Крик в никуда

Возвращение в школу после таких… мягко говоря, напряженных выходных ощущалось как казнь на лобном месте, потому что все, блять, пялились. Давид и Серафим, теперь живущий у него, на машине Деймура забрали из домов и Глеба, и Лали, отвезя в школу, и теперь, когда вся четверка появилась в здании… реакция не заставила себя ждать. Весь путь от первого этажа до третьего, где располагался кабинет литературы, сопровождался слишком заинтересованными взглядами и взволнованными шепотками со стороны… да буквально всех классов, пусть на вечеринке и присутствовали только ученики, начиная с восьмого и старше. Видосы-то с поминок разлетелись по всей школе. На мгновение Лали испугалась, что не только видосы, но и ее фотографии… но нет. Никакие нюдсы слиты не были, а несчастный Депо голлсовуху прослушал, но подозрительно ничего не ответил. Запаниковал?.. А в местном «Подслушано» трубили только о том, что внезапно выживший Глеб тоже оказался геем и открыто сосался с Серафимом при всех, а Давид Игоревич ебет старосту своего классы, небезызвестную королеву красоты всего Южного Порта — Лали. И конечно… про смерть предыдущего парня Плаксы — Андрея Федоровича. А за день до этого и Федора Ефимова… Такое пережить ещё можно. Единственное, за что искренне переживала Лапина… видео точно дойдут до директора, и тогда Нюберг вкатит Давиду пиздов. Угроза про кабачок в очко рыжему и бородатому от Лали все ещё в силе. И так они и проходят в свой класс, где по понедельникам первым уроком всю четверть шла литература у одиннадцатого «А». — Это пиздец, — со смешком комментирует Лали, теперь, правда, пока было время до звонка, садясь на краешек учительского стола. — Мелкие, конечно, и раньше шептались у меня за спиной, но теперь уровень нашей популярность пробил потолок. Хорошо, что хоть родители теперь в курсе наших отношений… В короткой поездке на машине она весь путь жалась к руке Давида, что лежала на ее колене снова в колготках, и полноценно обсудить с Серафимом вчерашнее эпичное знакомство с родителями не успела. Знала только то, что Давид поделился с ним верхами — что их спалили за отлизом, а потом они мило поужинали. Феерично, ничего тут не скажешь… А Глеб в это время… предательски зависает. Серафим и Лали всегда сидели вдвоем, а на уроках Давида — за первой партой перед столом учителя. И позади Плаксы обычно сидел именно Андрей, пока сам Голубин отсиживался на галерке с Куликом. — Это будет пиздецово кощунственно, если теперь с Анжелкой сяду я, а? — усмехается он одним уголком губ. — Не хочу к Депо, блять. К вам бы поближе. — Сук, мне обидеться на факт, что ты реально думал, что это как бы не само собой разумеющееся и что я тебя к нему не пущу, или просто молча тебя отхуярить? — задумчиво протягивает Серафим. Нет, блять, он бы припиздел, если бы сказал, что его… не цепляет. Они ж все-таки, блять, всю неделю были вместе двадцать пять на восемь, и… А теперь его просто, блять, нет. Совсем нет. И хотя сам он сейчас предательски залипает на пока пустующее место… — Ебать, конечно, Анжелка в восторге будет. Андрюши нет, но они-то есть. И еще будут. И сейчас Плакса просто прилипает к своему Голубину с объятиями, взгляд из-за его плеча все равно невольно цепляется за злосчастную парту. Пока дома были, было проще. А сейчас, блять, Серафим даже чисто против воли вспоминает, как, качаясь на стуле, неизменно заваливался на заднюю парту, чтобы глупенький Андрюша перебирал ему кудряшки. — Блядство, — в итоге шумно выдыхает Серафим, не поняв, что ляпнул это вслух. Давид вздыхает тоже. Пока ходил в учительскую, на него налетел Марк, чуть ли не с рыданиями говоря о том, как ему жаль, и что если захочется с кем-то поговорить, он всегда на связи. В учительской же обнаружился жестко залипающий на кружку с кофе Сега, которого явно продолжали ебать во все дыры менты, и его заплаканная жена, на которой не было лица. Да. Выходные, несмотря на трагично закончившиеся поминки и вчерашний звонок, все-таки стали такой своеобразной… передышкой. Но снова началась школа, и она напомнила о том, что от реальности им не спрятаться. — Кроме шуток, — чуть рассеянно и не в тему продолжает Давид, понимая, что переключиться всем просто… нужно. — Вы не хотите знать, как увлекательно сидеть за одним столом с мэром, когда ты только что вылез из-под юбки его дочери. В класс они заявились самыми первыми, и говорить можно было свободно, но не то что бы даже наличие слушателей остановило кого-то от бурных обсуждений. Не после вечера поминок, блять, где каждый прекрасно все показал почти всей школе, кроме самых младших классов. — Пф, тебя хотя бы за стол пустили, — хмыкает Серафим чуть глухо, потому что все еще не хотел отлипать от Глеба. — Ты вот точно не хочешь знать, что было, когда Геннадий Голубин впервые прознал о моем существовании… И о том, что они не просто, блять, домашкой занимаются. Хотя, собственно, у Лали-то в итоге то же самое, потому что Викуська ее в итоге оказалась ее классным руководителем… — Так и че в итоге? — продолжает Плакса, реально стараясь хоть как-то отвлечься. Потому что ощущение внутри было… гаденькое. — Я не понял, на чем вы с ними сошлись? Они не против? — Они в ужасе, — вздыхает Лали, так и сидящая на учительском столе в своем почти детском розовом платьишке с белыми кружевными рукавчиками, которое не таким уж детским делал только вырез в виде сердечка на груди. Она кладет ладонь Давиду на щеку, мягко поглаживая скулу и смотря именно на него, пусть и говорила с лучшим другом. — И ещё не в курсе, что знает вся школа. Боюсь, тогда станет совсем плохо, потому что они все равно сказали мне следить за тем, чтобы никто ни о чем не узнал, и вообще побольше сидеть дома. Типа… втихаря разрешили. Открыто — нет. Опять о репутации волнуются, но, во-первых, уже поздно, а во-вторых — мне поебать. — Ну туда их, — соглашается с ее выводом Глеб, поглаживая Серафима по плечу. — Все всегда думают, что в богатых семьях пиздец как ахуенно жить, но что у меня не семья, а кошмар, что у тебя. Мы для них проекты, а не любимые дети. Потерпеть осталось только до совершеннолетия. Об Андрее он намеренно больше не говорит, переключаясь на тему, Плаксой и начатую. Заодно поддержать Лальку, потому что понимал ее, как никто другой. С его-то отцом… — Главное — до него дожить, — ежится Лали. — Извините. Да, ей все ещё было страшно. Нет, она верила Давиду, когда тот говорил, что вместе они со всем справятся, но… от страха было никуда не деться, а ей пришлось провести целую ночь в комнате одной после того, как все выходные провела с Деймуром, и тогда… снова накатили мысли. Не херово ли все вышло с тем, что она написала Депо. Стоит ли ей попытаться с ним поговорить, как-то… продавить. Как вообще за ним… эту слежку вести? В пятницу у них будет осенний карнавал, который, как уже знал Давид из рабочих чатов, не отменяют по нескольким причинам — во-первых, убитые ребята занимались его активной подготовкой, и это буквально было их последним делом, а во-вторых… отец Русика заявил Нюбергу, что так они смогут хотя бы контролировать ситуацию — все подростки соберутся в одном месте, а не разбредутся по городку с поисках других вечеринок, и так их хотя бы можно будет защитить. И что бы там ни считала полиция, которая могла вычислить лишь телефонные вышки, через которые устанавливал связь убийца, без конкретных точек, откуда звонили, Лали была уверена… что финальный акт ждёт их именно в пятницу. Это — главный закон «Крика». Бойня всегда случается на вечеринке. Финальный акт. Сегодня был уже понедельник. Время неумолимо шло вперед, но как бы ни пугала грядущая пятница, надо… больше никого потерять за эту чертову рабочую неделю. Лали все больше убеждалась в правильности их с Серафимом плана свалить с уроков к Южным Змеям. Давид бы ее в жизни туда не пустил, как и Глеб своего парня, поэтому приходится… молчать. Снова. — Выживем, — отвечает Голубин уверенно. — Выживем, потому что мне ещё надо запытать нашего литератора, чтобы он подготовил меня к ЕГЭ. Или… нас? И лукаво усмехается, чмокая Серафима в щеку. Не осчастливил же он ещё Давида, что маршрут перестроен, и теперь они оба сдают литературу для поступления в МГУ? — Я даже не рассматриваю варианты, где мы не выживаем, ведь… — начинает Давид чуть поспешно, слишком хорошо почувствовав перемену настроения Лали. Но именно в этот момент его сознание настигает то, что только сказал Глеб, и… — Блять, что? Серафим на него косится с самым ангельским видом. Это же было очевидно, разве нет? У него все еще не было никаких целей, никаких представлений о собственном будущем, кроме того, что там точно будут Глеб и музыка. Во избежание армии, надо было поступать, а если Глеб собирался не куда-нибудь, а в МГУ на журналистику… Значит они оба будут поступать на журналистику. Ведь сейчас именно в нем была опора. Именно в нем был… смысл. Как вот такой маяк ослепительно-яркий среди беспросветной темноты. — Ебанный, блять, пиздец, — устало выдыхает Давид, поняв, к чему это идет. И теперь он снова обнимает Лали, утыкаясь носом ей в волосы, чтобы выдохнуть: — Ладно, снижаем ставки. Если ты хотя бы проходной пройдешь, мы называем нашего сына Серафимом. — Забились, — криво усмехается Плакса в ответ. — А потом, когда он вырастет, я расскажу малому, какой его папка злодейский шантажист… Говорить сейчас о будущем кажется чем-то совершенно безумным, но при этом жизненно важным. Думать о поступлении. О свадьбе. О детях. О дальнейшей жизни, в которой они уезжают отсюда как можно дальше и забывают Южный Порт, как ночной кошмар. Ведь в ситуации, когда маньяк, возможно, сидит с тобой в одном классе, важно верить хоть во что-то хорошее. И так они замолкают, нежась в объятиях друг друга, пока… Дверь в класс с грохотом не открывается. Вика влетает к ним голубым вихрем паники. Ничуть не смущаясь того, что лучшая подруга сейчас в объятиях учителя, Лысюк оказывается перед ними, хватает Лали за руку и на панике протягивает: — Давид Игоревич, верну в лучшем виде, не ссыте!.. А сама тащит Лапину подальше от мальчиков, буквально в другой конец класса. Конечно, после того, как они топили Депо в ее джакузи, и того, что они видели на заднем дворе дома Лали, чувство стеснения перед классным руководителем должно было пропасть совершенно, но… Вике нужен был взгляд теперь уже гораздо более опытной подруги. Да и не будет же она сама звать Давида Игоревича на помощь, то есть… на двойное свидание! — Лаль, это очень срочно! — сбивчиво шепчет Вика, когда они оказываются у шкафов в другом конце кабинета. И она сама не осознает, что успела схватить Лали за плечи, чудом не воткнув в кожу свеженький маникюр — очень длинный квадрат с фигурками мармеладных мишек. — Коля признался мне в любви! Это случилось… неожиданно. Ромадов совсем поплыл уже тогда, на их импровизированном концерте, наслушавшись песен про любовь. И всегда очень уверенная в себе Вика в жизни бы не призналась, как у нее забилось сердце тогда, ведь… Она тоже хотела, чтобы у них было вот так. Песни про любовь, обнимашки, поцелуи… А потом зарезали Андрея. Вика не знала его совсем, он был для нее не больше чем просто странненьким одноклассником, но вид кровавой лужи под Федоровичем стоял у нее перед глазами до сих пор. Она очень долго плакала, и Коля ее успокаивал, а потом… Сегодня утром ей прилетело голосовое. Длинное, спутанное, в котором Коля чуть не заикался, путаясь в словах, но в конце он абсолютно четко сказал, что ее любит, и зовет на свидание сегодня же вечером. А Вика никогда не ходила на свидания с парнями, которые ей реально нравились! — Лаль, мне страшно! — продолжает судорожно лепетать Лысюк. Совершенно бесстрашная в своих дисах, она на деле становилась такой глупенькой девочкой, когда речь шла про любовь. — Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, помоги! Давайте двойное свидание, а? Я знаю, что это странно, но я умру, если мы останемся совсем вдвоем!.. И осекается, сама себе прикрыв рот ладонью. В свете последних событий даже просто произносить что-то про смерть было… слишком. Но она ведь правда умрет, в душе не представляя, что со своим глупеньким Колей делать! А если рядом будет Лали, она хотя бы точно будет увереннее, и… Конечно, их было слышно. И Давид… невольно выдыхает, заинтересованно за ними наблюдая. Да, пожалуй… да, сейчас было важно не забывать, что они… они ведь все еще живы. И он был абсолютно согласен на любое мероприятие, которое поможет Лали немного отвлечься… Даже если это будет двойное свидание с его учениками, блять. Но они ведь давно не выбирались на полноценные свидания?.. Вообще-то, кроме той самой первой прогулки в чудесном осеннем лесу, походить на свидания они так и не успели. Это Лали абсолютно не смущало, потому что ей нравилось то, как они с Давидом проводят время и без того… а ещё за ними гонялся пизданутый маньяк. Или, вероятно, даже двое. И все же… свиданий хотелось. Чтобы как в кино, чтобы… идеально. Как Лали, блять, всю жизнь и воспитывали. — Я не знаю даже… — и все равно Лапина мнется. — Только если… — она оборачивается на своего мужчину в таких очевидных поисках поддержки. — Только если Давид не против. На нас столько навалилось, я… Напугана и немного… обессилена. Морально. Уверенность она надеялась обрести тогда, когда вручит любимому пистолет и будет уверена в его безопасности… хоть сколько-нибудь. Но с другой стороны… как будто бы какая-то рутина действительно должна успокоить? Доказать, что жизнь продолжается? — Он не сказал, куда хочет тебя позвать? — продолжает Лали. — Я думаю, может… наш луна-парк? Осенью там тоже прикольно. И я была там в последний раз только в день открытия после длительной реставрации, когда папа ленту разрезал для журналистов. И… т Всегда мечтала сходить туда прям… ну, на свидание. Там же все было — и огромное колесо обозрения, которое видно со всех точек города, и всякие американские горки, и тоннель любви, и зеркальный лабиринт, и… комната страха, которую стоит резонно проигнорировать, когда любой случайно выпрыгнувший из-за угла актер может спровоцировать паническую атаку. Но вот какой-нибудь тоннель любви звучал соблазнительно… или всякие там конкурсы с дротиками, где можно выигрывать мягкие игрушки, и сахарная вата, карамельный попкорн, хот-доги… И все равно Лали… сомневалась. Ей было тревожно. — Ты же его знаешь, мне кажется, он сам сейчас паникует, что ничего не придумал, — вздыхает Вика, но при этом слышно же, что делает это… исключительно с любовью. — Но мне нравится луна-парк, это… должно быть мило ведь, да? — И я абсолютно не против! — достаточно громко озвучивает Давид. И когда они обе поворачиваются на него, Деймур немедленно поднимает руки в примирительном жесте: — Все, я больше не подслушиваю, я не подслушиваю… К этому моменту как раз потихоньку начали собираться ребята из класса. Вот подтягиваются Влад и Вова, следом за ними — странно помятый Юрец. Прискакавшая следом Анжела на мгновение тоже замирает, когда видит в роли своего нового соседа Глеба, но быстро берет себя в руки и уже скачет его приветствовать. Коли, к счастью Лысюк, еще не было. И она, подчиняясь какому-то неясному порыву, берет обе ладони Лали в свои, продолжая уже совсем умоляющим тоном: — Давай сходим? Пожалуйста, мальчиков возьмем, будет весело… Я ведь… я правда очень скучаю, Лаль. Их последний досуг буквально был попыткой утопления Кулика, которая, на самом деле, Вику всё-таки напугала. Но сейчас она, сама на себя ругнувшись, в порыве чувств крепко Лали обнимает. Вика чувствовала, что на подругу свалилось гораздо больше, чем Лысюк знала, по глазам видела, что ей страшно, и… Она так хотела помочь. Ведь те дни, когда они все увидели сначала исколотого ножом Федю, который просто истек кровью на сцене, а потом и Андрея с развороченной после нескольких ударов грудной клеткой, научили Вику одному. Сейчас было очень важно… не упускать возможности. Проводить как можно больше времени с близкими. А Вика, на самом деле, так дорожила их дружбой. Да и Лали тоже. Да, больше времени Лысюк обычно проводила с Дорой, а сама Лапина — с Серафимом, но иногда ей… тоже не хватало посиделок чисто девчачьих, пусть ее самый замечательный лучший друг и был геем, с которым они могли обсуждать все на свете и безоговорочно друг друга понимали. Но и Вика ведь… так умела. И сейчас у них тоже срабатывает миндальная связь — Лали тоже думает о том, как… не стало троих их одноклассников. Мальвины, тему которой старательно избегал Глеб, потому что ему все же было тяжело. Федоса, который просрал дружбу с Серафимом и Андреем и так и не успел ее восстановить, а следом… и самого Федоровича. И с одной стороны… Лали боялась стать буквально ангелом смерти для Вики, проводя с ней время, но с другой… если убийца Депо — он уже в курсе их дружбы и может решить… ударить именно по ней. Особенно после джакузи. — Ладно, — выдыхает Лали, наконец крепко-крепко обнимая Вику в ответ. — Давайте сходим. Мне — розовую сладкую вату, а тебе — голубую, да? Как раньше. Они ведь обе были из так называемого высшего общества, росли вместе… и Лысюк всегда была той компанией, которую родители Лали безоговорочно одобряли, потому к ней легко отпускали и посреди недели. Отдалились они лишь… когда Лали вместо походов к ней стала сбегать на тусы?.. А теперь — к Давиду. — Это будет весело, я уверена, — продолжает Лапина, теперь даже… улыбаясь, когда выпускает подругу из своих объятий. — Мы с тобой в меткости точно обойдем наших мальчиков и отдадим все выигранные игрушки друг другу. Договорились? — Уи-и-и! — восторженно верещит Вика, даже в ладоши хлопая от радости. — Да-да-да! Это будет так классно, Лали! И именно в этот момент… в класс заходит сам виновник ее сегодняшней