и прижимая к себе. — Родная, правда, я понимаю. Это ведь было… объективно говоря, не удивительно, на самом деле. Он очень старался быть опорой и поддержкой всегда, но очевидно, что в ситуациях, когда разом сваливается столько всего, может понадобиться… помощь и другого толка. Он ведь тоже сегодняшним утром задумался о психотерапевте. А еще в некотором роде стал все чаще ловить себя на мысли о том, что иногда общение Лали и Серафима стоит… немного ограничивать. Они могли быть друг для друга как самой понимающей поддержкой, потому что зеркала, так и той самой кувалдой, которая разбивает стеклянную поверхность в мелкие осколки, потому что даже такие состояния друг друга зеркалили… слишком чутко. — Значит давай разбираться, — предлагает Деймур в итоге. Они отходят до ближайшего окна, и там он, усадив ее на широкий подоконник, уточняет: — Что-то произошло, пока у вас было уроки? Расставались-то они, мягко говоря, на совсем другом вайбе… И вот тут-то Лапина и напрягается ещё сильнее. Чуть разводит колени, чтобы Давид мог встать между ее ног, но на этот раз без всякого намека — просто чтобы быть ближе и иметь возможность положить ладони ему на плечи. Но взгляд-то… все равно отводит. — Ты только не начинай сразу ругаться, ладно?.. — жалобно просит Лали, до сих пор готовая разреветься просто по щелчку и из-за любого, даже самого легкого упрека — настолько воспаленной изнутри она себя чувствует. — Я с Депо говорила. Да-да, я помню, что утром обещала тебе не проводить никаких разговоров наедине, но технически это было при всем классе. На уроке физики. Я просто… мне надо было, понимаешь? Я знаю, что ты сейчас скажешь. Что мои проблемы — это наши проблемы, у нас коммунизм и всё такое… Но это правда было моим личным делом. Я общалась с ним ещё до того, как мы с тобой познакомились, и мне надо было… поговорить. Уточнить… кое-что. И можно сказать… поставить нормальную точку, а не тот фрикушный перфоманс, который я устраивала на той неделе. И я… не надо меня контролировать, пожалуйста. Я очень люблю тебя и ценю твою заботу, но… ты же помнишь, на кого я собираюсь учиться? Я хочу стать следователем. Я по жизни буду делать ещё очень-очень много всего рискованного, потому что это будет моей работой. И я… я… дело и в моей семье. Родители мне вроде как все разрешали, потому что раньше доверяли, но… это было не из-за того, что они меня знают, а скорее наоборот. Они контролировали меня ментально, может, сами того и не подозревая. А я так… я так… устала. Я просто хочу быть собой. И свободной. И… это не значит, что я не хочу твоей заботы, я просто… просто… И вот тут-то слезы все же проливаются. Чувств было много. Слишком. Они давили изнутри черепной коробки, и Лали буквально могла ощутить, как они выжигают все рациональные мысли и пускают по кости трещины. — Прости, — качает головой Лали, так и не подняв взгляда и… убрав руки с плеч Давида. — Я все порчу. Злись, если хочется. Я не права. С родителями всегда было так. Лали никогда не была права. — Так, нет, стоп, — а вот Давид, наоборот, обратно к ней близко-близко придвигается, ловит лицо в свои ладони, гладя скулы большими пальцами, — по порядку, Лаль. Пожалуйста. Во-первых, я абсолютно точно не считаю тебя не правой. Абсолютно инстинктивное желание прямо сейчас разъебать ублюдка, который трогал его девушку, который вполне мог угрожать слить ее фотки и который просто желал ее самым мерзким из способов, Давид подавил. Да, он не слышал их разговора после физики, но, вероятно, был бы больше всего согласен именно с Глебом. У тебя с человеком может быть очень много хороших, классных, самых пиздатых эпизодов, но, с точки зрения Деймура, это все автоматически меркло на фоне того, что он пытался взять тебя силой, при этом накачав бутиратом, с дозировкой которого по незнанию мог элементарно переборщить. Проблема еще усугублялась тем, что даже если он влил правильную дозировку… Никто не мог знать, как отреагирует организм Лали, впервые употребив наркотик. Он мог ее убить. Не ножом, а вот так вот, блять… от любви большой. А Давид не мог об этом забыть. Он и не забудет. — Я помню, на кого ты собираешься учиться, — продолжает Деймур. Он все еще немного… ладно, вполне много в ужасе, но… — Но ты тоже помнишь, что я… я не могу за тебя не волноваться. Знание того, что ты будешь самым блестящим следователем, никак не избавляет меня от того, что я очень за тебя боюсь. Настолько, что иногда параноидально хочется просто от всего мира спрятать, чтобы никто обидеть не мог. И я… Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Сила Давида была в том, что он свои проебы признавать все-таки умел. И сейчас он выдыхает: — Прости меня, пожалуйста. Прости, что перегнул палку и… Мне иногда действительно очень сложно контролировать это, потому что я в