паники. Едва взгляды Ромадова и Лысюк пересекаются, лица обоих заливает густой краской. Они ведь всегда очень много времени проводили вместе. Снимали тик-токи, записывали общие песни, становились инициаторами далеко не одного школьного тренда. И пускай у Вики у самой давно екало сердечко, она даже не могла подумать, что Коля тоже…! — Ой, — внезапно спохватывается она. — А как думаешь, он же не прибьет себя случайно дротиком, да? А то знаешь… И пускай Вика снова невольно заговорила о смерти, подруги все равно хихикают, напоследок снова крепко обнимаясь. И вот так их настигает звонок. Девочки расходятся за свои парты, и Вика еще раз подмигивает Лали, хихикая. Коля вот еще даже не догадывается, что сегодня же вечером ему предстоит… весьма близкое знакомство с классным руководителем в очень неформальной обстановке. Хотя о каких формальностях могла идти речь после поминок?.. Давид поднимается из-за стола, обводя взглядом класс. Вот пустой стул рядом с Колей, где не так давно сидела Мальвина. Соседом Юрца был Федя, похороны которого состоятся сегодня… о чем Давид должен сообщить. Вместо Андрюхи сидел Глеб. И все же… — Я буду откровенен, — начинает Давид, опираясь на стол спиной. — Эта неделя была форменным пиздецом. Вам всем пришлось пережить слишком много, и… Стук в дверь. То, что пустовали места не только погибших, Давид осознает, когда видит на пороге Данечку, очень виновато просящего разрешения зайти. И в этот момент Серафим пихает Лали, привлекая внимание, ведь… — Заходи, конечно, — кивает Давид, одновременно с этими двумя понявший, что Кашин выглядит заплаканным. И вопреки всеобщим ожиданиям, в итоге он занимает пустующий стул Мальвины, а не садится с Русиком. Русиком, который явно был этим не доволен. — Посрались все-таки?.. — шепчет Плакса Лапиной. — Бля, надо б доебаться… — И если кто-то из вас чувствует себя не так, вы можете подойти ко мне в любое время. Некомфортно лично — можем созвониться или списаться. Обещаю, что найду реально квалифицированную помощь и… — Какой же, блять, ты плохой классный руководитель, Давид. — Мы организуем все так, что родители не узнают. Разумеется, он говорил не только о разговорах с ним, но и помощи медицинской. Очевидно, что многим из выживших после того, как они увидели трупы двух одноклассников, может потребоваться психотерапевт. Или даже… психиатр. Но Давид, не видевший в этом ничего предрассудительного и прекрасно понимающий, что ментальные проблемы — это не то, на что можно махнуть рукой, был настроен серьезно. — И… сегодня состоятся похороны Феди. Насколько мне известно, прощание начнется в десять, — продолжает Деймур. — Если кто-то захочет прийти, я отпрошу вас с уроков. Его мама просила передать, что рада была бы видеть всех, но, разумеется, она не настаивает… Новый стук в дверь, и сейчас рна открывается даже без разрешения Давида. Он… забыл о еще одной ученице. Той, что всегда сидела на последней парте одна. На пороге стояла Виола. Вся в черном. И она обводит всех своих одноклассников максимально тяжелым, просто убийственным взглядом. Ее глаза тоже были жирно подведены черным карандашом, но тот слегка смазался… из-за слез?.. И когда она цепляется за Серафима… но шумно фыркает, тут же выступая вперед — в пространство между первыми партами и доской. Тормозит скорбящей вдовой и… все взгляда от Плаксы не отводит. Даже не моргает, а губы ее дрожат и кривятся от презрения и… боли?.. — Как ты посмел сюда заявиться, — цедит Демещенко. — Урод. Ничтожество. Убийца. Если бы не ты, мы с Андрюшей бы были вместе, с ним бы не… — Блять, если ебало не завалишь, я клянусь, я швырну в тебя стулом, — тут же рычит Глеб, аж из-за парты поднимаясь. Ноздри расширяются от того, как гневно он дышит, а ладони в кудаки сжимаются. — Хотя бы из уважения к Федоровичу, раз так страдаешь, захлопнись нахуй. — Уважения? — вновь фыркает Виола, всплескивая руками. — Я его любила. Я его любила, а твой шлюхан только вид делал. Сломал его всего. Ты видел, как сильно он напился тогда, а? — Я, блять, видел, потому что напоила его ты, манда тупорылая, и именно я повел его приходить в себя, — ещё сильнее расходится Голубин. — Его бы убили и так, был бы он с Симой или нет. Не нужно на него это вешать. Это, кстати, блять, всех касается. Кто ебало в его сторону откроет, тот будет иметь дело со мной лично. — С тобой-то, болезный? — а Виола срывается на истерический смех, вновь делая резкий шаг вперед. — Лучше бы это кого-то из вас убили. Не его. Он был слишком хорошим, слишком чистым, а вы — грязь сплошная. Глиномесы чертовы!.. — А ну блять иди сюда, шавка, — и Глеб едва перепуганную притихшую Анжелу не снося, чтобы пробраться к проходу от своего места у окна… — Давид!.. — пищит Лали, но тут… — Ты не много на себя берешь, курица, а? — следом за Голубиным подскакивает и Аня со своей горячей чувашской кровью… — Реально съебалась в страхе. Начинается суета. Круппову едва ли не в последний момент ловит Макс, обнимая и рывком усаживая обратно за парту. Аня рвется убивать, но Черанев держит крепко. Далеко не от большой любви к Виоле, разумеется… Ведь Демещенко очень повезло, что он девочек не бьет, но зато одним взглядом убивает очень даже. Наперерез Глебу подрывается Серафим, вцепляясь в него обеими руками. — Тихо, родной, не надо, все… — сбивчиво шепчет Плакса, гладя его по спине, пока у самого… едва, блять, разлепляются предательски ледяные губы. И даже руки опять мелкой дрожью трясутся, ведь… Ебанная сука ухитрилась своим монологом пройтись по всем больным местам. По тому, что он чуть не потерял Глеба опять — он даже нихуя толком не помнил с момента, как увидел труп Федоровича, потому что словил самую невъебенную истерику в жизни, ведь на руках у него была кровь Голубина. По тому, как откровенно мерзко в итоге обошелся с Андрюшей, который все еще этого не заслуживал. И даже это «твой шлюхан»… А кто ж еще, блять, с таким-то послужным списком?.. И оно, сука… цепляет. Даже слишком. Ебанная сука прекрасно знала, как зацепить, но… Он заслужил, да? Заслужил же ведь. Заслужил!.. Но вот это все… про болезного, про «лучше бы кого-то из вас убили»… Он чуть не потерял Глеба трижды. И очередное напоминание об этом предательски выбивает почву из-под ног. — Расселись все! — едва не рычит Давид. Он выходит вперед, становясь между Виолой и теперь уже Серафимом, который держал Глеба. — Бегом! — Правильно говорит Давид Игоревич, — фыркает Макс демонстративно. — Сядь лучше, пока тебе ебало не снесли. Несчастная, блять, вдова. И мимолетно сам бросает взгляд на Серафима, одними глазами задавая молчаливый вопрос, но Плакса головой мотает — удержит уж. Но они оба в этот момент почти синхронно думают о том, что тронь сейчас Глеб Виолу хотя бы пальцем, его поставят на учет. Тогда автоматом никакого поступления в МГУ, и… если для рационального Макса подобное просчитывание будущего не было чем-то удивительным, то на Серафима он впервые за очень долгое время смотрит… с уважением. А Плаксу ведет. Кажется, он даже сейчас в воздухе чувствует запах крови. И пока сердце долбит, как ебнутое, а гортань сжимается до состояния, словно в ней только маленькая дырочка осталась… Он поворачивается лицом к Виоле. — Раз я убийца, — сипит он полузадушенно, но все равно упрямо, ведь… сука посмела цепануть Глеба, — отправить тебя следом? Воссоединитесь, блять. То-то такая любовь великая была, что он ебаться с тобой боялся… — Серафим! — едва ли не рявкает на него Давид. — Сели, блять, все! — Он ее так и называл, — продолжает Серафим. Не со зла, а просто… не слышал даже. — Самка богомола. Потому что ссался, что она ему голову отгрызет. Ты расстроилась, что ли, что не сама его убила? А колотит-то, блять, все хлеще. — Что ты сказал?! — верещит на ультразвуке Виола, одновременно беснуясь и рыча. Она оказывается довольно проворной в своем гневе, проскакивая прямо под рукой классного руководителя. Ей повезло, что в этот момент он стоял к ней почти что спиной и просто никак не успел бы ее сдержать. — Что ты сказал, мразь?! Все происходит быстро. Единственным препятствием до мальчиков оставалась Лали, сидящая на своей первой парте у прохода… и вот она думала совершенно о другом в моменте, когда подскочила, чтобы попытаться поймать Демещенко за плечи — если случится настоящая драка, и кто-то серьезно пострадает, то проблемы будут у Давида. Снова. А их и так было много. Тот их прогул. Смерть троих учеников. Нападение на Глеба. Тот факт, что он анонсировал их отношения всей школе — Нюберг точно его сегодня к себе вызовет. И если сейчас в его классе случится ещё и драка… — Подожди ты, успокойся!.. — пытается задержать Виолу Лали, но тут… Слышится звонкая пощечина. К счастью, Демещенко не носила маникюр и коротко стригла свои обрубочки-ногти, поэтому поцарапать она одноклассницу не могла никак, но сам удар… Попала по коже чисто, синяк не предвидится, но место удара… вдруг так сильно зажгло, что аж из глаз брызнули слезы. На щеке Лапиной остался красный след от чужих коротеньких пухлых пальцев. Это усмиряет пыл… буквально всех, включая Виолу, осознавшую, что вот сейчас ей точно будет плохо, на мгновение. На долю секунды становится очень тихо, тишина буквально звенит, но потом… — Давид… — хрипит Лали, невольно шмыгая носом, чтобы сдержать чисто рефлекторные слезы. — Давид… ты только… спокойно, ладно?.. — Да я вас сейчас лично, блять, всех ногами отъебашу! Давид был… в ярости, блять. Весь мир в этот момент сузился до красного следа на щеке Лали и слез, брызнувших из ее глаз. Он мгновенно подлетает к своей любимой, беря ее лицо в свои ладони. Под шумок Виола успевает слинять за свою парту, пока Давид обнимает Лали, прижимая к себе, гладя по волосам и шепча что-то успокаивающее. — Я ща принесу лед! — суетливо подрывается Коля, на правах самого быстрого бегуна в классе. Медпункт, разумеется, опять не работал, но для Ромадова это не было препятствием, ведь вслед Вика послала ему очень восторженный и благодарный воздушный поцелуй. — Лаль… — тихо зовет совсем потерявшийся Серафим. — Лаль, я… — Рот, блять, закрой и стой на месте, — глухо рявкает на него Давид, пока буквально баюкает Лали в своих объятиях. — Просил же, блять, всех успокоиться, но нет же! Рявкнул он не то что бы со зла, но… претензии имел. Ведь реально просил же всех успокоиться и разойтись по местам. Нет же, блять, надо было обязательно начать драконить ебнутую психопатку, по менталке которой его ебали всей школой, требуя… особенно пристального внимания!.. А теперь пострадала Лали, и… — Извини, — тихо просит Серафим, невольно сжимаясь аж. И тогда внезапно снова поднимается Макс, кивая в сторону двери и мягко предлагая Глебу: — Пойдемте, проветримся. Все равно очевидно, что первый урок у них сорван напрочь. Следом за ним вновь встала и успокоившаяся Аня, тут же оплетая его руку своими двумя. Разница в росте у них была ебейшая, поэтому Круппова на Чераневе почти висела. — Да, хотелось бы… пообщаться, — соглашается со своим парнем она. — Да, конечно… — выдыхает и ошарашенный случившимся Глеб, дрожащей рукой обнимая Серафима и позволяя ему, не менее трясущемуся, на себе буквально повиснуть, и тоже тихо просит: — Да, Лаль… извини. — Все нормально, — глухо из-за того, что лицом буквально уткнулась Давиду в грудь, отвечает она, и пока ее разъяренный этим пиздецом любимый не зарычал снова, что нихера не нормально… Макс, Аня, Глеб и Серафим выходят в коридор. Остановившись у подоконника, все они какое-то время совсем притихше молчат, но потом… — Ребят, я не сказал вам спасибо, — начинает Голубин. — За пятницу. Если бы не вы, вероятно… все могло бы закончиться плохо. И простите, что так себя вел. Отдельное спасибо Максу, что пальцы в рот затолкал, и Ане, что… перед Симой спалилась. Пусть и весьма грубо. Круппова выдыхает с кивком и практически всем телом облокачивается на своего парня. Им тоже было, что сказать. Попросить… прощения?.. — А вы извините, ребят, — и первой начинает говорить тоже именно Аня. — Что… в вашу личную жизнь лезли. Это была такая страшная, стрессовая и напряженная неделя, мы очень за тебя боялись, Глеб, и… возможно, немного перегнули. Извини, Сим. Будем держать… свое мнение при себе, ага? — она коротко усмехается. Ведь главное, что… — Мы оба рады, что у вас всё хорошо теперь. Да, Аня всё ещё была немного скептична из-за этого «люблю-не люблю» туда-сюда, но… она очень не хотела терять Глеба и ссориться с Серафимом. Раньше-то, летом, неплохо очень ладили. Они не знали ничего о том, что происходило в выходные, но по тому, как эти двое друг другу пели, а теперь друг друга защищали, можно был сделать… определенные выводы. Позитивные, разумеется. В класс, тем временем, мимо них буквально пролетает Коля, добывший лед из медпункта, перед этим буквально с боем выгрызший ключи у охранника. На мгновение Ромадов оглядывается на их компашку. Возомнив себя героем сегодняшнего дня, он уже хотел уточнить, не нужно ли никому из них успокоительное, но мгновенно поумерил пыл под взглядом Макса и залетает в кабинет, чтобы дать лед Лали… и чтобы, пожалуй, Давид Игоревич не убил его сегодня дротиками, о чем Коля все еще не знал. И тогда… — Простите меня, пожалуйста… Все… В прежние времена услышать прямо извинения от Серафима было нонсенсом. Его частенько несло в общении, но признавал он это в единичных случаях, заставляя Макса искренне считать, что защитой Глеба он часто пользуется. Но сейчас-то, блять, языком едва ворочает, а все равно упрямо продолжает: — Я прям… я пиздец как мудак… себя вел. По отношению ко всем к вам, но к Глебу — особенно… И… я не буду отрицать, что по-моему у меня невъебенно течет крыша, но… нихуя меня это не оправдывает, блять. Но я хочу… я ебать как хочу сделать все сейчас… вообще по-другому. И, блять… — Сделаешь, — хмыкает Макс, гладя Аню по плечу. — Раз желание есть, значит сделаешь. Да, он, как и его девушка, все еще был настроен с легким скептицизмом — сложно изменить мнение о человеке мгновенно, когда перед этим он в твоих глазах столько раз обсирался. Они же не сам Серафим, блять. И все же, Макс умел быть благодарным, ведь да, как и сказала Аня, они тоже часто перегибали палку, залезая в жизнь лучшего друга и решая, с кем он встречаться должен, а с кем нет, но… Уже сейчас перемены были, и перемены в лучшую сторону. Глеб, грозящий кидаться стульями в одноклассницу, нравился Максу гораздо больше, чем полумертвый Глеб, наглотавшийся таблеток, которого он судорожно молил не отключаться. И… — Спасибо… — Спасибо. Прозвучало одновременно, а потому — очень глупенько. Серафим благодарил за все и сразу — за живого Глеба, за то, что, несмотря на все реально многочисленные проебы, они все равно дают ему шанс… Макс — тоже, на самом деле, за живого Глеба. За то, что несмотря на то, что путь этот будет не самым легким, ебанный Плакса согласен был переебашить себя в лучшую сторону ради Глеба. А лично у Голубина Серафим прощения еще просить… все-таки будет. Бесконечное количество раз, пока тот, неизменно, будет грозить его отпиздить. Но вот эта вся прошлая история… она, как бы Плакса не старался храбриться, все-таки его крыла. И поэтому сейчас он тянет к Голубину обе руки, ластится весь… Пока продолжает: — Но я все еще считаю… что тогда… разъебали вы меня по фактам, конечно… — О нет, — смеется Макс, качая головой, — не буди лихо, пока оно притихло, молю. Он мне сейчас лицо отгрызет за это. Они ж с Глебом всегда были именно вот такой парой лучших друзей — мелкая светленькая и очень бешеная чихуахуа и здоровенный степенный доберман рядом с ней. Даже по совместным песням всегда было слышно — такие вот достаточно спокойные куплеты Макса и всегда воинственные эпичные влеты Глеба. — Я тоже… Хочу извиниться за то, что было. Но я не буду врать, — продолжает Черанев, прекрасно понимая, что Глеб сейчас изворчится даже несмотря на то, что они оба извинились, — что я скучал по этому вайбу… — Ой, какие слова дедушка выучил, — не может не подшутить Серафим, все-таки… очень, блять, скучавший. -… когда начинается это «вы посмотрели на моего Симу не так, бегите, бляди, я конченный», а не… Да нихуя, собственно, тогда и не было, — заканчивает Макс, весьма пацифистично сделав вид, что подъебки не услышал. Никогда ведь и не отрицал, что он дед!.. — Честно, скучал. И это несмотря на то, что Макс воспитывался в семье, где все придерживались принципа «о мертвых либо хорошо, либо ничего». Но сейчас он позволяет себе вот такую пакостную вольность, ведь… давненько хотел сказать, блять. — Я не отрицаю, что я типа… да запутался я, блять… и еще раз прошу прощения!.. — откликается Серафим. — Но я типа… — А вот теперь все внимание переключается на Глеба, и у Плаксы даже получается вполне себе улыбнуться, когда он целует его в уголок губ. — Я тоже ебать как скучал, родной… У тебя, конечно, защитник такой себе, зато вот у меня… Даром, что не считал, что вообще… заслуживал. — Так, блять, — ожидаемо взвивается Голубин, но… сейчас уже не в всерьез рычит, а так, скорее… порыкивает. Чтоб не втыкали. — Я, конечно очень рад, что вы все помирились, поэтому дал вам поговорить и даже позволил Симе назвать себя мудаком, но… Я считаю главным то, что так не думаю лично я. И никогда не думал. Оставим то, что было, там, где оно и должно быть — в прошлом. И это пиздато, что вы все так любите, когда я агрессирую, но это тоже не значит, что я… всегда прав, как бы мне этого ни хотелось. Глеб не хочет быть, как его отец. Отец, который вот в своей правоте всегда был уверен просто безоговорочно. Он, в отличие от Геннадия, может и будет с радостью признавать свои косяки. А они, очевидно, были, что и привело по итогу к расставанию. Но он и так же искренне хотел, чтобы эта история их наконец отпустила… и