жизни, блять, никого так сильно не любил, и сейчас… Блять. Честно, я не понимаю… как повести себя правильно, когда дурею от страха. Но я, Лаль, я тебя всегда выслушаю, и ради тебя… да я что угодно сделаю, Лаль. Но сложнее всего было то… что один фактор, влияющий на Лали очень сильно… Давиду как бы был очевиден?.. А про Депо… блять, Депо… И только сейчас… Лали все же расслабляется. Кладет свои руки поверх его ладоней, гладит пальцы, на мгновение жмурясь… и поток наконец полноценно поднимает на него взгляд. — Все в порядке, я тоже очень сильно люблю тебя, солнышко. Прости, пожалуйста, я… я не знаю, что со мной происходит. Я уверена, это просто стресс накопился, который я просто… всё никак не могу нормально выплеснуть. Страх весь этот. Мне реально постоянно очень страшно, и отвлекаться получается… плохо. И все это постоянное напряжение, оно… на травмы всякие давит. На изломы все эти в психике. Я начинаю цепляться, не доверять, закрываться… да от всех. Но от тебя не хочу. Больше всего на свете не хочу. Я люблю тебя, люблю твою заботу, люблю то, какая ты для меня… просто невероятная опора. Но в каких-то вещах я все же прошу… доверия, хорошо? Даже скорее… Веры. Веры в меня и в то, что я делаю. Прости, солнышко, я не хотела, чтобы то, что я сказала, звучало… как какой-то наезд. Просто… на меня так много и часто давили в моей жизни. И, блять… «Мисс Волшебный Иисус» нахуй, ага. Завтра во второй половине дня. И отказаться — не вариант. Это будет сразу финал, без каких-то полуфиналов, потому что это маленький локальный конкурс. И я просто… ты же придешь за меня поболеть? — и вот тут… она даже находит в себе силы пошутить, ломко улыбнувшись: — Только знаешь ли… на конкурсах красоты принято дарить цветы. И теперь сама снова кладет руки Деймуру на плечи, чтобы притянуть к себе ближе и полноценно обнять, уткнувшись носом ему в шею. — Прости, что от меня столько проблем. Уроки вон тебе уже второй раз за день срываю… — продолжает Лапина мягко-мягко. — Видимо, мне все же надо тоже как можно скорее полечить головушку. Я просто… я так привыкла к тому, что самые важные люди не видят… меня. Что они осуждают настоящую меня, подгоняют под идеалы, в рамки эти загнать стараются, чтобы быть просто… красивой картинкой… что я, бывает, неосознанно начинаю считать, что меня не понимает вообще никто, и тогда я просто замыкаюсь. Я читала все эти психологические книжки, потому что в вузе пригодятся, и… в общем, нехорошо моей голове. Но тебя я люблю все равно и сердцем, и всей душой, и телом и даже этой бедовой головой. Она знает, что сейчас он мог бы заворчать, что она опять извиняется, но… их прерывает появление завуча в конце коридора, из-за чего приходится нехотя мгновенно отлепиться друг от друга. — Иди на урок, — шепчет Лали. — Мы ещё обязательно об этом поговорим. Ведь с ним ей становилось… намного легче. *** По итогу вся четверка пересекается вновь не после урока, а уже дома у Давида, немного разминувшись в самой школе. Лали чувствовала себя… растерянно и очень неловко после того, как просто ушла с последнего урока, так на него и не вернувшись, потому что боялась, что Серафим мог решить, что она на него шваркнулась. Это ведь… не было так. Она бы никогда не стала этого делать. И пусть после утреннего пранка их мужчины явно не были бы слишком счастливы новостью, что эти двое опять остаются наедине, но… Лали все равно просит Давида дать ей пару минут, чтобы поговорить с лучшим другом. Они ведь… С первого класса дружат, да. Прошли вместе через огромное количество разного пиздеца. А ещё во втором классе Лали на прогулках на продленке лепила «булочки», которые представляли из себя мокрый песок, завернутый в листья, а Серафим реально их жрал, чтобы она не расстраивалась. Хрустел, блять, песком на зубах, но приговаривал, что его лучшая подружка — лучший повар на свете. Они смотрели вместе столько фильмов, играли в настольные игры, в которых он всегда поддавался, выбивали себе ночевки с горем пополам и тогда доставали проектор звездного неба и устанавливали детскую палатку посреди гостиной Лапиных, потому что им не разрешали отправляться в настоящие походы в лес. И это выглядело даже… романтично, блять. «Крик» тот же… всегда был именно их темой, их любимой франшизой, и Лали так пугалась в свои одиннадцать лет Духоликого, а Серафим божился, что убил бы подонка, если бы он попробовал ее и пальцем тронуть. Он был ее лучшим другом… словно вообще всегда. И до появления Давида Лали вовсе искренне считала его… единственным, кто способен ее понять и принять. А в районе восьмого-девятого класса… кто знает, может, она даже была немного влюблена?.. И сейчас ей просто тошно было от мысли, что он мог решить, что она на него обиделась. Потому-то и оставила Давида в гостиной, чтобы подняться к Серафиму в комнату, где… вдруг замерла на пороге, едва завидев, как Глеб помогает ее другу… собирать немногочисленные пожитки?.. — Сим?.. — совсем растерянно зовёт Лапина. — Ты… уходишь?.. И в этом вопросе… столько тревоги на самом деле звучало. В этот момент их взгляды пересекаются. И Серафиму самому приходится щеку едва ли не до крови изнутри прикусить, просто потому, что… он никогда не мог перед вот такими глазами Лали. Перед вот таким ее тоном. И в моменте вот это решение свалить на базу отдыха кажется таким… идиотским, блять, на самом деле? Или… Он ведь и сам… не очень-то и вывозил, блять. Вся вот эта попытка клоунить, юморить и делать вид, будто ничего из ряда вон выходящего не произошло, было не более, чем защитной реакцией. Просто вот… последней попыткой уцепиться за этот мир, за эту реальность вообще. И он ведь тоже таким… непонятым себя ощущал, на самом деле. Это бывало часто, но обычно ему достаточно было раз поговорить с Лали, и все проходило. А сейчас тревожные мысли о том, что все, что ему было дорого в этом мире, катится коту под хвост, накатило в дурную голову новой волной. Панические мысли, что он проебывает Лали, вообще всю их связь. Словно чем больше он старается тянуться к ней, тем дальше она отдаляется. Еще более панические мысли, что и в отношениях… как будто что-то не то, хотя вроде и все хорошо. Все-таки чутка упрек про ревность цепанул. А еще он ухитрился посраться с Давидом, хотя не делал этого специально, он вообще этого не хотел. И при этом всем… нет, необходимость психиатра была очевидной, но… Че вот завтра лечиться вообще ехать, если при этом все по пизде идет? В итоге Серафим просто… на кровать плюхается, забив хуй на несобранные вещи. Рядом с ним место еще оставалось, и, блять, кто хотел, тот может сесть… Но внутри, на самом деле, погано так. Опять Лали расстроил. Снова. — Это же… ваш дом, — тихо-тихо выдыхает Плакса. — Ну… твой с Давидом. А у меня его… ну, типа… нет. А она прям… теряется. Глупенькое сердечко так вот… екает. Лали поднимает взгляд на какого-то слишком напряженного Глеба, и тот, кивнув, из комнаты выходит. Видно было, что и сам что-то сказать хотел, но понял, что сейчас этих двоих стоит оставить наедине. И тогда Лапина… просто подходит к кровати, тоже на нее забирается и… клубочком сворачивается, как котенок, положив голову Серафиму на живот. Так, чтобы на него смотреть. — Почему это… у тебя нет дома?.. — аккуратно уточняет она. — Я думала… Она хотела сказать, что дом там, где родные люди, именно вот необязательно даже кровью связанные, но… испугалась и осеклась. Просто подумалось, что… ему действительно могло быть с ними… с ней?. дискомфортно. Неужели… все же отдалялись?.. Но она не хотела. Не хотела, блять!.. В моменте от этой мысли внутри аж волна паники поднимается, но Лали ее изо всех сил в себе давит. Видит же, что Серафиму нехорошо, и… не хочет делать ещё хуже. — А ты помнишь, как лет в четырнадцать мы с тобой мечтали быть соседями по квартире? — вдруг тихо спрашивает Лапина. — Типа нам все вот задвигали, что у нас появятся вторые половинки, и мы уже не захотим, а мы с тобой такие типа: вы че, ахуели? Ведь как можно отказаться от кого-то… настолько близкого? Реально же было. Представляли, как съебутся из Южного Порта в Москву, снимут квартиру на двоих… и им никто больше не будет нужен. Им никогда не было вместе скучно. Они бы круглосуточно смотрели ужастики и ее любимых «Барби», заказывали всякие пакости типа чипсов и просто… тусовались бы вместе. — И знаешь… — а вот тут Лали даже смущенно улыбается. — Я тогда даже думала, что типа… а что они такое несут? Какая мне вторая половинка, если… ну, тогда я хотела, чтобы ею был ты? — и теперь смеется, совершенно искренне краснея и утыкаясь пунцовым лицом Серафиму в толстовку. — Что? Теперь-то, когда мы выросли, я, наверное, могу эту страшную тайну раскрыть. Я про тебя в личный дневник писала очень много. Сердечки на полях рисовала, всякие «Лали плюс Сима» розовыми чернилами выписывала… Глупенько, да? А потом узнала, что ее лучший друг не по девочкам, и… кажется, даже Викуське порыдать успела, что… она бы лучше любого мальчика была!.. И вот тут Серафим просто… подвисает. Лежит, рассеянно перебирая ее светлые волосы, и вдруг… — Мне всегда казалось, что типа… не получилось бы ничего. Ну, то есть… В этот момент Плакса и сам смущается страшно. Щеки заливает жгучим румянцем, а он продолжает жевать одну из них изнутри аж до металлического привкуса во рту, потому что ведь… Вот этот период совпал с тем, когда он и решил, что девочки ему не нравятся, блять. То есть… ему не нравились все девочки, кроме одной конкретной, но с ней бы ничего не получилось, поэтому значит, что девочек надо было отвергать, да. У него, по сути, не было каких-то прямо… полноценных отношений именно с девочками, да. Просто