разговор с его лучшими друзьями сейчас этому весьма поспособствовал. — Я согласна, — усмехается Аня. — Про оставить прошлое в прошлом. Начнём с вами с чистого листа? И тогда я сейчас, как девчонка, должна запищать, узнав, что вы начали начали встречаться, и непременно должна предложить куда-то всем вместе выбраться. Не то что бы у меня были конкретные идеи, но… Как будто это было бы реально здорово. — О нет, это прям двойное свидание? — деланно страдальчески вздыхает Глеб, чтобы потом… — А знаете что… Я за. Пойдем куда-то как нормальная школота. Есть варик сгонять в кино, а потом посидеть в «Калифорнии». Классика классик. А ведь раньше у Серафима и Глеба не было прям… свиданий. Это ведь тоже по-пидорски. Но сейчас, когда Голубин готов на весь мир вопить, как он сильно любит своего бедового Плаксу, он хотел бы сделать все… даже правильно что ли?.. — «Битлджус Битлджус»? — предлагает Круппова, заметно расслабившаяся в руках Макса, когда… примирение действительно случилось. — В кино сейчас мало не бесявых премьер, а тут как раз под вайб грядущего Хэллоуина… — Ебать, а че, это типа вторая часть? — мгновенно оживает Серафим. И пускай большая часть его кинопознаний все-таки была сосредоточена именно на «Крике», за большую часть старых всратых ужастиков он все-таки шарил. — Это они почти спустя тридцать лет решили продолжение снять?.. — Справедливости ради, почти сорок, — не может не подушнить Макс. И хотя лицо у него, разумеется, было традиционно чертовски серьезным, глаза-то смеялись. Ведь даже большому страшному волку так приятно было просто порадоваться тому, что у них у всех, наконец-то, все хорошо. — Фильм восемьдесят восьмого был. Итого тридцать шесть лет спустя. — А, во времена твоей молодости снимали? — понимающе кивает Серафим. До Макса дошло не сразу. Зато как страшно зарычал он потом, пока Плакса сыпался… И как будто бы все действительно как раньше, как будто бы и не было той сцены, где Максон и Аня за Глеба устроили ему публичное линчевание… Хотя нет, блять. Нет. Как раньше, но при этом еще лучше. В класс они все возвращаются со звонком. Давид до последнего хлопотал над Лали, не желая ее от себя отпускать, тем более на урок ебанного Славы… Он же ведь не знал, что никто сегодня ни на какую физру не собирается. И пока Лали прощалась с Давидом, Серафим выпроводил Глеба в больницу на снятие швов, расцеловав ему все лицо и реально умоляя быть как можно более осторожным, а еще, желательно, писать ему о каждом своем шаге. В больнице-то охрану усилили после смерти Мальвины. Но даже несмотря на это, опыт просмотра франшизы показывал, что самые суровые бугаи не всегда могут устоять перед ебанными шизиками в черных балахонах и белых масках, которые решили, что ебашить людей — это пиздато. Поэтому, когда за Голубиным закрылась дверь, сердце было ебать как не на месте… Но именно это они ведь с Лали и хотели сделать, да? Обезопасить своих мальчиков. Возможности тоже приобрести пистолет у Серафима не было, потому что он — нищая содержанка буквально всех, но… как будто бы он мог применить свой главный талант — чертовски, блять, длинный язык, чтобы смочь заболтать Призрака и, возможно, выведать у него что-то, что сможет им пригодиться в их ебанном расследовании. Должно же получиться, да? Должно же, блять, все быть хорошо… И когда Лали спустилась, Серафим в своей потрепанной кожанке уже намотал двадцать пять кругов по первому этажу. Едва увидев подругу, Плакса стартанул к ней, страсть как по-джентльменски помог надеть пальто, и… На щеке красный след все равно остался. Без синяка, но с самого факта передернуло. — Прости, пожалуйста, Лаль, — тихо-тихо просит Серафим. — Я не должен был… блять, сильно болит? — Нет, все хорошо, — убеждает она. — Правда. Только кожа горела, но от льда стало лучше. Пройдет уже к вечеру, гарантирую. Да и я сама влезла, забей. Это был первый раз, когда Лали реально получила от кого-то по лицу, но… нельзя сказать, что ее это сильно взволновало. Все знали, что Виола… ну, способна на такое. Сама же трусливо обделалась, когда решила, что от классного руководителя получит по-настоящему, но, в конце концов, по-своему были склонны к агрессии и насилию практически все ученики их класса, так что это им ничего не дает. И какая-то жалкая пощечина не может сравниться с тем, что и без того происходит в Южном Порту. — Я бы тоже защищала Давида до последнего, если бы кто-то его задел, — продолжает Лапина. — Правда, забей. Пройдет. Давай-ка лучше поскорее сваливать, пока нас не спалили… Здесь, как и всегда, срабатывает обаяние королевы красоты — ворчливый старый охранник по-прежнему не выпускал никого просто так, если с ними нет красивой девочки, способной обольстительно похлопать глазками. Благодаря Лали, они с Серафимом спокойно выходят на улицу, даже не прикладывая пропуски — охранник просто их выпустил. И тогда… приходится столкнуться с новой проблемой. Южные Змеи своим пристанищем сделали придорожный бар «Белый Змей» на самой южной окраине, до которой от школы, приличных районов и пафосного СНТ «Райский Сад» было, мягко говоря, далековато — идти пешком с час точно, а и Лапиной, и Плаксе по-хорошему стоило не тратить не слишком много времени, чтобы потом вернуться в школу — сегодня было всего шесть уроков, и последним стоял факультатив Замая по подготовке к экзаменам. Но стоит Серафиму повернуть к автобусной остановке, как Лали озадаченно тормозит на месте. — Ты хочешь, чтобы мы добирались… на автобусе?.. Она же в жизни на них не ездила. Ни в родном Южном Порту, ни в Москве или Питере, ни заграницей, когда они с родители ездили в свои пафосные отпуска. Даже здесь у них и личный водитель имелся, когда отцу по какой-то причине не хотелось садиться за руль своего Порше самому. — Не-не, так не пойдет, — отмахивается Лали, доставая телефон. — Я хотя бы вызову нам такси. Конечно, приложениями «Яндекса», где можно вызвать бизнес-класс или хотя бы комфорт, тут и не пахло, но имелось такси местное, работающее исключительно днем, и в которое нужно прям звонить, чтобы заказать машину. И именно это Лали и делает, когда они с лучшим другом воровато скрываются в тени желто-красно-оранжевых, но стремительно начинающих лысеть деревьев. Картина сейчас будет маслом, конечно — Серафим в своей потертой кожанке и с тату на лице ещё мог сойти за завсегдатая «Белого Змея», но Лали — точно нет. На ней снова кружевные колготочки, ботильоны на каблуках, а розовое платьишко сейчас скрывало не менее розовое коротенькое пальто с белым мехом под горлом и на концах рукавов, золотыми пуговицами и черной лентой с бантиком, подчеркивающей тонкую талию девушки. Сладкая блондиночка, настоящая Барби… которой с виду нечего делать в баре не просто байкеров, а настоящей банды. Даже таксист, будучи простым работягой из местных, косится на них весь короткий путь, который на машине занял всего десять минут. И вот… они здесь. Если пойти вниз по улицу налево, то упрешься в трейлерный парк, где жила самая бедная прослойка Южного Порта, включая Викторова и Мазелова из их класса, но по большей части там жили именно Змеи. Бар же был… внушительным. Лали никогда не была внутри, но такой прям… брутальностью несло от него и снаружи — парковка была забита грубыми байками Харли-Дэвидсон, на мокром асфальте краской были выведены эмблемы банды, название на абсолютно черном одноэтажном здании светилось зеленым неоном с ещё одной змеей, раскрывшей пасть, обнажая тонкие клыки в шипении… Лали была заворожена. Ей не было страшно туда идти. Ей было… интересно. В крови бурлил адреналин, подстегивая зайти как можно скорее. — Эй, красотка! — свистит ей крупный бородатый мужик в кожаной косухе все с той же эмблемой Южных Змеев на спине и с черной банданой на голове. Он подходит ближе, сально ухмыляясь, пока оглядывает такую куколку с ног до головы и бросая короткий взгляд на Серафима, явно принимая его… едва ли не за своего. Но все же в лицо он не знал и Плаксу. — Потерялись, детишки? — Мы ищем Призрака, — вздергивает свой маленький носик Лали. — Да? И зачем же он такой милой девочке? — У нас к нему дело, — а она невозмутимо складывает руки на груди. — Это важно и срочно. — Может, я смогу помочь? — и пусть бугай предлагает помощь, он все равно, гоняя зубочистку меж зубов, Лали глазами едва ли не раздевает. — А нахуй ты, блять, сходить не хочешь? — зловеще интересуется Серафим, пока рывком задвигает Лали за себя. За один только вот такой взгляд на лучшую подругу хотелось буквально, блять, выдавить ебанному мужлану глаза. — Пусти, блять, сами все прекрасно знаем. — Эу, — фыркает мужик, и… в этот момент раздается щелчок. В неоновом свете неожиданно ярко вспыхивает сталь ножа, но Серафим не позволяет себе даже бровью повести на это. — Ты че, малой, берега попутал? Или просто делиться не хочешь? Это обязательный атрибут всех «Южных Змеев» — кожанка, байк и нож. Выглядело, блять, как самая эротическая фантазия Серафима, наравне с обещанным запереть его в комнате и не выпускать, пока не начнет молить о пощаде… Ну, разве что не тогда, когда этот самый нож был направлен ему куда-то в район печени. И дело, определенно, начинало пахнуть жареным, пока не… — Неужели так Змеи встречают дорогих гостей? Тем более моих личных гостей. Даже не зная специфики деятельности Призрака, встретив его в толпе однажды, ты сразу можешь сказать — дилер. Он был высоким и очень-очень, до болезненности худым. Длинные черные волосы традиционно были распущены, прибавляя ему еще больше инфернальной жути, но самым своеобразным… были глаза. Они были настолько угольно-черными, что в них невозможно было различить зрачок. И из-за этого же создавалось ощущение, что Призрак постоянно смотрит на тебя, что было чертовски неуютным. Он стоял на пороге своего бара, словно вышел из него случайно, привлеченный шумом. В зубах — косяк с травой, каким-то ядреным сортом, от которого все внутренности внутри предательски сжались и страшно потянуло блевать. Но немного отрезвило священное знание, которое постигали все, кто хотя бы однажды сталкивался с Призраком. Он ничего не делает случайно. И Серафим ежится, когда понимает, что именно сейчас, именно в эту секунду, блядский дилер, протянувший свои паучьи лапы через весь Южный Порт и до сих пор остающийся не пойманным, их ждал. Хуй знает, как ему всегда это удавалось, сколько у него вообще информаторов, но… — Личные… гости?.. — опасливо переспрашивает мужик. И почти тут же начинает судорожно лепетать: — Я не знал, клянусь, я не знал!.. Я думал, детишки просто забрели не туда! Призрак взмахивает слишком тонкой ладонью с бугрящимися венами, и мужик спешно ретируется… но вряд ли его ждет помилование. Впрочем, агрессии к своим гостям Призрак не высказывал. Наоборот, он всегда был весьма дружелюбен, и заблудшие души сами тянулись к нему… А сейчас на его темный свет прилетели, вероятно, самые заблудшие из них. — Серафим, — даже улыбается ему дилер. — Рад встрече. Не буду врать, что не переживал, что мы больше не увидимся. Читай как «переживал, что ты помер от дури, которую я сам тебе и продал». Но ожидаемой волны раздражения это не вызывает. Скорее даже наоборот — Серафим по-доброму скалится в ответ, ведь… Вот тут он, все-таки, был почти как дома, блять. В этой грязи, боли, опасности и жестокости, мире, который ему был абсолютно понятен. Мире, в котором он, несмотря на весь православный флер семьи, вырос и… собственно, умел играть по его правилам. — Хуй меня убьешь, блять, — хмыкает он, заставляя Призрака усмехнуться. — Превосходно. — Его взгляд задерживается на Лали, но он не демонстрирует ни тени похотливого интереса, который явил его коллега. — Тогда предлагаю пройти в мой кабинет. Он первый скрывается в баре, а Серафим, перед тем, как зайти, успевает перехватить руку Лали. — Деньги сразу не предлагай, — судорожно шепчет он. — Может еще и оскорбиться. Он интересных собеседников ценит больше бабла, сама, блять, понимаешь, как знатно он его гребет… Так что сначала треплемся, идет? — Идет, — легко соглашается она. Лали не было страшно. Ее вдруг лихорадочно потянуло к этой опасности, словно та незнакомка в черном парике, живущая внутри нее, почувствовала некое… родство с этим местом? Словно Чёрный Лебедь снова затрепыхался, соблазняя Белого на не самые разумные, темные вещи. И именно поэтому Лапина уверенно заходит в бар первой. Тут было темно. Очень. Казалось, в «Белом Змее» не было ни одного окна — только красный и зеленый неон. Можно было бы сказать, что как в американское Рождество, но уже на пороге чувствовалось, что смыслы здесь были вложены иные. Зеленый — цвет змеиной кожи, красный — цвет крови. В утреннее время в баре не было многолюдно, столики были в основном свободны, и большая часть немногочисленных присутствующих располагалась у барной стойки. И главное… все они были Змеями. Абсолютно на каждом либо была надета косуха с их лого, либо по общему внешнему виду и потрепанной одежде можно было понять, что они — байкеры из главной банды Южного Порта. Лали идет четко за Призраком, который уводит их вглубь помещения, но не смотрит ему в спину, а открыто разглядывает интерьер. Тут даже террариумы имелись — в самом большом отдыхал жирный желтый питон, а в другом, у противоположной стены, трясла хвостом явно гремучка. Красиво. Опасно. Притягательно. Ещё есть бильярдный стол, небольшая сцена и… шесты. Натертые до блеска золотые пилоны. Лали, испытывающая странное приятное волнение, едва не оступилась у дверей с надписью «Вхож только для персонала» за барной стойкой, но небезызвестный Призрак ловко поймал ее за тонкое запястье, скрытое белым мехом на ее пальто. Впрочем, тут же вежливо отпустил, очевидно, не вкладывая в это действие ничего, кроме желания помочь девушке устоять на ногах. Узкие коридоры ведут их прямо к черной двери без опознавательных табличек, но дилер отпирает ее ключом — явно всегда запирал. Возможно, хранит он свой… товар тоже здесь? Или у них тут имеется что-то вроде склада с наркотой и незаконным оружием без меток, а? Кабинет выглядит обычно. Здесь тоже очень темно, но есть стеллажи с разными коробками, стол из темного дерева, диванчики, стулья… и когда Призрак занимает свое кожаное кресло за столом, вальяжно откинувшись на спинку с косяком в зубах, Лали и Серафим садятся четко напротив на стулья — на диван было бы слишком далеко, для прямой беседы. В рюкзачке у Лали действительно имелись наличные. Сто тысяч, который она легко взяла со своего счета, но она, по совету друга, просто держит плюшевый рюкзачок на коленях, не предлагая наличные сразу. — Спасибо, что принял нас, — начинает она, испытывая странную взбудораженность, когда смотрит в глаза дилеру. — Мы, как, наверное, нетрудно догадаться, тут по делу. — О, это действительно проще простого угадать, — соглашается с ней Призрак. И вот, худое лицо озаряет маленький огонек зажигалки, придавая ему еще более своеобразный вид… Новый косяк. Серафим старательно делал вид, что его с травы не тянет блевать. — Ты что, все еще не любишь траву? А от Призрака ничего не скроешь. — Да хуйня, блять, — фыркает Серафим. — Не ебу, кому это может прямо на полном серьезе нравиться. — Понял, — легко откликается Призрак. — Тогда, пожалуй, уничтожу всю партию. Серафим обменивается взглядами с Лали. И вроде бы, это была далеко его не первая встреча с Призраком — надо было видеть, блять, как он радостно его встречал, когда обсосанный левыми мужиками Серафим заявлялся к нему с деньгами, на которые насосал или за которые чуть не порвал жопу в буквальном смысле, и просил новую дозу. Но к таким барским замашкам от чувака, который живет в трейлере, привыкнуть все-таки трудно. — А может… — как ни в чем не бывало продолжает Призрак, но Серафим тормозит: — Не, я больше ниче не юзаю. Вообще ни в каких вариантах. И так, блять, крышняк подтекает… — Но тут же спешно уточняет: — Но это не то, зачем мы пришли. В моменте даже… мысля мелькает. Слушки ходили, что у Призрака имеется выход не только на прозаическую наркоту, но и на вполне себе реальные препараты. Типа прям лечиться. Даже какие-нибудь ебанные нейролептики достанешь только после приема, а не факт, что тебе попадется нормальный врач. И хотя без хотя бы какого-нибудь самого всратого психиатра жрать хуй пойми что тоже плохая идея, как будто бы… у него сейчас тот самый случай, когда было бы славно жрать хоть что-то? — Что скажешь о явлении Духоликого? — интересуется Плакса в итоге весьма прямо. — Скажу, что за местами последних преступлений приглядывают Змеи, но пока мы не увидели ничего подозрительного. — И как будто бы… ничего такого и не сказал. А на деле — инфа пиздец какая важная. — Дом Голубиных, больница, «Кислотный дом», ваша замечательная школа… И, разумеется, дом нашего блистательного мэра. И снова — совершенно ненавязчивый взгляд на Лали. Оно… не напрягало. Не шли от Призрака волны такой чистой похоти, как от того мужика у бара, и Плакса… успокаивается абсолютно. — Спасибо, — даже выдыхает он. Дожили, блять. Как будто бы блядские байкеры из банды выглядели защитой надежнее, чем вся полиция под руководством бати Русика вместе взятые. И ведь… даже знал, что их маньяки косплеят Духоликих, хотя полиция запрещала просачивать эту информацию в массы. Ебанный паук, блять. — Я ненавижу саму мысль, что кто-то считает, будто может лишать жизни детей в моем городе, — продолжает сражать их наповал Призрак. — Мы занялись патрулированием сразу после убийства Мальвины, но… ничего. И, признаюсь, то, что произошло в субботу, стало неприятным потрясением даже для меня, Лали. Секундная пауза. Серафим подвисает, судорожно думая, как вести разговор дальше, пока Вермитор в груди глухо рычит, снова пробуждаясь. Под чешуйчатой грудью разгорается огонь, и Плакса щеку изнутри кусает, пока не… — В мире нет ценнее валюты, чем информация, — протягивает Призрак, откидываясь на спинку кресла и закидывая ноги на стол. — Поделитесь со мной своими соображениями, прошу. Мне действительно любопытно, а я, в свою очередь, поделюсь своими. — Это не те маньяки, которые будут приходить на места преступлений, — вдруг действительно легко делится Лали. Вскользь она переглядывается с Серафимом и продолжает, возвращая свое внимание Призраку. — То есть… многие серийные убийцы действительно так делают. Чаще, когда это были еще и изнасилования. Но у нас орудуют не классические серийники. По психологическому портрету не сходится со взрослыми людьми, и я считаю, что это кто-то молодой. Возможно, подросток. Или… подростки. Они подражают фильмам, и их действительно может двое. Их целью является, вероятнее всего, месть, поэтому они… будут выбирать новые места в зависимости от нахождения их целей, но не станут палиться, навещая предыдущие. Им важны не сами убийства, а их конечная цель. Убитые — это расходники. И… Лали не договаривает, потому что не спешит говорить… вещи более личные. Нигде не освещались, например, звонки и очевидные предположения, что целями являются именно она и Серафим. Не говорит она и про Депо. Пока Призрак более, чем располагает к себе, он даже не давит, в отличие от того же майора Тушенцова, но… не стоит вываливать все и сразу, верно? — Погибшие были из нашего класса, из нашего окружения, — продолжает она. — Скажу честно — мы здесь за пистолетом. Из соображений… самозащиты на случай повторных нападений. А Призрак в ответ вдруг… смеется. Периодически можно было услышать от него короткие смешки, но чтобы вот так, аж голову запрокидывая, аж хрипя — это что-то новенькое. В моменте Серафим даже решает, что товарищ дилер, разумеется, не гнушающийся тестировать свой товар на себе, просто отлетел в неведомые дали, но… — Поразительно, — объявляет Призрак, вдоволь отсмеявшись. — Ощущаю себя так, словно на моих глазах творится кровавая история. Серафим, сам не осознав, зачем именно, перехватил запястье Лали, то ли ее тормозя, то ли… себя. Ведь сейчас внутри зрело это навязчивое ощущение, что все-таки он не проебался, когда предложил не только приобрести у дилера оружие, но и попытаться его разболтать. Ведь очевидно, что что-то он все-таки знал, но делиться этим… не спешил. Вместо этого он вдруг интересуется у Лапиной: — А ведь в мое время обычно рыцари защищали принцесс, а не наоборот. Очевидно, что такое рвение направлено не на Серафима. Но тогда почему в моем логове сейчас сидит дочь мэра, а не ее бойфренд?.. Лали едва заметно щурится. Дилер решил поиграть и сам же нарушил правила, не предоставив никакой информации взамен? Хорошо, что она не сказала ничего личного, кроме своих соображений о психологическом портрете. И… Призрак заговорил о ее бойфренде. Если он в курсе, кто она такая, в курсе практически всего, что творится в городе, то может знать и о Давиде — раз уже знала вся школа. И такие заигрывания с темой ее отношений, ее любимого мужчины Лали не нравятся категорически. Она не сбрасывает руку Серафима со своего запястья, но и не даёт себя притормозить. Наоборот, Лапина подается вперед, нагибаясь к Призраку и ухмыляясь совершенно заговорщически — на ее кукольном личике проявляются хищные черты, свойственные той, второй личности в черном парике… — А кто сказал, что принцесса не может быть одновременно драконом? — вкрадчиво интересуется она. — Очевидно, находиться в логове Змеев… не прерогатива рыцаря. К ним должны отправляться свои. Такая… небольшая аналогия с драконьей и змеиной чешуей, да. Лали приняла правила игры. На какую-то долю секунды Серафим навязчиво почувствовал себя третьим лишним — так, блять, заискрило вдруг. Будь рядом с ними Вика, она бы уже била тревогу, что появилась именно она, но Плакса не присутствовал при сцене попытки утопления Депо в джакузи. Что-то внутри аж завопило, требуя закинуть эту сумасшедшую альфа-самку на плечо и съебаться подальше, а потом молить пощады у Давида и Глеба, что они вообще сунули нос в логово самого опасного паука… Но Призрак, не отрывая от Лали слишком внимательного взгляда и чему-то усмехаясь, внезапно шумно открывает ящик стола. И тогда… на чуть оцарапанную и явно не раз присыпанную дорожками поверхность опускается пистолет. Розовый, блять, пистолет. И сейчас перед ними было самое очевидное доказательство того, что их с огромным нетерпением ждали. И как будто бы даже… позаботились, блять?.. — Я всегда держу свое слово, — явно наслаждаясь тем, какой эффект произвел, объявляет Призрак. — И сейчас, когда ситуация накалилась настолько, как тот, кто любит Южный Порт, я не просто поделюсь с прекрасной драконицей пистолетом совершенно бесплатно, но и сообщу… кто еще из вашего класса в последнее время очень сильно интересовался темой стрелкового оружия. Вот оно. То, за чем они и пришли. Сейчас в руках Лали не просто был самый настоящий пистолет, но и… они становятся на шаг ближе к тому, чтобы разгадать тайну Духоликих. Очевидно, они могут получить… имя второго?.. Ведь кому еще, блять, из их класса могло прийти в голову искать оружие? Барабанная дробь. Многозначительная пауза. А потом Призрак, особенно смакуя каждый звук в каждом слове, говорит: — Бедный Глеб… Я не буду врать, что мне даже стало жаль малыша. Не поощряю решение проблем таким образом и сожалею, что все вышло так, но… — Пиздишь, — выдыхает Серафим, которому реально, блять, становилось нехорошо. — Да пиздишь, ты… А Призрак только смеется в ответ. Головой качает деланно сокрушенно и… — Теперь я вижу, что он не мог иначе, — вздыхает дилер. — Ведь даже одноклассники забыли, что с ними учится не один Глеб… — Викторов?.. — хмурится и Лали, переглядываясь с Плаксой. — Это… Перед глазами проносятся все моменты, когда этот Глеб подвергался буллингу со стороны одноклассников, в частности — покойного Федоса. А ещё тот факт, что вообще-то раньше они с Серафимом очень близко дружили, пока Плакса не отстранился от него. Лали точно не осуждала — Викторов был исключительно токсичной и разрушительной личностью. И явно после этого ненавидел и Серафима, и даже Лали, прекрасно зная, что она не единожды своего лучшего друга на его тему предупреждала. — Это имеет смысл, — на выдохе заканчивает Лапина, а потом… поднимает взгляд на пистолет. Розовый, блять, в цвет ее платья и пальто. Адреналин в крови подскакивает с новой силой, и Лали даже не хочется знать, как Призрак успел подготовиться к их приходу, как узнал, что им вообще надо… Это чертовски приятно на самом деле. И сначала она хочет просто забрать и сам… подарок, получается, а не покупку?. и патроны, но стоит ей взять пистолет в руки и почувствовать, насколько он тяжелый… Килограмм как будто точно есть?.. Или совсем немного меньше… Да, Лали собиралась в будущем стать полицейской, а пока творила исключительно незаконные вещи, начиная от связи со взрослым учителем, заканчивая местью Депо в джакузи и приобретением пистолета у дилера. И, тем не менее, опыта в стрельбе у нее ещё не было. И она сомневалась, что таковой есть у Давида. — Ты покажешь? — смело спрашивает она у Призрака. — Как перезаряжать, работать с предохранителем и… справляться с отдачей при выстреле. Поразительно, на самом деле, какой коннект установил Призрак с этой конфеткой в считанные минуты. Или… она с ним?.. *** Это было… нехорошо, блять. Разумеется, донельзя радушный Призрак наглядно показал Лали, как обращаться с пистолетом. Прямо все с чувством, с толком, с расстановкой. И если с тем, как перезаряжать и работать с предохранителем, они прекрасно разобрались и в кабинете, то отдача… Короче, они стреляли за баром, блять. Никого из поблизости живущих маргиналов звуки стрельбы не смущали, а Призрак разобрал все буквально по полочкам. Серафиму не понравилось. Прямо пиздец как не понравилось. Смущало все. Нет, ловить вайб собственной лишности для него чем-то новым не было, но… Для того, чтобы направлять Лали, надавать ей своих бесценных советов, Призрак подходил к ней со спины. Можно сказать, что обнимал, стоя слишком близко к ней. И Серафим бы, блять, шуганул… Если бы Лали все происходящее не было совершенно нормальным. Серьезно, она не выказала буквально ни тени какого-то недовольства. Более того, когда они все-таки распрощались с Призраком, она, переполненная энтузиазмом и явно кипящим в крови адреналином, решительно заявила, что они идут пешком. Лали, блять. Пешком. Ровно час. Серафим возникать не стал. Конечно же, слушал, периодически кивая и поддакивая, скурил полпачки подкинутых Глебом сиг на нервах, на весь поток воинственных сообщений, общий смысл которых сводился к тому, что ему пизда по возвращению, отреагировал стикером со всратым котенком с глазами-сердечками, позаимствованным из ебанного вк… Нехорошо, блять, было. Его и так перекосоебило первым же уроком, но поход к Призраку как будто окончательно добил. Ебанное ощущение, что он зря позволил Лали заявиться к Змеям, разрасталось все сильнее, чем ближе они были к школе. А это, блять, с новой силой накатившее параноидальное опасение, что как будто бы… отдаляются они, что ли… — И че теперь? — уточняет Серафим, когда между ними ненадолго воцаряется молчание. — Будем… копать под Викторова? Сам, блять, осознать еще не успел. Но все сходилось — бывший лучший друг, ошизев и впав в свой длительный маниакальный эпизод, вполне мог начать кромсать всех, кто подышал с кинувшим его Серафимом в одном пространстве и с кем у него была даже минимальная связь. Но типа… Не припишешь же к делу, блять, слова местного наркобарона!.. Если второй Глеб действительно является Духоликим, то надо его… спровоцировать, блять, что ли?.. — Получается, что да, — соглашается Лали, рюкзачок которой… да, заметно так потяжелел, но она все равно не отдавала свою слишком ценную ношу лучшему другу. Сама хотела. — Конечно, Депо его тоже хейтил и буллил, но хер их знает, как они могли сойтись. Это могло случиться на любой тусовке или типа того. Ей, разумеется, тоже писал Давид. И звонил. Много раз. Отвечать на звонки сейчас Лапина не стала, но ответное сообщение все же настрочила — просто сказала, что они в порядке, и пообещала, что скоро вернутся в школу. Похож в «Белого Змея»… действительно привел ее в восторг. Лали наконец чувствовала себя сильной, как тогда, с джакузи, чувствовала, что может дать отпор, может не бояться… может помочь. Она — не бесполезная куколка, которую нужно только защищать. Она и сама защитить может. И защитит. Но дело было… не только в добытом пистолете. Ей действительно понравилось на южной стороне. Словно… открыла для себя целый новый мир, в который… вписалась. В душе бурлил азарт, в крови — адреналин. Призрак был тем ещё типом — факт, но… Если принять его правила игры и в нее вступить, то… выходит, блять, весьма занятно. Интересно. Будоражаще. И сейчас двое лучших друзей уже заходили обратно в школу. Охранник без проблем пропустил их через турникеты обратно, без прикладывания пропусков, но едва они оставляют верхнюю одежду в раздевалке и сворачивают за угол, к холлу, чтобы оттуда пройти к лестнице… Они видят сначала пестрый мемориал. С утра тут только стояли столы, но теперь на них появился большой стенд — должно быть, его готовили в течение всего учебного дня. Фотографии Мальвины, Федоса и Андрея с черными лентами на углах, живые цветы… только свечей не хватало, очевидно, из соображений пожарной безопасности. Сюда уже успели натаскать мягкие игрушки, прицепить ещё фотографии из обычных школьных будней, с экскурсий разных лет, мероприятий разных… все то, где трое погибших выглядели счастливыми и такими… живыми. Фотографию Андрея, Федоса и Серафима втроем, сделанную в том году, тоже уже прилепить успели. И Лали, заметив ее, тут же берет лучшего друга под локоть, когда… со стороны лестницы показываются их мальчики. Глеб и Давид. Оба взвинченные до предела, но явно испытывают облегчение, когда видят Лали и Серафима живыми и невредимыми. У Голубина на шее новый широкий космопор после снятия швов — он получил рекомендации по уходу за раной после этой процедуры и вернулся в школу раньше Плаксы и Лапиной. И не обнаружив их обоих на уроках… разумеется, сразу пошел к классному руководителю. — Какого хуя, блять?! — взрывается он, едва ли не рыча. — Вы где оба были, мать вашу-то?.. У Давида вот и вовсе не было слов. По крайней мере, цензурных. Ведь он тихо-мирно вел себе урок у малолеток, которые под предводительством сестры Серафима засыпали его вопросами на тему того, не беременна ли еще Лали, ведь, по мнению большинства, от вот таких поцелуев, которые они со всех ракурсов посмотрели в тик-токе, вполне можно было заиметь ребенка, а потом… эпичный влет Глеба. И вот стремительно седеющий Давид доебывается до буквально каждого из своих подопечных, одновременно с этим обрывая телефон Лали, в надежде на то, что хоть кто-то успел увидеть, куда эти двое делись. Но даже обычно верные товарищи по любой ебани Кашенцовы, которые сегодня были порознь, понятия не имели, чем неугомонный дуэт мог заниматься. А ебанный Машнов чуть не схлопотал от Давида по ебалу, когда как бы между делом объявил, что у Лали слишком мало оценок по его важнейшему предмету, поэтому он вкатит ей неаттестацию по физре, а там и отработки, а там недопуск к сочинению, а потом можно и на ЕГЭ не попасть… К моменту, как Лапина и Плакса появились перед ними, словно ничего и не было, Давид всерьез решил, что установит на айфон Лали какую-нибудь хуйню, которая поможет ему отслеживать ее местоположение. Гораздо более симпатичным вариантом Деймур считал просто приковать Лали к себе наручниками, а ключи выбросить на дно морское, ведь чего им, блять, после всего, что они делали друг с другом, еще испытывать какое-то стеснение, да?.. Но когда он увидел свою девушку живой и невредимой, а главное — как будто бы даже вполне довольной, вся его длинная речь, переполненная желанием устроить Лали, как минимум, показательную порку, чтобы неповадно было съебывать не пойми куда в момент, когда по городу все еще, блять, расхаживают маньяки, пошла куда-то коту под хвост. И сейчас Давид в пару стремительных шагов преодолевает расстояние между ними, чтобы просто сгрести ее в охапку и, аж оторвав от земли, поцеловать в губы. Он, блять, готов поклясться, что это должна была быть идея Серафима. Или даже нет. Придумать вполне могла и Лали, но у Давида сейчас имелись претензии как минимум к тому, что Плакса это поддержал и не слил, блять, хотя бы инфу, куда они пойдут. Тем более, Серафим очень красноречиво сейчас мялся в сторонке… — Тебе пиздец, — честно признается Давид. — Просто пиздец. У меня слов нет. Просил же, блять, чтобы он хотя бы был в курсе любого задуманного пиздеца!.. А он все еще не молодеет, и по лету ему исполнится аж двадцать три, а ментально Давид все еще остался в семнадцати… Но несмотря на то, как разъяренно он звучал, Давид все равно снова Лали целует. А когда обнимает крепче… его руки упираются во что-то тяжелое в ее рюкзаке. Что-то тяжелое, металлическое… и холодное даже сквозь ткань. Продолговатой такой формы. Глаза Давида округляются, а сердце, блять, останавливается, когда до него доходит, на что это похоже. — Я бы попросил!.. — вмешивается Глеб, наконец выдыхая и тоже сгребающего Серафима в свои объятия — в первую очередь, под защиту от Деймура, блять. — Давайте-ка каждый со своим пизданутым будет разбираться сам, Давид Игоревич! Да, с отчеством обратился специально, подчеркивая тем самым, что к Плаксе и на шаг подойти не даст, а если с ним что-то случится у Деймура дома, то они… очень сильно поссорятся. Очень. — Давид, все в порядке, — лепечет Лали, и не заметившая того, как он случайно прощупал ее рюкзак. — Солнышко, правда, нам ничего не угрожало. Мы были в безопасности. Клянусь. Правда-правда. И теперь сама легко зацеловывает его лицо, только сейчас осознавая… как сильно ее парень переживал. Да, не стоило уходить без предупреждения… но он бы ее не пустил! Начал бы отговаривать. А если бы пошел сам… нет, Лали всё же обладала некой… жаждой в контролю ситуации. Она никогда не могла контролировать собственную жизнь и потому была на этом буквально помешана. Ей нужно было сделать это самой. — Котенок, правда, — продолжает она. — Не ругай Симу, пожалуйста. Мне нужно… кое-что тебе отдать. И ты должен знать, что это была моя идея. И я бы пошла в любом случае — с Симой или нет. А с ним было лучше и безопаснее, разве нет? — Блять, какого хуя вы вечно что-то выдумываете вообще, — тяжело вздыхает Глеб, искренне стараясь держать себя в руках. — Почему не могли хотя бы позвонить или написать нормально, а? Но… он сдается. Сам едва ли не безвольно на Серафиме повисает — в больнице ему снова давала весьма сильные обезболы, и сил физических сейчас не было от слова совсем. Злость и переживания забрали последние. И теперь он нелепо утыкается носом своему парню в щеку, даже не представляя… что вообще с этими двумя делать, чтобы они осознали, как сильно могут напугать своим своеволием. — Ваша идея, — выдыхает Давид, потому что, да, у него все еще имелись вопросики к тому, почему с Серафимом было безопаснее, а вот чтобы он хотя бы был в курсе — нет, но все-таки ходили они туда именно оба, — была такой безопасной, что у тебя сейчас в рюкзаке лежит… В последний момент он вспоминает, что они, все-таки, все еще находятся в школе. А вот сейчас, когда он от пережитых нервов раздражен и особо громогласен, ему точно не стоит произносить слово «пистолет» вслух. И потому сейчас Давид легко стягивает с Лали рюкзак, растегивает молнию на нем совсем немного, чтобы действительно увидеть металлический блеск дула. Блять. Блять. Блять! У