одним днем решил, что все. Ведь… — Не потому, что чувств никаких не было, — совсем тихо продолжает Плакса. — Я просто всегда знал, что типа… тебе вот… король нужен. Чтобы все проблемы порешал, всех разъебал, тебя успокоил, а потом вы бы уехали в свой богатый дом, ну, вот как этот, и занимались бы там сексом до потери сознания, но чтобы при этом он тебя на руках еще носил. Ну, то есть… я всегда знал, что тебе нужен… такой, как Давид. Не я. Вот. Вот и признался, блять. Это же… это был период их пубертата. Они просто не могли не начать испытывать друг к другу именно… такого интереса. Хотя Серафиму казалось, что у него это началось… гораздо раньше. Типа вот эта такая немного детская, но при этом светлая влюбленность, которую хотелось беречь любыми способами… Может, именно поэтому он и решил тогда прервать все на корню? Потому что типа… понимал все. И вот теперь у Лали есть Давид, надежный, как… да у него даже, блять, слов не хватало. Типа вот… не принц — именно рыцарь с претензией на то, чтобы в будущем стать королем. А какой-то больно чахлый дракон, который так и не может взлететь на своих переломанных крыльях, продолжает вошкаться туда-сюда, постоянно… расстроенный, блять, и просто… лишний. — Не глупенько, — в итоге заверяет Серафим. — Я просто… бля… нехорошо, короче. Но это же ваш дом, и… И только сейчас Лали и поднимает голову, чтобы на него в ответ взглянуть — до этого всю его речь так лицом в ткань толстовки и лежала. И стоило признать… ее собственное сейчас озадаченным и чмонным выглядело. — Ты серьезно?.. — и аж шепчет отчего-то даже. — Я тебе… тоже нравилась?.. Для Лали тогда мысли о том, что ее чувства совершенно точно безответны, были особенно разрушительными. Именно тогда она ушла с конкурсов красоты, и вскоре у нее началась булимия, потому что каждый сантиметр собственного тела казался ей… неидеальным. И в плюс она была влюблена в своего лучшего друга, уверенная в том, что это именно она слишком плоха для него. — Я думала, что это я тебе не подхожу, — продолжает она, и не понимая… а почему сердце-то так задолбило вдруг, словно она подряд несколько энергетиков всосала?.. — Ну, что я… некрасивая и вообще глупая. Сим, ты… я всегда совершенно искренне считала тебя… самым лучшим. Ты всегда был единственным, кто меня понимал, и вообще… А разве ты не делал для меня всего того же, просто… без пункта про секс?.. Боже, да почему у нее опять так горят щеки… — Ты ебла за меня бил. Ты меня успокаивал. Нам всегда было вместе круто и интересно. Ты делал для меня буквально все и даже больше. И на ручках тоже таскал, помнишь?.. И я… И сейчас осекается, потому что… только потом понимает, что вообще сейчас говорит. Она, блять, убеждает его в том, что он ей… подходит?.. Это явно не то русло, в котором должен был протекать их разговор. И все же… он уже был начат. Как вскрытый ящик Пандоры, блять. Потому что сейчас Лали чувствует себя не просто смущенно, но и… отчего-то внутри, в самой грудной клетке, так… заныло больно… — Извини, — шепчет Лали, потупив взгляд. У него есть Глеб, а у нее — Давид, да. Так и какого черта внутри так вошкается?.. — Я просто… я очень не хочу, чтобы ты съезжал. Я… я так боюсь тебя потерять… Прости, пожалуйста, если я… не давала тебе этого понять. — Так, блять, нет, — выдыхает вдруг Серафим, аж головой мотая. Возражает-то при этом на все и сразу. — Какая ты там… Пиздеж. Хуйня вообще. Я типа… я всегда считал, что девчонки, красивее тебя, просто, ну, не существует. Типа вот есть там всякие разные, черные-белые-красные, блять, но они… не те. Вообще все не те, потому что не ты. И я тогда подумал, что типа… а какой смысл вообще встречаться с девочками, если, ну… это никогда не будешь ты?.. Он не ебет, блять, зачем это все вообще сейчас говорит. Вот… сейчас. Знает, что, наверное, даже не должен ворошить то, что было в прошлом, но… — И ты никогда не была глупой. Я имею в виду, не оценки там, а типа… суть. То есть… ты всегда знала, что сказать. И типа… ты вот что-то говоришь… а я скачу, делаю, как дурачок, потому что… ты сказала. Это всегда была ты. В любой хуйне — ты. Типа… нихуя важнее нет, понимаешь? Но я знаю, что… что тебе всегда… опора нужна была. А я… не мог. И мне кажется, что до сих пор… нихуя, блять, не могу, типа… Не могу быть кем-то больше, чем тот, с кем просто… ну, прикольно. А я стараюсь, но типа… И в итоге все равно аж язык заплетается. Серафим судорожно головой мотает, жмурится на мгновение, а потом просто… на дверь косится. Знает, что Глеб бы никогда не стал подслушивать, но… почему-то хочется язык себе отрезать, когда он говорит: — Меня заебало, что у меня не получается быть… реально счастливым. Без каких-то вот… оглядок. И я вот даже сейчас думаю, а что было бы, если бы я все-таки открыл пасть тогда, и… Ничего хорошего бы, блять, не