Давида мгновенно в голове мелькают картинки, что с ними будет, если майор Тушенцов прознает о наличии у них незаконного оружия после трех убийств подростков. У Деймура не было ни малейшей идеи, откуда Лали его все-таки взяла, но… В моменте он представляет Лали, которая держала пистолет в руках. Не умея, блять, при этом стрелять! И сейчас на Серафима он смотрит еще более убийственно, когда забирает рюкзачок себе. Понятия не имел, куда сейчас будет девать ебанный пистолет, но… — Пиздуйте все к Замаю на факультатив, — рычит Деймур в итоге, ведь если на физрука он, на правах классного руководителя, еще повлиять мог, то на математика, по предмету которого им всем сдавать ЕГЭ, точно нет. — И я, блять… Он хотел еще нарычать, но позорно завис, опять залюбовавшись карими глазами любимой девушки. И тогда Давид выдыхает еще несчастнее: — Люблю я тебя, вот. А потом… тишину коридора разрывает смачный такой звук шлепка по ягодице. И пока явно не ожидавшая такого Лали аж взвизгивает, Давид повторяет настойчивее: — Бегом, блять! Они опаздывали пока всего лишь на четыре минуты. — Ты… ты мне хотя бы тетрадку и ручку отдай!.. — все ещё пищит Лали, и он все же, все так же рыча, выуживает из ее рюкзачка розовую тетрадь на пружинке и ручку с пушком, пока Лапина все на него пялится и пялится, вдруг тихонько мурлыча: — А ты потом ещё раз так сделаешь? Мне понравилось… Ладно-ладно, мы бежим! На самом деле, заявляться на математический факультатив к Замаю, учитывая, что сегодня они дружно проебали геометрию, было рискованно. Но если у Глеба хотя бы была уважительная причина и справка из больницы, и о нем учитель был даже предупрежден, то у Лали и Серафима… не было нихуя. — Здравствуйте, извините за опоздание, Андрей Андреевич! — вновь пищит Лапина в дверях, заставляя Глеба устало выдохнуть, сжимая в своей руке ладонь Плаксы: — Можно войти? А Лали в это время плечом Серафима незаметно подталкивает, чтобы легко кивнуть в сторону, где сидел Викторов. Он, как и всегда на предмете Замая, занимал с Ильей последнюю парту по центру, но теперь… выглядел куба увереннее, чем до этого, и даже закинул ноги на стул парты перед собой — раньше там сидел Федос. И как же торжествующе Глеб при этом выглядел… Депо тоже сидел один на последней парте у стены, и его взгляд мгновенно переместился в вырез в виде сердечка на платье Лали. Кажется, или он даже… сглотнул?.. Можно сделать вывод, что фотки он-таки видел? Хотя он при общении с ней делал так буквально всегда… — Какие люди соизволили почтить нас своим вниманием! — театрально всплескивает руками Замай. — Неужели сегодня выпадет снег? Или нет, наоборот, ждем тридцатиградусную жару! Специально же, блять, издевался, жирный пидорас. А пока он держал всех троих на пороге, явно мня, что получил власть, которая ему и не снилась, на них продолжали пялиться одноклассники. Вика вот беззвучно ругалась на Лали, явно требуя в подробностях потом рассказать, где это они проебывались весь день… И, разумеется, чисто женский взгляд Лысюк безошибочно отметил то, что рюкзака, с которым она была на первом уроке, на Лали не было. И куда она его могла деть?.. Макс же не без тревоги косился на явно знатно заебанного Глеба. И тогда… Пока Замай продолжал разоряться на тему того, что с такой посещаемостью им всем светит, в лучшем случае, будущее дворников, Серафим решительно вперся в кабинет, волоча за собой Глеба. — Плакса! — аж взвизгивает ебанным хряком на убой Замай. — Я не разрешал заходить! — Да поебать мне, — бурчит себе под нос Серафим, вполне справедливо решив, что ему надо Голубина хотя бы усадить. И сейчас, слишком шумно топая к последним партам у окна, Плакса пер вперед, пока за ними семенила проскочившая следом Лали. Уродливый хряк, поняв, что его урыли, задохнулся от возмущения. Но самой гениальной тактикой ему показалось сделать вид, словно ничего не было, и он решает переключиться на заунывное объяснение очередного квадратного уравнения, в котором все никак не мог получить корень из ста сорока четырех… Но когда они оказываются в зоне безопасности, потому что кроме того, что Замай — свинья, он еще и слепой, что пиздец, Серафим на долю секунды тормозит. Поочередно бросает взгляды на Депо и Викторова, в душе нервно уссавшись, что они буквально сидят в окружении ебанных убийц… И в итоге подтаскивает за самую последнюю парту пустующий стул с предпоследней парты, за которой сидел одинокий Данечка. Русик обнаруживается рядом с Юрцом, блять, и тогда Серафим судорожно шепчет: — Бля, братан, соррян… Но сидеть с Лали — это святое, а Глеба он отпускать от себя не хотел. Данечка понимающе отмахивается, и тогда лучшую подругу Серафим усаживает у самого окна, посередине — Глеба, а сам — с краю. Так, чтобы даже ни одна духоликая шваль не могла пялиться на измученного Голубина и на сиськи Лали. — Ты как, родной? — продолжает беспокойно шептать Серафим, обнимая его так, чтобы чуть ли не растечься мог. — Прости, пожалуйста, я типа… бля, ну мы просто… — И к самому уху наклоняется, чтобы выдохнуть: — Мы типа у Призрака были. А у него, блять, есть экспертное мнение, что к Давиду он возвращаться не хочет… да примерно никогда… — У кого, блять?! — мгновенно взвивается Глеб, аж едва не подскакивая со стула, чем привлекает внимание Замая. — Извините, — бросает он учителю и продолжает шипеть уже тише: — Нахуя вы туда ходили? Вы ебанутые? Разумеется, Голубин отлично знал Призрака. Сам у него затаривался, сам у него тот ксанакс покупал, который в пятницу намешал с валуимом и вискарем. И ему этот тип никогда не нравился. Скользкий, слишком хитрый, слишком умный… идеальный манипулятор, да? — Это была моя идея, — шипит в ответ и Лали. — Заканчивайте уже. Что ты, что Давид. Мы извинились. К тому же, ничего страшного не случилось, а мы уже сходили. Что теперь говорить об этом? Я просто не понимаю. — Слушайте, — устало выдыхает Глеб, зажимая переносицу пальцами. — Это реально опасно. И это я ещё молчу о том, что ты реально притащила… — Ты поори ещё, — фыркает Лапина и продолжает слышимым только мальчикам шепотом: — А не опасно, что наши парни живут в доме, соседствующем с… сам знаешь кем. Возможным убийцей. То, что я притащила, я взяла для них. К тому же, мы получили новую информацию. — Какую ещё информацию?.. — Ну, — чуть нервно усмехается Серафим, — Призрак утверждает, что Викторов был у него и приобретал пистолет. А где пистолет, там и нож, да?.. Особенно при условии, что один он не так давно проебал… Резона врать им у Призрака, как ни странно, вроде бы и не было. Любой бы здравомыслящий человек сказал, что они люто лажают, если верят тому, кто буквально, блять, торгует незаконным оружием и продает наркоту подросткам, но… А кому еще им было, блять, верить? Полиции, которая все еще не сделала ничего? Призрак был связан с криминалом, и в этом была его сила. И все-таки, такое мерзкое послевкусие после всей этой истории осталось. У Серафима и без этого было очень ебнутое, болезненное и воспаленное состояние с самого вечера субботы; ткнешь неудачно — отлетает уже, нахуй, и теперь в плохом смысле, но… Сука, просто хотелось, чтобы внутри перестало быть вот так. Чисто, блять… все хорошее от постоянной тревоги, страха и напоминания от большинства окружения, что он уебан, словно вылетало сквозь какую-то дырищу в груди, оставляя после себя ебаную пустоту. Он заебался, блять. И просто хотел, чтобы все уже… закончилось. И вроде, они получили достаточно весомое доказательство вины его бывшего лучшего друга, вроде осталось только, как в каких-то ебнутых подростковых сериалах, идти ловить злодеев на живца, чисто вот схватить за яйца, но… Сука, да почему ебанная вселенная даже не дает ему шанса… пытаться?.. И теперь, блять, живи со знанием, что Давид считает тебя корнем зла, а еще, блять, не имея возможности никому сказать, что ему ебать как не понравились сегодняшние взаимодействия Призрака и Лали… — А еще он обрадовался, что я не сторчался, и предлагал поюзать еще, но я отказался… — продолжает Плакса рассеянно. — Вот так вот… Ему повезло, что он сидел с краю — Лали бы уже его пнула по ноге, но препятствием был Глеб. Глеб, который аж побледнел пуще прежнего. Конечно, надо быть дураком, чтобы не понять, что Призрак точно будет предлагать. Будто бы ему выгодно терять старых клиентов. Но вот Лали точно не поняла, зачем это было Глебу говорить. — Хорошо, — шепчет Голубин на судорожном выдохе. — Хорошо, что отказался. Это же… тоже прогресс, да? Что сам отказался, когда Призрак мог и бесплатно дать наркоту, чтобы потом… просто крепче подсадить. И все равно Глеба очень волновало ментальное состояние его парня. Вроде бы только вчера, несмотря на все обстоятельства, было всё хорошо, сегодня, когда говорили с Максом и Аней после перфоманса Виолы, Серафим тоже говорил про… вот этот рост моральный. Наверное, стоит как можно скорее найти специалиста, который бы помог побороть эти депрессивные всплески и… У Глеба есть свои деньги. Много. Он может найти Плаксе хорошего врача в Москве, все организовать… но об этом стоит говорить вдвоем. Поэтому сейчас он просто старается дышать и кладет ладонь Серафиму на колено, заваливаясь на него обратно всем телом. Лали единственная из них пытается решать варианты и даже отвечает вредному учителю на вопросы, филигранно обходя его нападки — в плане учебы ей равных, кроме Венцены, и не было — практически круглая отличница как никак. Так факультатив и подходил к концу. После него все одиннадцатиклассники выходят в коридор, и уже там Лапина прощается с Глебом и Серафимом до завтра — хотела успеть поговорить с Давидом до того, как они отравятся на двойное свидание с Викой и Колей. И вот она входит к нему в кабинет в момент, когда восьмиклассники, присутствующие в выходные на поминках, наоборот его покидают. Малолетки тут же начинают шептаться и хихикать, едва завидев учителя с его старостой в стенах школы, но Лали на них шикает, и те притихают. — Ты ещё злишься на меня? — тихо интересуется Лапина, подойдя к учительскому столу. — Можешь шлепнуть ещё разок. Я заслужила, ага. — Я не злюсь, — немедленно исправляет ее Давид. Нет, в этом он был абсолютно уверен, но… — Но то, что возмущен до глубины души — это факт, признаю. Все мысли у него сегодня были совсем не с восьмиклассниками и попытками объяснить им новую тему. Пиздюки, разумеется, этим активно пользовались и пиздели сегодня, как могли, но Деймур даже не предпринимал попыток заставить их завалить ебало. Только все косился на маленький розовый рюкзачок под своим столом, прекрасно помня о его совсем не девчачьем наполнении. Пистолет. Очевидно, что незаконно добытый — иным путем семнадцатилетняя девушка, дочь мэра, его бы и не добыла. Давид не был особо в курсе криминальной ситуации в Южном Порту. От бабушки еще слышал про существование какой-то там банды, но… Он не осуждал. Не собирался там, блять, сдавать оружие в полицию или что-то подобное. Он даже был готов поклясться, что абсолютно правильно угадал намерения Лали и цель, с которой она его вообще добыла. Но… бесоебило Давида не это. И сейчас он сам поднимается навстречу Лали, опираясь на краешек стола, чтобы… — Я все еще хочу быть в курсе, понимаешь? — мягко уточняет он, беря ее ладони в свои. — Я хочу быть в курсе даже самого конченного, самого безрассудного пиздеца, который только может прийти в твою очаровательную голову. И хочу разбираться с ним вместе, а не метаться, блять, по всей школе… Панически боясь, например, в каком-нибудь из туалетов найти ее труп. Этот страх преследовал Давида все время их с Серафимом отсутствия, все время того, что Лали не брала телефон. Особенно им накрыло в момент, когда она написала, что все хорошо. Иронично, да? — То есть… Разумеется, я был бы против твоего похода хуй пойми куда с целью добыть пистолет. Но если бы мы поговорили, прямо вот так, словами через рот, и я был бы в курсе… мне реально было бы гораздо спокойнее. Понимаешь, да, к чему я веду? И сам же — вздыхает. Она — сумасшедшая. А он, получается, сумасшедший не меньше. И сейчас Давид мягко целует Лали в нос, заканчивая: — Но не буду скрывать, что у меня сейчас сердце останавливается от любви, потому что такого ради меня еще никто не делал, и я бесконечно ценю твою заботу, моя самая любимая сумасшедшая… Но я все еще в ахуе, блять!.. — Мне было страшно, — признается Лали, заметно облегченно выдыхая и кладя руки ему на плечи. — Очень. За всех, но… За тебя — в первую очередь. Я хотела повысить наши шансы, хотела, чтобы была… какая-то гарантия. Я не могу просто сидеть на жопе на уроках или спокойно разгуливать на свидания, когда постоянно испытываю страх. Я не могу спать у себя дома, думая о том, что ты… живешь в соседнем доме от нашего главного подозреваемого. И даже установишь сигнализацию, например… и что? Глебу это не слишком помогло. В успех охранной фирмы и их бугаев я верю чуть сильнее, потому что сомневаюсь, что тупые слабые подростки могут оказаться сильнее обученных бойцов… но при этом я не забываю, что в кино Духоликие спокойно бошки и копам ножами протыкали. В четвертом фильме такая сцена была. Я хочу верить, что в реальности они не могут быть непобедимы, но… мне страшно, Давид. Постоянно страшно. За тебя. И Лали снова судорожно выдыхает. Он явно собирается ей что-то ответить, но она едва заметно качает головой, чтобы продолжить свою исповедь: — За себя тоже боюсь. Потому что я хочу ещё увидеть наше совместное будущее. Я хочу за тебя замуж, я хочу уехать с тобой из Южного Порта, хочу и Симу-младшего, и Роз… но за тебя я все ещё боюсь сильнее, потому что я буквально сойду с ума, если с тобой что-то случится. Я не буду жить. Ты это понимаешь? За… этим приобретением мы ходили на южную сторону. К Змеям. Это местная банда, она ещё с девяностых, если не восьмидесятых существует. И мне там ничего не угрожало, я тебе клянусь. Не все это знают, но… Мои родители, когда учились в школе, входили в состав этой банды. Да-да, мои суперски правильные предки. Там… своя история. С бабушками и дедушками моими. Как-нибудь расскажу, если будет интересно. Я к тому, что… у них есть закон. О том, что Змеи никогда не сбрасывают кожу. Это значит, что, если ты Змей однажды, то… и навсегда. Да, сегодня с Призраком Лали эту тему не поднимала. Она вообще держала это в тайне, потому что отец по-прежнему слишком боялся за репутацию их семьи. Но некоторые старые жители городка… вероятно, могли быть в курсе. Констанция Альбертовна при жизни точно была, Лали уверена. И если бы не вышло уговорить дилера так… она бы могла поделиться и этой информацией. — Я была в безопасности, правда. У меня все было под контролем. Но ты бы меня просто не пустил, если бы был в курсе. Но… я действительно прошу у тебя прощения за то, что заставила переживать. Я просто… я очень сильно тебя люблю. И больше всего на свете я боюсь потерять… тебя. И сейчас Лали действительно звучит куда спокойнее и увереннее, чем до этого. До этого страх бил ключом, ее разъедало изнутри от постоянной тревоги, но сейчас, после этого похода… Лали даже чувствовала… силу?.. И пока спокойна она, по-настоящему выдыхает и Давид. Да, это все еще было чертовски опасно, ведь банда… это все еще банда. Да, он, блять, все-таки вставит пизды Серафиму при следующей же встрече, но… ладно, все-таки сделает это любя. Или хотя бы постарается. Да, это все еще пистолет, и да, вот это вот чисто первобытно-мужское, ебанные инстинкты самца внутри Давида, аж на говно изошлись, потому что… ну неправильно же это, чтобы девушка рисковала собой, пока ее мужчина сидит себе спокойно на работе с пиздюками на уроке и в ус не дует. Но… их отношения никогда и не были про это абстрактное «правильно». Их отношения были про огромную, всеобъемлющую любовь и принятие друг друга абсолютно во всем, в любых вопросах. Иногда Давиду даже казалось, что если бы однажды Лали призналась ему, что под маской Духоликого скрывалась она, он бы просто расцеловал ее в обе щеки и напомнил, что она его принцесса. А, еще бы аккуратнее бы быть попросил, да, а то все-таки кровь других людей, нехорошо. И даже сейчас он, вновь привлекая Лали к себе, целует ее в висок. И все для того, чтобы чуть завышенным тоном поинтересоваться: — Это что, получается, я безгранично люблю одну потомственную гангстершу?.. И сам же тихо смеется, по-кошачьи потираясь носом об ее щеку. Буквально мурчит, как и всегда, наслаждаясь ее теплом, просто наслаждаясь… ей. И тогда Давид уже более серьезным тоном добавляет: — Ты меня никогда не потеряешь. Я скорее убью, но… То будущее, которое я тебе обещал, оно обязательно станет реальностью. Я привык держать свое слово, да… У нас все будет. У нас будет семья, какая-нибудь классная квартира в Москве… ты отучишься, как и хотела, а еще мы будем делать музыку вместе, снимать глупенькие тик-токи, которые будут разлетаться на эдиты, и… И все у них будет лучше всех. В этом Давид не сомневался. Только… — Тебе придется научить меня стрелять, — продолжает Деймур. — Разумеется, из меня будет очень плохой ученик, и я буду требовать как можно более практики… Может, немного нервное еще, да. Чуть с ума ведь не сошел. Но пока для Давида просто… самое главное, что Лали жива. И что они вместе. — Научу, — тихо смеется и Лали, пока ее всю аж сладко мурашит от того, как он ее нежит. — Это оказалось куда проще, чем я думала. Сегодня в луна-парке как раз и попрактикуемся, а потом… можно будет сгонять куда-то в лес? По банкам пострелять. Не то что бы Лали не верила Давиду, когда он из раза в раз обещал ей, что они выживут, но… подстраховку ей было иметь важно. И именно ей и станет пистолет. Да, добытый незаконно, кастомизированный, без серийного номера… но оттого и лучше. По нему на них не выйти в случае чего. — Пойдем, солнышко? — мурлычет Лапина. — Нас уже точно заждались Викуська с Коляном, и я не могу дождаться, чтобы увидеть его лицо, когда он поймёт, что его ждёт двойное свидание с нами. Обделается же бедняжка. На самом деле, Коля был клевым. Бесоебный, с глупеньким таким вайбом. Прям друзьями они с Лали не были, но контакт находили немного, когда общались. И если Ромадов наконец взял яйца в кулак и решил набиться в парни ее лучшей подруге, то как будто бы настал момент узнать друг друга получше. Может, двойное свидание — это не такая уж и плохая идея. Лали действительно скучала по Вике, и… в парке развлечений реально будет тир. И не только. Так Лали и Давид и выходят в коридор, где обнаруживают Вику — Коля пока не подошел. И Лапина, оплетая руку своего парня своими двумя, тут же у Лысюк интересуется: — Эй, а ты Коле уже сообщила весть о том, что сегодняшний вечер он проведет не только с тобой, но и со своим учителем? Или… с моим учителем. Уверена, он будет в восторге. Особенно учитывая, что мы поедем все вместе на машине Давида… — Ой, а надо было? — хлопает глазами Вика. В преддверии свидания она успела накраситься, и теперь на контрасте с нежной-розовой Лалечкой была неоновой принцессой. Даже стрелки себе подвела именно неоново-голубые. А чего только стоила кислотно-радужная куртка… — Я не думаю, что он должен сильно расстроиться!.. Конечно, Коля не расстроился. Кооя был в искреннем ахуе. Сначала раздался счастливый невнятный визг. Это Ромадов скакал к ним аж вприпрыжку, неся в руках что-то, завернутое в бумагу. Но, увидев Давида… Искра. Буря. Безумие. Запутавшись в собственных ногах от неожиданности, Коля феерично полетел вперед, но свою драгоценную ношу из рук не выронил. Более того, уже почти в полете он ухитрился вывернуться так, что буквально поехал коленями по асфальту, еще ничем не прикрытому, только тонким слоем листьев. Раздался характерный звук рвущейся джинсы. Коля зашипел от боли, но с мужеством истинного воина скрыл это за самой искренней улыбкой, когда буквально… докатился на разодранных коленях четко до своей ненаглядной. — Тебе — подгон! — весьма емко комментирует Коля, передавая загадочное что-то Вике. И когда она, уже едва не плача от умиления, кровожадно разорвала бумагу, в ней оказался… Страсть какой дорогущий для семнадцатилетнего школьника букет здоровенных голубых пионов. Вика, пища от восторга и уже не то что бы его боясь, бросилась зацеловывать Колю в кудрявую макушку и душить в объятиях. И с такого положения он все равно смог прохрипеть… — И тебе — подгон! Оказалось, что букетов упаковано было два — Вика, чуть не померев от счастья, недорвала упаковку до конца. И Лали предназначались такие же здоровые, но уже нежно-розовые пионы, ведь Коля — все еще джентльмен!.. — Не, ну это двойка по русскому… — глухо заворчал Давид себе под нос. — Прям за год… — О боже, Коль, спасибо! — пищит Лали, намеренно косясь на Давида, пока кидается помогать Вике поднимать ее кавалера с асфальта. — Мне мальчики никогда не дарили цветы. Ну, вне конкурсов красоты. А что? Немного не забайтить своего собственного парня она не могла — по факту же, между прочим. Нет, это не было претензией, они провели вместе ещё слишком мало времени, и то большую его часть занимались сексом или спасались от страха перед Духоликими. Но не подкусить на эту тему… ну как тут удержаться, а? И теперь, когда Коля в своих порванных джинсах оказывается вновь на ногах, девочки разбирают свои букеты. Так и стоят, каждая обнимая свои пионы, и Лали продолжает совершенно лукаво коситься на Давида, пока нюхает цветочки: — Они так приятно пахнут! Это просто совершенство, спасибо ещё раз, Коль. — Без проблем, Лаль! — глупенько-глупенько восклицает Коля. — Я просто подумал, что не могу не порадовать двух самых красивых девушек на свете цветочками! И… Взгляд, которым на него посмотрел Давид, был просто убийственным и заставил замолчать даже Колю. Справедливости ради, байтили Деймура совершенно по факту — он ведь реально не успел подарить ни одного цветочка. Но чисто мужская гордость, пострадавшая дважды за сегодняшний день, была донельзя уязвлена и требовала геройствовать. Нет. Нет, блять, он ей еще устроит. Он устроит тако-о-о-ое!.. На фоне этого пионы, которые Давид признал не такими уж большими и свежими, просто померкнут. И сейчас Деймур более собственнически обнимает Лали, прижимает к себе, сжимая талию сильнее, и видно, что прям… жадничает своей драгоценной любимой, ревнует… — Ну что, идем к машине? — цедит Давид обманчиво спокойным тоном. Коля нервно сглатывает, но кивает. Нет. Нет, только не в их первое свидание! Он ни за что не ударит перед Викой в грязь лицом сегодня. И теперь Коля тоже обнимает Вику так, что она аж взвизгивает тоненько, но видно же, что довольная. Подмигнула Лали очень лукаво… И так они и подходят к тачке. Рассаживаются, и Давид привычно укладывает руку на коленку Лали. Коля не отстает, перекидывая ноги Лысюк на свои, чтобы положить руки на сразу обе коленки. И тогда случается это. — Коля, я вызываю тебя на дуэль, — внезапно изрекает Давид. — Кто сегодня выбьет больше целей в тире, тот признается победителем. Забились? Что? У него проснулся азарт. И Давид намерен был всерьез доказать, что все-таки настоящий альфа-самец здесь он. А потом он обязательно завалит Лали цветами, и тогда… тогда-а-а!.. — Договорились, Давид Иго… — И тогда Коля резко тормозит. И все для того, чтобы бесстрашно рыкнуть: — Договорились, Давид! Ну, скорее он, конечно, мявкнул, но… — Давайте, мальчики! — воркует Вика совершенно счастливо, ведь свидание это ей нравилось все больше и больше. — Мы с Лали будем болеть за сильнейшего! — Разумеется, — со всей серьезностью кивает Лапина. — Мы будем судить очень строго и жестко. И я считаю… победителю нужен какой-то приз, да? А проигравшему — наказание. Не знаю пока, что там с призом, но проигравший… останется без секса на какой-то срок, например. И будет обязан купить своей девушке какой-нибудь сатисфайер, например. Вот такой стимул… Вам пойдет, а, мальчики? И поебать ей, что между Викой и Колей ещё ничего не было, и это их первое свидание. Лали уверена, что Давид и так бы не проиграл, но не продолжить их маленькую игру она не могла. В конце концов… ну, видела же по глазам, что он задумался о цветах. Задумался только после подарка Коли. А Лали умеет быть… очень вредной, если хочет. Вот и продолжает невозмутимо гладить нежные бутоны пионов в своих руках. — На месяц! — немедленно решает Вика. — Точно, я решила, месяц вообще без секса! И дрочить тоже нельзя! Давид задыхается от возмущения. Его распирает таким знатным негодованием, что они едва не пролетают на красный. Какая-то ворчливая бабулька в этот момент грозит им кулаком, но Деймур даже не повернулся. Ведь сейчас… это была дуэль не на жизнь, а на смерть. — Хорошо, — решительно объявляет он, невольно крепче сжав единственную руку на руле и увеличивая скорость. — И спойлерну. Никакого сатисфайера в нашем доме не будет. — И в нашем! — немедленно пищит Коля. Разумеется, у них с Викой никакого дома еще не было, но Ромадов оставался истинным рыцарем на белом коне. Он просто смотрел в будущее!.. В будущее, где в их доме не будет никаких игрушек, особенно сатисфайеров… А Вика на мгновение отвлекается. И все для того, чтобы достать из кармана куртки свой айфон в таком же неоновом чехле. И пока Давид буквально летел в сторону их парка развлечений на крыльях желания доказать любимой женщине, что он все еще ее лучший мужчина, и завоевать ее прощение, Вика быстро набрала в их с Лали чате: «А можно я все равно Коле дам? Как утешительный приз проигравшему!» И, видя, что Лали смотрит на нее в зеркало, мгновенно глазами замаячила, чтобы Лапина тоже залезла в телефон. И та мгновенно расплывается в лукавой улыбке, заранее зная, что увидит на экране своего бимбо-айфончика. И прочитав сообщение, Лали печатает в ответ: «Конечно, я ж не мегера! Но припугнуть их стоило ахаха». «Будет… интересный стимул». И сама не понимает, как лыбится в телефон. Давид все равно косится на нее, хоть и старается следить за дорогой… А Лали все мало. Чтобы дорогой не гадал, что там она такое делает, теперь Лапина вбивает в Гугле… его самый страшный кошмар. И все ради того, чтобы потом повернуть экран к Давиду и явить ему два варианта… сатисфайеров. Один — нежно-розовый в виде сердечка, а другой — прям цвета фуксии и в виде бутона розы. И при этом она ещё с самым заинтересованным видом пересказывает: — Видишь? Там аж пятнадцать лет гарантии. Оба вакуумные и типа прям… аж всасывать и пульсировать должны. Это я на случай проигрыша. Но ты же выиграешь, правда? Ты не позволишь ублажать меня какому-то роботу, правда?.. Интересно, а насколько там нормально слушать про такие вещи явному девственнику Коле про своего учителя?.. А Коля воспринимал это как вызов. Нет, ему все еще было немного дико, что хуй их учителя бывал в их старосте чаще, чем на их уроках русского и литры какие-то типа именно учебные дела, но… Но что он, лох какой-то?.. Нет, Николай Ромадов — звезда! Как он сам пел в своих песнях, «Спасибо, Господь, что я такой охуенный, как же вам повезло жить со мной в одно время»… И он настроен был победить. Любыми способами. Особенно сейчас, когда не девственница Вика нараспев промурлыкала ему на ухо: — Лаль, а закажешь мне еще один?.. — Никаких сатисфайеров и прочих друзей, пока я жив! — рычит Давид, втапливая так, словно они сейчас на машине, как минимум, спасались от тех самых Духоликих. — Я не буду делить свою девушку… с этим! И так они долетают до луна-парка буквально за минуту. Перед глазами Давида стояла ужасная, совершенно отвратительная картина того, как Лали ублажает себя своим новым розовым другом, который пульсирует и всасывает, прости господи. При условии, как жестоко их обломали в последний раз, здравый смысл умирал в муках, а на смену ему приходил азарт. — На удачу! — рычит Давид, когда они выходят из машины и… целует Лали, прижав ее к тачке. Целует так, что бедному Коле даже становится неловко. А вокруг — такая типичная атмосфера парка развлечений. Неоновые огни, запах сахарной ваты, музыка с легким цирковым вайбом, визги пиздюков, которые зашли на какой-нибудь страшный для них аттракцион. И никто даже не догадывался, что сейчас на территории разворачивалась самая настоящая кровавая бойня. И вот Давид уже решительно тащит Колю к тиру, где главным призом была миленькая белая плюшевая лама, которую Деймур решительно был настроен принести Лали. И вот дуэлянты уже берутся за свое оружие, пока смеющаяся Вика уже обнимает подругу. — А он всегда такой глупенько-миленько-ревнивый? — хихикает Лысюк. — Впервые вижу, чтобы парень так ревновал к игрушке… — Я тоже, — в тон ей отзывается Лали, даже не сдерживая крайней хитрой улыбки. — И он такой каждый раз был, когда дело касалось Кулика, но чтобы к какой-то жужжалке… И я тебе честно скажу — меня это так заводит… А что? Ей нравилось быть девушкой настоящего параноидального собственника. Лали, как девушка с нарциссической травмой из-за того, что собственная семья не принимала ее такой, какая она есть, и подвергала вечной критике, в таком прям… нуждалась. У нее была совершенно классическая картина — родители не додали ей любви, заставляли постоянно соревноваться с другими девочками, думая, что ее закаляют, и не понимая, что на деле просто… травмируют. Лали нуждалась в постоянном восхищении, в том, чтобы и быть идеальной, и не быть одновременно, и так внутри нее зародилось… что-то. Едва ли не вторая личность — на деле просто подавляемые годами истинные эмоции. И с Давидом… она чувствовала себя истинной желанной. Нужной. Любимой. Ей большего и не надо. В голове до сих пор звучали его вчерашние слова… ну, о том, что он хотел бы, чтобы она увидела себя его глазами и поняла, насколько прекрасна. — Пойдем болеть за них, — хихикает Лапина. — А то они же ещё не знают, что секс у обоих будет в любом случае… И надо признать, что даже с искусственным пистолетом, стреляющим пластиковыми шариками в наполненные водой шарики, Давид смотрится… горячо. А как будет, когда возьмет в руки настоящую пушку… Что ж, Лали уже готовилась выжимать трусы. Но пока… — Давай, солнышко! — подбадривает она, сложив ладошки у рта в качестве рупора. — Победи все дурацкие сатисфайеры! Я в тебя верю! Дети начинают интересоваться у мам, что такое это загадочные сатисфайеры, и родители, неодобрительно глядя на эту «невоспитанную молодую мисс», уводят их подальше, а тем временем… Бам. Бам. Бам. Давид четко поражает все цели до единой, и от этого у Лалечки коленочки начинают трястись ещё сильнее — такое чувство, что от напряжения в его руках сейчас к хренам этот пластмассовый пистолетик просто треснет. Коля лажает несколько раз, мажет, но старается хотя бы быть быстрее… И все равно Давид вывозит на чистой ярости к вонючим секс-игрушкам. Его окошко в тире закрывается первым, играет торжественная музычка, летят конфетти… И парень в будке с лицом, разукрашенным едва ли не под Пеннивайза, улыбается во весь рот, преподнося Деймуру мягкую донельзя белую ламу, у которой были розовые завитушки на щечках и созвездия рядом с окольцованным Сатурном на попке. Совсем как у Май Литтл Пони!.. — Ну ты мо-о-о-ощь! — пищит Лали, набрасываясь ему на шею. — Ни единого промаха! Все, клянусь, мой клитор только в твоей власти, никаких страшных секс-игрушек… — и если это она заявила весьма громко, распугав последних мамочек рядом с их компашкой, то потом понизила голос до томного шепота, обдавая жарким дыханием ухо Давида: — Я хочу на колесо обозрения. Я знаю, что ты боишься высоты, солнышко, но оно вращается аж почти девятнадцать минут, и… Это она знала точно. Восемнадцать минут и сорок секунд — один оборот. Это чертово колесо было очень большим, высота почти сто сорок метров — почти как «Солнце Москвы» на ВДНХ. Лали запомнила, потому что этим проектом очень гордились ее родители. А пока… она, так на Деймуре и вися, оборачивается через плечо на расстроенного Колю и Вику, чтобы ей подмигнуть. Ромадов ведь ещё не знает, что не так уж и проиграл… — Мы пойдем в тоннель любви! — с особенным энтузиазмом восклицает Вика. Нет, они не договаривались с Лали заранее, но… миндальная связь все-таки сработала идеально, и Лысюк тоже решила, что на их двойном свидании им именно сейчас надо ненадолго разлучиться. — Встретимся где-то через полчаса! — Через полчаса?.. — недоуменно переспрашивает Коля, которого уже, взяв за руку, решительно волокли к нужному аттракциону. — А что там делать полчаса?.. — А тебе что, надо будет больше? — немедленно округляет глаза Вика. Для нее ведь он уже был абсолютным победителем. Все кавалеры, которые крутились вокруг Вики, всегда цеплялись за то, что она выглядит гораздо младше своих семнадцати. Хотели, что называется, трахнуть малолетку. Ее считали глупой, уверены были, что пальчиком помани, а она уже ноги раздвинет. И никто никогда не додумался бы принести ей целый букет цветов. Никто никогда не сделал бы этого так романтично — и пускай кровь на разбитых коленках уже начинала запекаться и присыхать к джинсам, Коля явно даже уже забыл об этом. Никто никогда не водил ее на свидания, не говорил, что ее любит… И тем более, никто не стал бы ради нее выходить на дуэль с Давидом Игоревичем, главным самцом всея Руси!.. Вика была абсолютно очарована. И в тоннеле любви ее личного победителя ждала самая сладкая награда. А меж тем в голове Давида прибавлялось седых волос. Страх высоты у него действительно был очень сильным — пожалуй, это было одной из причин того, почему он, москвич, с таким энтузиазмом принял бабушкино наследство и перебрался в Южный Порт. Здесь-то никаких сильно высоких зданий не было. Плюсом ко всему, он был паническим аэрофобом… и он смотрел всю франшизу «Пункта назначения». Встревоженный разум немедленно восстанавливает события одной из частей с разрушившимся колесом обозрения. Высота в дохуищу метров не оставляла даже чисто гипотетических шансов на выживание… Но Деймур, шумно сглатывая, берет в руки себя и ладонь Лали в свою и решительно идет к проклятому аттракциону. Там как раз только закончился один сеанс, люди уже собирались на новый… И Давид, нагло пользуясь служебным положением, рыкнул на парочку знакомых семиклассников, чтобы они уступили свои места в очереди. Таким образом, Давид и Лали оказались в очереди самыми первыми, и перед ними уже открывались двери в самое адское для Деймура место. — Если я умру, то я умру счастливым, — героически решает Давид. — Надо будет только твою ламу отвернуть… Разумеется, трофей этот предназначался именно Лали. И в моменте Деймур все-таки сыплется. Классное сегодня у Лали наполнение рюкзачка — пистолет и плюшевая лама из тира… — Мы потом тоже пойдем в тоннель любви, — предупреждает Лапина, когда они уже заходят в закрытую шатающуюся кабинку, наполовину сделанную из стекла. К счастью, сейчас уже стемнело, и слепящие разноцветные огоньки точно скроют их от чужих глаз… — Я вообще намерена обойти здесь все, кроме комнаты страха и зеркального коридора. Это для извращенцев. А вот колесо обозрения… это весьма интересно. Билеты, купленные на входе в луна-парк, открывали доступ абсолютно ко всем аттракционам без доплаты, но народу сегодня, в будний день, здесь было немного — многие кабинки чертового колеса пустовали вовсе. И это тоже выходит им весьма… на руку. Аттракцион был совсем новым, но кабинки все равно чуть скрипели и пошатывались как и от ветра, так и от каждого движения внутри. Давид заметно бледнеет, когда занимает сидячие места, но Лали… намерена его искусно отвлечь. И сейчас, когда она садится рядом… механизм вновь жалобно поскрипывает, заставляя Деймура напрячься, но… расслабление