было, да? — Нет, то есть… я знаю, что тебе всегда нужен был Давид. Ну, такой, как он. Но мне кажется, что это… что мы так отдалились, блять… из-за отношений, я не знаю, или просто… выросли… И я просто… бегу. Чтобы поменьше было больно. И это просто типа… Кроет же, блять. На мгновение кажется, что стены комнаты сужаются, и воздуха за счет этого в ней становится очень мало. Серафим чертыхается, выпаливая: — Дело никогда не было в тебе. Вообще ни в ком. Но ты ни в чем не виновата. Вообще. Я просто… это я ходячая катастрофа, блять. И мне типа… я не знаю, блять… — Стой, стой, стой… — теперь его прерывает уже она. — Сим… Лали очень пугается того, что, кажется… расстроила его только сильнее? И сейчас весь мир ощущается… реально крохотной точкой. Будто он уменьшается, сужается чисто… до размеров не то что этой комнаты — одной этой кровати, на которой они вместе лежат. И Лапина совершенно не соображает, что делает, когда одним рывком приподнимается выше, чтобы теперь обнять Серафима полноценно. Утыкается носом уже ему в шею, понимая, что… всхлипывает невольно?.. — Ты никакая не катастрофа, Сим, — да, точно реветь собралась… аж загнусавила. — Ты — чудо настоящее. Я всегда думала, что… черт, да меня на плаву только ты и держал. Всю мою жизнь. Я с тобой могу… мы и пупой с лупой можем побыть, и пиздец как серьезно о наших драконах поговорить, и… Ты видел эти штуковины в тик-токе? Ну, тренд, где типа у одного человечка в голове все спутанное, и эта ниточка тянется к голове другого человечка, который ее распутывает и структурирует. Да, у Давида тоже получается меня контрить, но всю мою жизнь до этого… это всегда был ты. Я не хочу от тебя отдаляться, не хочу, не хочу… ясно, да?.. Сейчас, кажется, ещё и подвывать начнет. Вцепилась в толстовку его, оставляет мокрые пятна на вороте, ноги снова под себя поджала, становясь маленьким комочком, и… жмется ведь так, как будто он сейчас куда-то денется. Отнимут будто просто. — Я очень тебя люблю, Сим… Вроде как… Лали сейчас это в дружеском ключе сказала, да?.. Или… И в этот момент кажется, что вся комната вокруг реально складывается, как настоящий карточный домик. И они с Лали просто… как в пустоте. Ну, вот в той самой, легендарной ебаной. В моменте Серафим даже забывает о Глебе, о Давиде, вообще обо всем мире, в котором как будто разом случился самый настоящий Апокалипсис, а вот они с Лали только и выжили. Он ведь постоянно… косички ей плел. В принципе, Лали и стала причиной, почему Серафим вообще научился это делать — ее мама не умела сама и отправляла Лали в школу с распущенными волосами, уверяя, что все должны ими любоваться. То, что в школе есть правила, разумеется, ее не волновало, а Лали всегда горько плакала, когда на нее ругались. И потому они брали у нее из дома розовые резиночки и заколки с бантиками, приходили в класс раньше всех, и Серафим ее заплетал. Не умел нихуя, но старался. Даже книжки все перечитал!.. Он всегда таскал ей цветочки. То есть, не букеты, а какие-нибудь… одуванчики, блять. Плел ей самые красивые венки. А один раз на такую красотищу прилетела оса. Лали перепугалась, расплакалась, потому что очень этих паскуд боялась, и Серафим в итоге словил жало, кажется, в щеку, но… Он вообще не думал. Он просто знал, что нужно защитить Лали. Даже если эта дурацкая оса его сожрет. Он всегда ей говорил, что она — самая красивая. И когда на выпускном из начальной школы, на который его взяли просто потому, что Лали выпросила родителей заплатить, ведь родители Серафима этого не сделали, время дошло до танцев… всратеньких медленных танцев от пиздюков… Он никого к Лали не подпустил. Все говорили, что надо парами меняться — Серафим в рот ебал, блять. Пиздец у него уже тогда очень глупенько вспотели ладошки, когда он впервые взял девочку за талию, и это была его Лали. Они всегда сидели вместе. Всегда делились друг с другом самым сокровенным. Про любовь очень много говорили. Всякое там… про свадьбы. Наверное, они грозили стать той самой парочкой друзей, которая в восемнадцать бы сыграла свадьбу, решив, что только они друг другу подходят. На самом деле, Серафим не был уверен, что кто-то, кроме друг друга, вообще их… понимает. Прямо полноценно. Чтобы не мозг себе ломать, не охуевать сначала с чего-то, а потом просто смиряться, а вот прямо понимать. Потому его так крыло невъебенно, когда он просто… почувствовал, блять, что что-то… меняется. Что как будто они всё-таки отдалились. Как будто просто… переросли друг друга. Ему было… очень хуево. Очень одиноко… без Лали. Но сейчас она рыдала в его руках, и… — Ты че тут сырость развела, эй… — тихо-тихо, но при этом очень ласково шепчет Серафим. И еще ближе ее к себе придвигает, а то сейчас, блять, ноги съедут все равно… — Глазки болеть будут… Я же тоже… я же тоже тебя люблю, эй… И, между прочим, еще сильнее, поняла? Вот и думай, блять, в каком контексте это прозвучало. Но… у него у самого сейчас все внутри сжимается от осознания, что теперь… Он точно не имеет никакого права оставаться дома у Давида вообще. И вот это… невысказанное… она отлично считывает. И тогда ещё крепче цепляется пальцами за толстовку Серафима, словно он бежать куда-то от нее собрался прямо сейчас. Хотя как будто бы… так оно и было?.. — Ты все равно уйдешь, да?.. — сипит Лали, продолжая всхлипывать. — Я… я не буду давить и настаивать, если тебе некомфортно, я просто… А что будет дальше? Они продолжат общаться? Смогут все так же друг другу звонить, писать? Сидеть вместе на уроках? Сейчас то, что Серафим может уйти, вдруг кажется Лали натуральным концом света. Словно астероид летит на Землю, четко в Южный Порт, четко в этот дом и эту спальню. А если он… теперь реально захочет отдалиться? Зачем вообще она начала этот тупой разговор, зачем рассказала… Потому что, как оказалось, внутри-то до сих пор прям… екает. И в сердце словно иглу вставили, выкачивая из него кровь как грязным, спидозным шприцом. Лали не имеет права этого чувствовать. Она очень любит Давида — это не изменилось и не изменится. Серафим вот Глеба любит. И… — Прости, пожалуйста, — шмыгает носом Лапина, очень ломко отстраняясь. — Сейчас я успокоюсь. Не переживай обо мне, пожалуйста, делай… делай как тебе будет лучше… Это все стресс, наверное, да? Мозг совсем потек… Вот только болело не в голове, а на душе. — Да нахуй мне надо это «лучше», если тебе от этого хуже будет! — в моменте аж подрывается Серафим. И все для того, чтобы… обратно Лали к себе притянуть, привлекая к груди и крепко обнимая. Может, так его изменило расставание. Первое, блять. Или оно просто… вытащило изнутри это, но Серафим не мог, блять, думать о себе, когда близким плохо. Потому и на уроке сегодня завалил ебало мгновенно, когда осознал, что Глеба захуевило. Потому и сейчас… У него невъебически подтекала менталка и, на самом деле, было очень мало внутреннего ресурса, чтобы переживать за других. От этого крыша текла еще сильнее, но он просто… А какое, блять, у него может быть «лучше», когда Лальке абсолютно хуево? Че он, блять, сейчас поскачет на базу отдыха, сделает вид, что ничего не было? Да нихуя, блять! — Срать я, блять, на себя хотел, хоть в дурку лягу, лишним точно не будет, — сбивчиво продолжает Плакса, — потому что я не буду «не переживать», понимаешь? Это же… это так не работает! Я же даже сейчас… ты говорила, что тебе страшно, потому что я тут… ну, с Давидом… И я знаю, что у него сейчас… претензии имеются, короче. Ну, ко мне. Может, даже типа… справедливые… Потому что факт оставался фактом — на них никто не влиял сильнее, чем они сами друг на друга. Точно как тот тренд из тик-тока. Одна извилина на двоих. Одна… душа на двоих. Переломанная, блять, вся, торчащая стеклами наружу, но отчаянно… отчаянно любви всегда желающая. Такой, чтобы вот прямо… абсолютной. — И это все еще… ну, ваш дом. Я имею в виду, что жопой чую, что где-нибудь в районе нг он сделает тебе предложение, потом поженитесь после весны, потом неровен час, и залетишь все-таки. И у вас будет прямо семья. Я знаю, ты думаешь, что я — шизик, если я вот сейчас про будущее говорю, но это же… Это не потому, что я тебя не понимаю или как-то обесцениваю, это просто… тоже защитная реакция. Но я не о том, я типа… я всегда ебать хотел, чтобы у тебя был… ну, вот такой человек. Чтобы ты с ним как за каменной стеной была, чтобы любил и хотел для тебя всего самого лучшего. А теперь у вас будет самая пиздатая семья, назовешь еще сына в честь меня, а я просто… просто рядом буду. Как… просто друг, ага?.. — Я не сказал тогда о том, что ты мне тоже нравишься, потому что мне казалось, что я просто… наврежу тебе. Что я не смогу быть таким человеком, потому что даже когда я пиздец храбрюсь… меня ломает всего. И я ебать не всегда… могу справиться. Ну, ты знаешь. Лали-то шрамы видела еще в момент, когда они были именно кровавыми порезами. Лали вообще… все, блять, видела. Все знала. Но разве мог он… грузить ее своим пиздецом не просто, как друг, а как… кто-то больший? — Вот поэтому и началось радикальное. Типа если не с тобой, значит ни с кем, — криво усмехается Серафим. — Но теперь у тебя есть ебать рыцарь, и это не значит, что я типа… прекращаю общение или что-то… Я просто… ты счастлива. И я ебать как этому рад, ты не представляешь. А я просто… я просто… Я тоже научусь как-нибудь… с собой жить. Пиздато все будет, Лаль… А она упорно головой из стороны в сторону вертит. Прям так отчаянно, порывисто… потому что ей категорически не нравится то, что он говорит. И Лали могла бы тоже многое сказать, но в моменте… сдается. Прям вот обмякает в руках Серафима, даже внезапно переставая плакать — просто в стену поникше смотрит. Он ведь… прав, наверное? Ну, в том, что у нее теперь Давид есть, да. Но не в остальном. Лали не верит, что ее Сима мог как-то ей навредить. Даже если он считает себя самым дерьмовым человеком на свете, она его видит… ну, аж светящимся — тоже как в тик-токе показывают. Но молчит сейчас Лали только потому, что… это подло, да?.. Вообще о таком думать даже, когда у вас обоих есть пары. Лапина проклясть себя готова за то, что вообще подняла эту тему, завела весь этот разговор. Сама, видимо, после разговора с Депо на физике ошизела. — Мне тоже не все равно, — как-то прям… сломленно шепчет Лали. — Мне не все равно, что с тобой происходит, и вот это твое «я научусь»… Ты не представляешь, как больно это слышать. Потому что я не хочу, чтобы ты… Один… Рыцарь, может, и прошел меня спасти, но что делать, если я не хочу… расставаться с драконом?.. Она все испортила — очевидно же. Хотела просто уговорить не съезжать, а по итогу… сорвала спусковой крючок с какого-то механизма. Очевидно… внутри них обоих. Как чека с гранаты, блять. И если сейчас ее бросить… она взорвется. Осколочная такая окажется ещё… чтобы раны точно похуже были. Ничего не будет пиздато. Только не тогда, когда вот так… больно. — Я пойду, — сипит Лапина, вновь так… нехотя отстраняясь. И в последний момент… не выдерживает — прижимается губами к щеке Серафима. Не легким чмоком, а прям так… долго. Вкладывая все возможные чувства. — Сделаем вид, что этого разговора не было. Если сможешь, потому что я… Потому что для Лали… это оказалось каким-то надломом. Словно… точкой невозврата. — Нет, блять, нет, Лаль, стой, подожди!.. Он не знает, блять. Не знает, зачем ее сейчас тормозит, не знает, почему не может реально просто взять и забыть, как сделал бы любой… нормальный человек. Да, у них была, оказывается, вполне себе взаимная влюбленность друг в друга. Да, тогда Серафим, который очень хотел сделать для Лали все лучшим образом, смолчал. Решил все, блять, радикальнейшим образом. Но сейчас ведь… они же счастливы, правильно? Эта влюбленность была, но она стала… буквально, ну, одним из этапов взросления, что ли? Мальчик и девочка всегда были вместе, мальчик и девочка влюбились друг в друга, но быть вместе… не могли, наверное?.. Вот даже сейчас… сейчас он опять ее расстроил. Хотя не хотел. А как бы было, когда… отношения?.. Смогли бы они, два человека, которые иногда так сильно нуждаются в опоре, которых иногда нужно силой тащить из этой пучины отчаяния, построить… что-то хорошее? Серафим готов поклясться, что знает, о чем думает Давид. Они слишком разрушительны друг для друга, потому что оба — оголенный нерв. Чисто вот… люди без кожи. Одно голое мясо и чувства. Но при этом они же друг друга понимали так, как не смогли бы… наверное, на самом деле никогда бы не смогли понять ни Давид, ни Глеб? Потому что это — больше, чем там… когда ты понимаешь любимого человека, когда ты понимаешь подругу… Это вот — две половинки одной души. И сейчас он, как дурачок, все равно руки к ней тянет, все равно обратно притягивает. Щека горит в месте, где ее касались ее губы, и это… — Это типа наш первый поцелуй, а? — чуть нервно отшучивается Серафим. У самого, блять, аж ком в горле стоит, и разговаривать от этого очень трудно, но он все равно… — Знаешь же… знаешь, что не смогу. Он раньше слышал, что дружба заканчивается там, где начинается любовь. И ведь… сам уже вот так одну дружбу разрушил. Воспоминания об Андрюше ковыряют ебанное сердце самым настоящим ножом… как тот, который в итоге его проткнул. — Я тогда не понимаю, что делать, — тихо признается Серафим. — Это типа, ну, не к тебе претензия какая-то, а просто… хочется лечь и зарыдать, знаешь. Потому что я просто… ничего не понимаю. — Я тоже… — таким же едва ли шепотом отвечает Лали. — Я… я не знаю, я зря это всё… Знала же, блять, что ему нехорошо. Знала, что во многие моменты это было… из-за ее странностей всяких. Вот как тогда, когда они у Призраку за пистолетом ходили. И зачем тогда рассказала? Знала и то, что завтра Серафим планирует поехать в Москву к психиатру. Что он… жизнь свою наладить хочет. А тут она, святая Лали, со своим непонятным ворохом чувств, которые, оказывается, годами томились внутри. Поросли слоями пыли, потому что воды утекло действительно много — с тех пор многое изменилось. У него было и Глеб, и Андрей, а она связалась с Депо… и в конечном итоге всей своей сутью полюбила Давида. Или… Не прям всей?.. А если что-то… осталось?.. Что-то, запрятанное так глубоко, что Лали была уверена, что забыла об этом. И вот оно… оно сейчас так сердечко глупое щемит, да?.. И вот она все еще сидит на кровати, но уже не в объятиях Серафима, а на самом краешке. Они в доме Давида, блять. Она не должна… не имеет право вести этот разговор в этих стенах. И