близко. Рюкзачок Лали отправляется на пол, а ламу они действительно отворачивают, чтобы плюшевая игрушка на палила развраты. И тогда Лапина… устроившись на сидении боком, бесстыдно пользуется своим положением, хотя кабинка и едва начала медленно-медленно подниматься над землей. Она кладет ладонь Давиду на щеку, вынуждая смотреть на нее, а не на город, и сладко его целует, пока свободной рукой уже расстегивает пуговицу и ширинку на его брюках. — Спокойно, — тихо смеется Лали, пока ее ладонь уже проникает в его белье. — Ты же сам говорил, что все у нас будет. Мы точно не умрем на каком-то колесе обозрения. И губами перемещается к шее, обводя языком контур татуировки масонского треугольника и ухмыляясь самой себе, когда чувствует, что, несмотря на панический страх перед высотой своего владельца, ее любимые член от ее ласковых прикосновений встает. — Ты помнишь, что я сказала тогда?.. — жарко шепчет Лали, обдавая своим дыханием мокрую от ее языка кожу. — Перед тем, как заявились мои родители. Про то, что делаешь это чаще, и я… намерена сравнять счет, солнышко. А ещё ты так сексуален, когда ревнуешь и держишь в руках пушку… я просто не могу удержаться. И все для того, чтобы теперь рывком переместиться с сидения на железный пол, вновь заставив кабинку покачнуться. Но Лапина не позволяет Давиду даже успеть испугаться — уже тянет его белье ниже, обнажая его возбужденный член. Улыбается, аж любуется пару мгновений, чтобы в следующее мгновение уже без особых церемоний сразу взять в рот — у них не так много времени до того, как колесо сделает полный оборот. И потому сейчас Лали не так нежна, как обычно, а гораздо более напориста. Она втягивает щеки, чтобы создать этот неповторимый эффект легкого давления, сосет член, как гребанный чупа-чупс, пропускает его в горло, чтобы тут же звучно застонать… и все ради этой самой вибрации… Давид отлетает значительно выше уровня, на который забралось это блядское колесо. Ему страшно. Ему объективно, блять, страшно, потому что конструкция колеса все еще не выглядит хоть сколько-нибудь надежной, а эти кабинки, шатающиеся от каждого шевеления — это вообще пиздец. От страха сердце долбит, его пробивает холодным потом, из-за чего русые волосы начинают немного виться, руки трясутся. Но организм устраивает ему самые настоящие эмоциональные качели, ведь на смену холоду приходит жар, ведь… Никто в целом свете не сосал так же восхитительно, как Лали. Чтобы вот чисто немного приблизиться к ее уровню. Ведь ей нужно приложить совсем немного усилий, чтобы он застонал, откидывая голову назад. Порывы ветра, пробивающиеся сквозь щели между стеклами, щекочут мокрую кожу на шее, вызывая по телу волну мурашек. Но они не сравнятся с тем ощущением, когда Лали заглатывает член полностью. Она снова стонет прямо с ним во рту, и теперь Давида едва не перекручивает всего, потому что в этот же момент он случайно, блять, посмотрел вниз… Они набирают высоту. А его девушка сейчас делала такой богоподобный минет, что Давид просто сходил с ума. Теперь, блять, ему приходится реально закрывать себе рот ладонью, но в порыве истинного удовольствия Деймур в итоге сам себе ее и прикусывает. Свободная рука зарывается ей в волосы, и Давид глухо молит: — Лаль, Лаль… блять… стоп, пощади… Конечно же, делать она этого не собиралась. Наоборот, только активнее задвигала головой, помогая себе рукой, и тогда завалить ебало Давид уже не может. Он стонет самым развратным образом, пока голова аж кружится, пока весь здравый смысл исчезает, а внизу живота все горит от удовольствия… — Блядство, Лаль… бля-я-ять… — совсем бессвязно лепечет Деймур, ведь… Это был самый, блять, легендарный отсос в его жизни. И она намеревалась довести его до конца. Стояк был буквально каменным, и то, как реагировал и он, и его хозяин, будоражило и саму Лали, заставляя усилить напор, чтобы сделать всё ещё лучше. И адреналин вперемешку с дофамином делают свое дело, доводя Давида намного быстрее, чем у них бывало обычно — их кабинка как раз приближалась к самой вершине. Отсюда открывался потрясающий вид — это колесо обозрения было настоящей гордостью Южного Порта, потому что практически не уступало «Солнцу Москвы» и таким образом считалось вторым по высоте во всей Европе. С такой высоты открывался вид на только на Истринское водохранилище, леса и ближайшие города и села — отсюда можно было увидеть столицу. До знаменитых башен Москвы-Сити отсюда около семидесяти километров, и с самого верха колеса обозрения их даже было видно. И в этот же момент Лали в очередной раз втягивает щеки, чтобы наконец довести своего замечательного победителя до воистину головокружительного оргазма. Давид со стоном изливается ей в рот, и Лали тут же поднимается выше, чтобы их лица оказались почти на одном уровне, и он мог увидеть, как она слизывает все белесые капли до последней со своих губ, чтобы проглотить. Огни небоскребов на линии горизонта мерцают прямо за спиной Лапиной. Они на самом верху. — Я тебя люблю, — мурлычет она и вновь проводит языком по шее Давида, на этот раз обводя им кадык. Это — одна из самых сумасшедших вещей, что Лали вообще делала. И она, блять… в таком восторге! Как и Давид. Он, по правде говоря, отлетел абсолютно. Голова кружилась, во рту пересохло, руки тряслись — состояние было такое, как будто бы он перед этим смачно нажрался, но… На самом деле, его восхитительная девушка, богиня, принцесса, единственная и несравненная, только что сделала ему божественный минет на высоте сто сорока метров. — Нет, — выдыхает Давид. — Нет, это я тебя люблю!.. У него даже зрачки расширились — точно объебанный, блять. И вроде и не сказать, что до появления в его жизни Лали Давид был каким-то домоседом или тихушником, но она… Она, его единственная и неповторимая сумасшедшая, уже второй раз за день творила такое!.. Он даже не отдышался, блять. Хотя возможно ли было от такого отойти вообще?.. Но времени у Давида не было, и он резко меняет их положение. Теперь вновь — она сидит, он на коленях, и… и в этот раз им не помешают ее родители. Колесо начало медленно спускаться. — Говоришь, твой клитор полностью в моем распоряжении, — сбивчивым лихорадочным шепотом начинает Деймур. Он задирает юбку ее платья, и тут… новое препятствие. — Ебанные, блять, колготки!.. Но в этот раз он рвет их филиграннее — четко для того, чтобы открыть себе доступ к отвоеванному у сатисфайера сокровищу. Трусики просто сдвигаются в сторону, и Давид не может не отметить, что они уже, блять, очень и очень мокрые… — Я тебя люблю, моя женщина, — с абсолютным восторгом выдыхает он. — Больше всего на свете. И тогда он просто… Да, времени ни на какие дразнящие ласки не было. И теперь Давид сразу обхватывает клитор губами, ведет языком с нажимом и… всасывает, блять, хлеще любого сатисфайера. Еще и с подогревом. Еще и гарантия больше пятнадцати лет. Давид рассчитывал помереть лет в восемьдесят, дав перед этим свой последний концерт. А сейчас он буквально вылизывает свою девушку так, что аж самого потряхивает от ебанного желания… И теперь наступает очередь Лали очень громко стонать. Вероятнее всего, это должно быть слышно, но ей сейчас так… поебать. Как говорится — никто ничего не докажет. Не пойманы — не воры. Даже если выйдут из кабинки все растрепанные, а он еще и в наспех застегнутых брюках. Очередным ее любимым колготкам настала в прямом смысле пизда, но Лапина уже и не возмущается… хотя и тогда возмутилась чисто для виду. Просто потом кое-кто пойдет с ней в «Кальцедонию» и скупит все, на что упадет ее взгляд. А сейчас ее взгляд падает на то, как Давид аж глаза прикрыл, как реальный большой кот, дорвавшийся до сметаны, и… возбуждение растет с новой силой, удовольствие пульсацией расходится между ног, аж мышцы бедер, которыми Лали бесстыдно подается ему навстречу, перенапрягаются… — Пиздец… это… это… бля-я… — тоненько скулит она, теперь уже зарываясь пальцами в русые волосы Деймура, уже привычно оттягивая их, такие мягкие, у корней. — Чуть быстрее! Еще… Нет, Давид всегда делал это просто потрясающе — еще с их первого совместного утра. И пусть сейчас счет снова перевалил в его сторону, Лали была совершенно не против. Как вообще можно быть против, когда ее тело аж вздрагивает от того, как Давид то обхватывает клитор губами, то вновь играется с ним языком… и блять, все же делает. То посасывает, то вылизывает, то по самой стрелке, то против… Ее реально аж трясет. И в моменте… Лали просто кладет обе ноги ему на плечи, по сути, зажимая Давида бедрами, и… — Ты же… просил… тог… да… блять, да!.. На выступлении. Лали такие вещи отлично запоминает. Лучше любых теорем и прочих школьных штук — а она, на минуточку, отличница. И вот она аж едва ли не извивается, в талии прогибается, стонет, скулит, едва ли не всхлипывая от того, насколько ей хорошо, подается навстречу, просто изнемогая… До земли остается всего ничего — они постепенно спускаются. Но нет. Нет, она должна успеть кончить до этого! Ещё одного облома за два дня Лали не переживет… И кто Давид такой, чтобы не подарить своей любимой желаемое… на самом деле, обоими. Ведь у него тоже до сих пор горел незакрытый гештальт касательно того дня, когда их жестоко прервали на самом интересном месте. И потому он усиливает напор. Язык смещается левее, заставляя Лали вскрикнуть особенно громко. Загребущие руки лезут в вырез-сердечко на ее платье, чтобы смять грудь, ущипнуть за сосок, и тогда… Случается это. Сегодня, к сожалению, приходится ограничиться без приливов, но у Давида оказываются самые великолепные наушники. Ведь то, как Лали сжала его бедрами, пока ее сотрясал оргазм, как она стонала — это было для него настоящей музыкой… И он тоже, отрываясь от ее лона, с самым ангельским видом неспешно облизывает свои губы, снова блестящие от смазки, и… В момент, когда их кабинка опускается на землю, и работники аттракциона просят их выйти, они уже вновь одеты и почти невозмутимы. Только коленочки-то, блять, тряслись у обоих… Впереди оставались ещё развлечения — все тот же тоннель любви, к примеру. И Лали все ещё хотела побросать вместе с Викой дротики, чтобы отдать друг другу все призы, как они раньше очень любили делать… И вот, спустя обговоренные полчаса, все четверо, как договаривались, встречаются снова у тира. Страшно растрепанные Лали и Давид и… такие же растрепанные и тяжело дышащие Вика и Коля. У Ромадова щеки горят таким очевидным румянцем, свойственным только что лишенному девственности подростку… и Лапина не удерживается от того, чтобы лучшей подруге не подмигнуть. Целует Давида снова и затем… — Мальчики, а вы не добудете нам сахарной ваты? — самым ангельским тоном просит она. — Мне розовенькую, Викусе — голубенькую, ну, вы и сами знаете… Непохоже, чтобы самцы были готовы сейчас оставаться наедине друг с другом, но деваться некуда — их барышни явно хотят поболтать наедине. К тому же, бояться им тут нечего — фургончик с сахарной ватой стоял в каких-то метрах десяти от очередной палатки с конкурсами. Здесь предстоит играть в подобие дартса, только попадать надо все в те же шарики, наполненные водой — и здесь нет соревнования. Игрушки получат все, кто ни разу не промахнется. — Та-а-ак, — тянет Лали, когда они с Лысюк рассматривают возможные призы. — Давай я тебе выбью вон того кролика, а ты мне — вот этого котенка? И расскажи-ка… Ну, как все прошло, а? — Ну-у-у… — вкрадчиво начинает Вика, снова расплываясь в самой лукавой улыбке. — Ой! Бесстрашная и суетная Лысюк первой кидает свой дротик, попадая четко в цель. Голубой шарик с ее стороны лопается, собственно, и заставив Вику запищать. Осознав, что попала в цель, она сама зааплодировала себе же, уверенно заявляя: — Этот котенок будет твоим, родная!.. Высунув язык, потому что, по мнению Вики, это помогало лучше целиться, она примеряется снова… И второй дротик снова попадает в цель. Она решает, что сегодня абсолютно точно ее день, да и как Вика могла не постараться для своей лучшей подруги? — В общем… В общем! Ты бы видела его лицо, когда я зажала его в углу и начала расстегивать ремень, — смеется довольная Лысюк. Парень, который был ответственным за сей аттракцион, краснеет до кончиков ушей и ненавязчиво отходит в сторонку, но девушек это ни капли не смущает. — И знаешь, я тебе скажу… Ты видела, как он на уроках в игры играет? Так вот, что я тебе скажу… Третий дротик тоже попадает в цель. — Пальцами он работает хорошо во всех смыслах, — самым ангельским голоском подытоживает Вика. — Ты не представляешь, как я… Блин, так хорошо, что мы поехали все вместе!.. Вы же ведь тоже… ну, того-этого, да? И он даже не умер со страху? Он же там чуть не седел… — Я его филигра-а-анно отвлекла, — хихикает Лали. — Своим ртом. Но потом он сделал то же самое, и, ну… я до сих пор дрожу. Это пиздец. Нет, я как бы всегда знала, что секс теоретически должен быть приятным, но я понятия не имела, что настолько. И что бывают мужчины, которые так охотно стоят на коленях и… это реально было божественно. Каждый раз божественно, но прям на колесе обозрения… это вышка, я тебе скажу. Самая реальная вышка. И пока она рассказывает, тоже метает свои дротики. У Лали всегда было очень хорошо с меткостью, в конце концов, она — будущий мент, но и сегодняшние уроки Призрака очень пригодились. Лапина бросает дротик за дротиком практически дробью, каждый раз попадая в цель. Шарики взрываются, забрызгивая мишень водой, и так… У них набирается по пять четких попаданий. Полный выигрыш. Тот парень, работник, с красным, как у рака, лицом отдает девушкам их призы, и они, пища в унисон, обнимаются так крепко-крепко и даже начинают таким клубком Из тоненьких ручек прыгать, вращаясь вокруг своей оси. — Я тоже очень рада, что вы выбрались, Викусь! — смеется Лали, когда они наконец разлепляются и торжественно презентуют друг другу мягкие игрушки. — Я, на самом деле, очень скучаю. Что скажешь, если мы… устроим как-нибудь настоящий девичник? Как раньше. До того, как я, прикрываясь тобой, начала бегать на тусы к Депо… прости, что отдалилась. Мне было очень тяжело этим летом, и… ладно, не будем о грустном. Я прям очень-очень хочу, чтобы мы нарядились в свои пижамки, смотрели всю ночь все части «Добейся Успеха» и делали друг другу всратенькие прически. Давай? Но Вика ведь никогда и не злилась. Ворчала, конечно же, потому что Артем ей никогда не нравился, но не злилась по-серьезному. Они все вертелись в плюс-минус одной тусовке, и вот вроде… Депо не страшненький, даже вполне себе симпатичный, только роста маленького. И вроде бы иногда даже умеет быть милым… Но ведь гнилой он! Гнилой, противный, наглый индюк. Дора как-то раз назвала его павлином, но Вика теперь готова павлинов защищать ценой собственной жизни, потому что главный павлин с самым роскошным цветастым хвостом — это ее Коля, а все, что связано с ним, прекрасно по определению, как и он сам. — Самое главное, что мы объединились снова, Лаль! — воркует Вика, целуя ее в обе щеки. — Конечно же, я за! Только… — А вот тут голос понижается до шепота. — Мы же снимем с тобой тик-токов под Колины песни? Я очень хочу сделать ему сюрприз! А потом мы наделаем друг другу еще каких-нибудь секси-фоточек, и… Они снова смеются, бросаясь друг другу в объятия, и разлепляются только тогда, когда возвращаются их мальчики с сахарной ватой, чтобы напасть уже на них. И сейчас все было так хорошо, так волшебно, что Вика просто даже не могла представить… Что может пойти не так? *** По сути, до похода в киношку была еще возможность немного побыть вдвоем… И где-то в глубине души Серафим этого разговора страшно ссался. Пока Глеб забирал куртки, Серафим все-таки расчехлил великий и ужасный гугл. Так и стоял, блять, привалившись к стенке, и… Гениальнейший, блять, запрос. Как и всегда, тупо первая же ссылка в интернете, потому что серьезно копаться в каких-то вопросах Серафиму всегда было лень. С другой стороны, ставить себе диагнозы по интернету — тоже дерьмовая идея, но он просто… Просто почитать, да? Итак, погнали. Пункт первый — страх покинутости. Один из ключевых признаков. Пациенты испытывают панику и отчаяние при настоящей или выдуманной угрозе потери близкого человека. В ответ на незначительные признаки отдаления, например, задержку в ответе на сообщение или перенос, а то и отмену встречи, они переживают резкие отрицательные эмоции — страх, злость или ощущение брошенности. Было, блять. Перманентно. Он словил ебанную истерику от того, что Глеба порезали, и до сих пор впадал в ужас, если вообще об этом думал. Каждый «не такой» ответ со стороны Лали, малейший накал в отношениях — все, смерть. Он ссался из-за того, что разочаровал сегодня Давида — друга, блять. Ведь… он уже проебал… вместе с Викторовым, троих, получается? Пункт второй — склонность менять точку зрения. Блять, ну тут даже без комментариев, в это тыкнули уже все, кому не лень. «Люблю-не люблю», блять. Тут еще писали про черно-белое мышление и склонность делить людей на хороших и плохих, про переходы от восхищения к обесцениванию. Собственно, это и было одной из причин их с Глебом расставания. И это… Серафима трясет, блять, от мимолетной мысли о том, что пока у него течет крыша, он может это повторить и даже толком не осознает. Пункт третий — трудности с контролем эмоций. Пациенты демонстрируют колебания настроения, которые могут быть вызваны, на первый взгляд, незначительными событиями. Например, даже небольшое замечание и легкая критика вызывают бурю гнева, слез и чувство безнадежности. О да, это вот сейчас, блять. Ну объективно же, нихуя не произошло такого, да? А ему все равно хуево. Пункт четвертый — импульсивность. Пациенты совершают действия под влиянием момента, не задумываясь о последствиях. Это тоже — Серафим