даже… уже чувствует себя предательницей, хотя ещё ничего такого и не сделала?.. И как вот… правильно сейчас поступить?.. Лали знает, что с ума сойдет, если сейчас Серафима в таком состоянии куда-то отпустит. Но при этом… так поступить и надо, да? Надо, чтобы он пошел со своим парнем. А сама Лапина останется со своим. У них, блять, убийца шастает по городку, а она… разводит не пойми что из-за… своих идиотских чувств. И сама опять доводит… лучшего друга. Которого даже обнять снова права не имеет, потому что… это уже не такие уж и дружеские объятия будут, да?.. Лали пустила рябь по воде этим разговором, и теперь та грозилась изъебнуться в настоящее цунами — бедствие, которое не пережить. Лали-то плавать не умеет. И все равно она… снова к нему подползает. Теперь сама облокачивается на подушки, теперь уже его головой к своей груди прижимая, как будто укачать пытается. Пальцами гудряшкт перебирает. Зачем… зачем она его удерживает здесь, если лучше не будет… никому?.. — Прости… — вновь так глупо просит она. — За все… это. — Ебу дала, мать? — ворчит Серафим в ответ. И не выворачивается ведь, скрючился весь, но просто… Он физически не мог заставить себя от нее отползти. — Мы ж всегда, если и виноваты… то вместе. Типа… все вместе. Ты разговор начала, но ты мне ебало не открывала, чтобы я тоже признавался, так что… оба, блять, суеты невъебенной навели, конечно… — И вот тут даже чуть нервная усмешка вырывается. — Чисто такие типа… никогда такого не было, и вот опять… Не, нихуя. Он эту хуйню ей одной взять на себя не позволит. Потому что они оба сейчас выкатили друг другу гораздо больше, чем должны были. Лали призналась в чувствах, которые, кажется… не угасли в полной мере, и это теперь точно осложнит ее отношения с Давидом. Серафим признался в ответ. Они реально, блять, сказали друг другу эти три слова, которые должны были звучать… не так. Не между друзьями. А потом он признался, что до сих пор, несмотря ни на что, не ощущает себя полноценно счастливым, прям всеобъемлюще, и… И все плохо, блять. Оно скребется внутри, грозясь разлиться истерикой чуть позже, но потом Серафим тоже приподнимается, чтобы глупенько… Лали в щеку губами клюнуть. Чего-то большего бы никогда не посмел. А сейчас просто… — Сравняли счет по грехам, — сомнительно отшучивается Серафим. — Ты это… если цепанул, я не хотел, слышишь? Я просто… ощущение, что я это уже говорил, но не тебе, но типа… я очень сильно, блять, от себя устал. Просто себя не вывожу. Но это не значит, что я… что я хочу… спасаться один, понимаешь? Я такое мракобесие, которое мы ща натворили, в жизни один не разгребу, ты чего… И даже засмеяться пытается. Но в момент, когда Серафим утыкается носом в висок Лали… Стук в дверь. Они успевают друг от друга отлепиться — сидят, блять, две зареванные чмони, а на пороге — Давид и за ним маячит страшно загруженный Глеб. — Вы тут живы вообще? — опасливо уточняет Деймур. — Лаль?.. — Живы, — испуганно лепечет она, тут же с кровати поднимаясь. — Пойдем… ужином займемся, да?.. И сама прям… выглядит такой переломанной-пережеванной, как будто ее прокутили через огромную мясорубку, как Катю в «Зайчике». Тоже, кстати, с Серафимом вместе в эту игру играли… И в последний момент, ныряя в объятия Давида, Лали на лучшего друга оборачивается. Смотрит своими огромными оленьими глазищами… и прячет лицо у Деймура на груди. И вот так… они в коридоре и скрываются. У нее создавалось честное ощущение, словно… боль фантомная? Она думала, что задавила в себе чувства к Плаксе, что они просто атрофировались со временем, и долгое время так действительно казалось… пока они не оказались в стрессовой ситуации, заодно испугавшись за свою связь, за то, что та может оборваться, сильнее, чем самих убийц в черных балахонах и масках привидений. Это как… старый шрам воспаляется. И на деле оказывается, что нихуя это и не шрам, а вполне себе свежий порез. Глеб заходит обратно в комнату с реальным таким ощущением… неловкости. Словно он сейчас нарушил… что-то ему совершенно неведомое. Словно вломился посреди какого-то очень важного разговора. Или не словно?.. — Ну что, Сим, собираемся?.. — уточняет он. И вот тут Серафим подвисает. Просто… на закрывшуюся за Лали и Давидом дверь смотрит. Знал ведь, что она хотела, чтобы он остался. Знал, что больше всего на свете, блять, не хотел ее… снова расстраивать. Знал, что если они потеряют их связь, то он просто… он откинется, блять, мгновенно, без единого шанса на воскрешение. А еще знал, что если останется именно сейчас, будет очень-очень плохо. И сейчас Серафим очень глупенько тянет руки к Глебу, рассеянно утыкается носом куда-то ему в плечо и шепчет, чувствуя, что глаза ебать как намокают даже против его воли: — Погнали. Я тут вроде… почти все и скидал… Надо было очень о многом подумать, блять.