классический. Вот пошли, блять, к Призраку, ебанному дилеру… а про то, насколько напугал Глеба, которому и без него хуево и ментально, и физически, и вообще, он трижды чуть не умер, блять — начал думать позже. Сюда же шел сам факт вполне справедливых претензий от Давида — сначала про то, что Лали из-за него получила по лицу, потом про поход к Призраку… и это еще никто, блять, не знал, что а них ножом успели потыкать!.. И то, что о нем сегодня подумала Лали, когда он ляпнул про наркоту, Серафим аж кожей почувствовал… Пункт пятый — повышенная чувствительность к отказам, критике, неудачам. Для таких пациентов любое выражение недовольства, игнорирование их просьбы или указание на ошибки воспринимается как глубокая личная угроза, вызывает бурю эмоций: гнев, тревогу, стыд или депрессию. Такая реакция связана со внутренним убеждением в своей неполноценности и повышенным страхом покинутости… А у него, блять, как будто бы даже уже не чувство неполноценности. У него чувство личности иногда отлетало. Типа… а ты, блять, кто вообще? Какого хуя слова всегда так разнились с тем, что он делал? Почему мозг действовал отдельно от сердца? Как будто не целый человек стать лучше пытается, а… какие-то отдельные куски. Ну и, собственно, пункт шестой — стремление к самоповреждению, то бишь селфхарм. И слава богу, блять, что на выходных Глеба не стрельнуло его прям раздеть, потому что тогда он бы все шрамы увидел, и вряд ли бы ему это понравилось. Разумеется, блять, ему бы это не понравилось!.. И пускай сейчас Серафим держался, что, как ему казалось, тоже хороший признак… Физическую боль всегда было пережить легче, чем моральную. И тут еще, блять, в дополнение было. Нестабильные отношения с постоянными сменами настроения. Блядки его сюда, кстати, тоже подпадали, и история с наркотой. Временные параноидальные мысли. Резкие вспышки гнева. Короче, блять, поздравляем, Серафим Архипович, у вас пограничное расстройство личности!.. Кажется, про что-то такое они пиздели со вторым Глебом в свое время, вот и запомнил название. И типа… первая же ссылка в гугле — стопроцентное попадание, блять, как будто про него писали. Конечно, это диагноз не точный, обратитесь к специалисту, бла-бла-бла… Но когда Серафим всерьез вбил в поисковой строке, можно ли самовольно сдаться в дурку (причем именно в таких формулировках), вернулся Глеб. Он успел заблокировать телефон и пихнуть его в карман, напяливая куртку, и только потом глупо предложить: — Если хочешь или если совсем плохо после всей этой больничной хуйни, можем никуда не идти… Я не думаю, что Максон с Аней против будут… Вот только Голубин запрос увидеть успел. Подкрался весьма тихо, со спины, и Серафим только по наползшей тени его обнаружить и смог. А Глеб, блять… подгружается. Нехило так. — Нет, давайте сгоняем, — настороженно отвечает он. — До сеанса ещё есть время, а я вроде прихожу в себя. Вообще-то он имел полное право после больницы не идти в школу вообще — так-то, будь все правильно, он бы до сих пор и в палате валялся, но это же ему приспичило на прошлой неделе домой вернуться практически сразу после перевода из реанимации. Мама Дани сегодня настаивала, чтобы Глеб хотя бы постельный режим соблюдал, а не по школе скакал, но… ему не до того было. Раз тут такое происходит, блять. — Только если ты сам хочешь идти, — опасливо продолжает он. — Можем и вдвоем побыть сегодня если что. А мозг-то этот запрос в Гугле судорожно обрабатывает. Нет, Глеб кое-что в вопросах подтекающей крыши понимает — сам был склонен и к агрессии, и к депрессиям сильным… в шестнадцать ему даже циклотимию поставил один частный врач, найденный его отцом в Москве. Голубин может понять стремление Серафима лечиться, но… — Тебе не кажется, что это слишком… радикально?.. — сдается он, в открытую давая понять, что экран телефона видел, и тут же Плаксу обнимая. — Ты в курсе, что, если там посчитают твое поведение опасным для других или тебя самого, то применят эластичные бинты? Это типа вместо смирительных рубашек практика такая. Неприятно будет. Специально говорит с легкой горькой иронией, надеясь дать своей реакцией понять, что… не злится. Все в порядке, его не нужно бояться — как и разговоров с ним. Ну или по крайней мере… Глеб очень старается, чтобы это было так. — Сим, ты… Ты не хочешь со мной поговорить? Можем пойти пройтись. — Я… — А у Серафима даже дыхание перехватывает. Это, вообще-то, неприятный, мерзкий, сложный разговор, но… Так ведь и происходит именно во взрослых отношениях, да? Люди решают свои проблемы и разговаривают словами через рот. — Да. Давай пройдемся, да. Так и выходят со школы. Во дворе — оживленно, потому что уроки разом закончились почти у всех. И первым делом, разумеется, Серафим лезет в карман за остатками сигарет, а потом, как только поджигает одну… Да, ему все еще абсолютно поебать, когда он тянется к руке Глеба, чтобы переплести их пальцы. Никогда бы не подумал, что когда-нибудь они будут выходить со школы типа прям… под ручку. Страшно тактильного Серафима донельзя бесили все эти ограничения в тактильности раньше. Хотелось-то, блять, обниматься, целоваться, за руки держаться, но нет же, блять, он не пидор никакой… А Серафим даже спустя время все еще не догнал, чем, чисто технически, отличается любовь разнополая и однополая. Ну, кроме того, что у вас одинаковые гениталии, значит более совершенное понимание их устройства, блять. А сейчас вот… за руки держатся. И это — еще одно доказательство того, что бороться нужно. Даже если с самим собой. Даже если вот со всеми этими бесами внутри. Даже если с огнедышащим драконом, который… и не засыпал, наверное. Просто теперь его пламя… опять разгоралось. — Я бы не лег в дурку всерьез, на самом деле, — в итоге признается Серафим после недолгого молчания. — То есть, я не исключаю, что, видимо, в обострении надо бы… Но я бы точно взвыл от одиночества в первые же пару часов. Или… ладно, кого я обманываю, полчаса. Это вот не с целью… «пожалейте меня, я такой пиздострадалец, мне так плохо»… А просто как факт. Звенящая от болезненности признания честность. — Я просто понимаю, что со мной надо что-то делать, — продолжает Плакса. — Со мной, с моими реакциями… Потому что вот это точно опасно. И если на себя ему, правда, было поебать, потому что хуже уже все равно быть не может, то… — А я не хочу быть опасным для тебя. Не хочу опять проебать наши отношения, потому что… Я безгранично тобой дорожу. Нашей любовью, и… — И пиздец как больно от того, что для того, чтобы это осознать, надо было довести ситуацию до настоящей катастрофы. Но… главное, что осознали ведь, да? — И я… да. Кажется, мне очень нужна помощь. И нет, это не значит, что я хочу сидеть, свесив лапки, спасайте меня, спасайте… Нихуя. Я буду стараться. Я просто понимаю, что… вот как всегда один, сильный и независимый, я это не вывезу. И мне… реально нужна помощь. Медицинская. И особенно… твоя, родной. Но если… И осекается в итоге. Разумеется, вот эти все «если» — это просто тревога, пробужденная своим разъебанным состоянием. Но если для Глеба, который пострадал не меньше, это все-таки будет… слишком… Серафим не хотел быть проблемой. И как будто бы сейчас реально по-взрослому давал шанс… Шанс, которым Глеб, разумеется, и не думал пользоваться. — Что если? — переспрашивает он, тормозя, чтобы взять его лицо в свои ладони. У Серафима все еще в зубах зажата сигарета, и это немного мешает, но… — Сделаем вид, что я этого «если» не слышал, лады? Напоминать, что он без Серафима едва не умер добровольно, он, конечно, не будет, но… это действительно так. Глеб был очень склонен к депрессиям и вообще очень мрачному восприятию мира — возможно, и сам по себе такой был, и давление отца свою роль сыграло. Серафим, несмотря на всю боль, стал единственным светом в его жизни ещё тогда, летом. После того, как Плакса его бросил, все стало… совсем плохо. Оказывается, они, блять, затаривались у Призрака в одно и то же время. Странно, что не столкнулись ни разу, ага. И когда на него напал Духоликий, очевидно, желая сделать из него местную Дрю Бэрримор, хоть и получил Дженну Ортегу, Глеб был к этому готов. Готов к… смерти. Даже сам себя добить пытался в пятницу. Неужели после этого он мог бы бросить своего любимого парня из-за его ментальных проблем? — Меня в том году батя возил к психиатру, помнишь? Я об этом только тебе рассказывал. Это врач из Москвы, из частной клиники. Если ты действительно этого хочешь, я могу тебя записать. Доктор реально дельный. Не станет сажать тебя на какую-то хуйню. А ещё у него усы смешные. И про наркоту с ним открыто можно. Вообще про все. Никаких стационаров, эта клиника только в формате приемов работает. Он заодно может психотерапевта посоветовать. Даже настаивать на этом будет. Глеб ведь… понимал. У них обоих были проблемы с отцами. Серафим рос в семье ебанутого священника с кучей приемных детей. Отец его пиздил — в последний раз до сотрясения. Было бы даже странно иметь здоровую психику. Глеб бы никогда его за такое не осудил. — Я тебя люблю, — напоминает он. — И от тебя никто не требует быть сильным и независимым. Разве… мы плохо справляемся вместе, а? Мне даже оскорбительно знать, что ты… отчасти себя одиноким чувствуешь? У тебя есть я. И всегда буду. Твоя партнерша по преступлениям у тебя есть, мужик ее. Даже если агрятся иногда, это не значит, что не любят. Сейчас все на стрессе. И все. Сим, ты не один. Со мной точно никогда не будешь, понял? Сигарета в зубах Плаксы почти истлела — от нее отвалился целый столбец пепла, и его тут же унес влажный октябрьский ветер. Глеб усмехается, забирая у него бычок, и достает свою пачку, предлагая новую сигарету. — Все вместе, помнишь? И вот тогда Серафим опять подвисает. Глазами хлопает то на дорогущую черно-золотую сигу, то на Глеба. Глеба, который вот сейчас совершенно на похуях рывком дернул его обратно, в принципе не оставляя шансов обратно потонуть. И пока за плечами плескалось море депрессии, откровенной шизы, самобичевания и боли, впереди был… целый океан бесконечной любви, самого настоящего понимания и принятия. — А мы вместе сгоняем, да ведь? — внезапно даже тихо смеется Серафим, вытягивая это ебанное чудо табачной промышленности, поджигая его… и первым давая сделать затяжку Глебу. Разумеется, со своих рук. — Вот это я понимаю свидание, вот сразу видно, что мы из дома выползли, а не какие-нибудь там унылые нормисы… И опять ластится, потянувшись, чтобы начать с чувством, с толком, с расстановкой зацеловывать. С перерывами на затяжки, да — проебывать еще одну сигарету Серафим считал кощунственным. И типа… это же реально так и работает. Не только один партнер тащит другого на себе, но оба дают друг другу опору. Может, с Плаксы пока еще опора такая, хрупкая чутка, но… Он постарается. Ох, блять, как сильно он постарается! Не ради себя даже. Ради них. — И все-таки… Вместе — такое слово пиздатое… — продолжает Серафим почти что завороженно. Бля, ну реально красиво же… — Я просто… знаешь, такое чувство ебнутое, когда головой-то все понимаешь, а оно все равно, блять, лезет, но… Но теперь у него есть самая кровожадная контра. И Серафим сам очень хотел стать контрой такой же. В итоге с Максоном и Аней они пересекаются уже у киношки. Оно не было соединено с торговым центром, а оставалось отдельным зданием. По меркам Южного Порта, даже достаточно большим, потому что двухэтажное. На фасаде висели киноафиши, в том числе и их всратенький «Битлджус», уже издалека пиздато пахло попкорном, и это… это однозначно был плюс вайб. Местный кинотеатр сочетал в себе такую вот именно атмосферную древность и холеность, которую в нем навели уже родители Лали. — Бля, пиздец давно в кино не был, — жалуется Плакса, пока они идут в поиске своих мест. И черт, он готов был поклясться, что розовую подсветку на ступеньках сделали именно благодаря Лали. — И я ебать, как рад, что мы… И осекается вдруг. Потому что посмотрел в сторону экрана. И вдруг, как в живую, перед глазами одна шедевросцена, как несчастная женщина, вдоволь исколотая ножом, выползает на сцену, моля о помощи, но никто не реагирует. Хаотичности ситуации добавляло то, что все были в масках Духоликих, потому что это была премьера «Удара ножом», и все решили, что это просто часть мероприятия. Сцена, открывающая второй «Крик». У нее еще в это время мужик в туалете помер. И как же Серафим уссывался с того, как это спародировали в «Очень страшном кино»… — Ты че завис? — внезапно интересуется Макс, который, конечно же, уже все за всех нашел. — Как будто призрака увидел. — А? — рассеянно переспрашивает Серафим. Но в руки берет себя быстро, выдавая: — Да вот думаю, Ань, а какого хуя наши Геннадьевичи взяли не места для поцелуев… — Есть мнение, что эти двое всерьез решили смотреть кино, а не сосаться с нами друг при друге, — в шутку ворчит она в ответ, усаживаясь рядом с Максом и деловито расставляя попкорн по специальным выемкам у подлокотников. — Мне уже не нравится. — А мы вообще-то первую часть в детстве сто раз смотрели, — смеется Глеб, утягивая за собой Серафима на сидения, ведь… он-то знал, о чем на самом деле подумал его парень, и потому теперь успокаивающе невесомо гладит его ладонь, когда все расселись. — Там была молодая Вайнона. А в этой будет Ортега. Вы их вообще видели, родные? Специально пытается переключить внимание. Пусть лучше ревнует к голливудским дивам, чем вспоминает об ублюдках Депо и Викторове. Если это они — Духоликие, то им осталось только обосраться на чем-то, и можно будет идти в полицию. А здесь и сейчас они своей четверкой в полной безопасности — эффекта «Крика 2» ожидать не стоит, потому что зал полупустой, никого в масках здесь и нет. — О нет, — закатывает глаза Аня. — То есть я выбрала фильм и тем самым обрекла нас смотреть на дрочибельных девочек? Мне вдвойне не нравится. Сим, предлагаю на них обидеться и уйти. Макс, которого приплели сюда просто потому, что его угораздило в детстве посмотреть с Глебом первого «Битлджуса», подавился попкорном. Так-то Черанев еще с самой начальной школы производил фурор школе. Бабушка только вздыхала, что «лопоухонький уродился», но решила, что если, когда вырастет, отрастит волосы «по-модному», то будет вообще писаный красавец. Ну, Макс и отрастил. У него никогда не было отбоя от девушек, но он был исключительно верен только одной. Пронес еще детскую любовь к Ане до самого вот выпускного класса. Они уже всерьез планировали свадьбу, решили, что она обязательно будет зимой — любимое на двоих время года, связавшее их, ведь именно в декабре шестого класса Макс, подарив ей снежный шар со снегом, заговорил о своей любви. И вот обвинять его в дрочибельных девочках?.. Пошто… — А ладошки не смозолили сто раз на Вайнону Райдер смотреть? — совершенно ожидаемо аж взвивается Серафим. — Фу, я надеюсь, вы это хоть не друг при друге делали? — Да ебанный рот, блять… — страдальчески выдыхает Максон… и именно в этот момент в него прилетела горстка попкорна. В полумраке Черанев не успел углядеть, кто именно это сделал, потому что лица у Ани и Серафима были максимально невозмутимые. Наконец начинается сам фильм, но на экран, собственно, ни Круппова, ни Плакса не смотрят. Получилось так, что они сидели рядом друг с другом, а Макс и Глеб — по краям. И, пользуясь этим, Серафим присел Ане на уши: — А про Дженну… Ты слышала про «Девушка Миллера»? В феврале вышел. Там Ортега двадцатиоднолетнюю студентку, которую поебывает ее пятидесятидвухлетний препод Мартин Фримэн. — Иронично, что смотрели они это с Лали по весне. Кто ж знал, как в итоге все сложится… — И там была сцена ебли! Спорим, дрочили? — Да бля! — возмущается Макс… за что именно на него начинают все вокруг шикать. Проходит еще около пяти минут. Макс расслабляется, когда решает, что главный бесоебщик Серафим взялся смотреть фильм. Сидел себе, хомячил попкорн… Усыплял бдительность. Ведь после затянувшейся тишины вдруг звучит: — А вот если в один момент одновременнно будут тонуть Вайнона с Дженной и мы с Аней… Кого вы, блять, выберете? — Так, ну Вайнона сразу минус, — с самым философским видом тянет Глеб. — Меня на милфочек не тянет. Уж не знаю, как Макса, если они одного возраста… А что? Стебную тему он подхватил легко и быстро и сдаваться никак не собирался. А лучший друг сам говорил, что таким он ему нравится больше, чем в прошедшую пятницу. — Нет, ну я бы не смог выбрать, — и сокрушенно вздыхает, продолжая: — Пришлось бы мне тонуть вместе с любимыми. А ты что скажешь, братан? — Да, — выгибает бровь Аня. — Что скажешь, Макс? Ты бы тоже не выбрал между мной и Ортегой? И этому человеку я отдала свою девственность… Справедливости ради, они оба, разумеется, были друг у друга первыми. Случилось это еще летом между девятым и десятым классами, ну и… в верности его она не сомневалась буквально никогда — он и поводов не давал. Но как же ей порой нравилось выводить его из этого вечного состояния тотальной невозмутимости… а если к делу подключались еще и Серафим с Глебом, то… — Да, Максон, осторожнее, она ж тебя ещё и сама утопит прямо в этой коле, если сейчас ответишь неправильно, — смеется Глеб, филигранно игнорируя шипение на них с предыдущего ряда. — Я бы вот все же Симу своего, пожалуй, спас. Вдруг Ортега не так хорошо со… не так хороша в кровати? А потом бы мы вместе посмотрели, как латинская коротышка всплывает кверху брюшком. — Да бля, да если бы стоял такой выбор, я бы сам утопил Ортегу и Вайнону, чтобы выбора не было вообще! — в сердцах восклицает Макс. Все те же несчастные соседи по залу просят, наконец-то, перестать бубнеть, но ледяного принца раздраконили не на шутку. — Я только тебя люблю, Ань! И с этими словами… он смачно так ее засасывает. Серафим аж присвистывает — вот уж дед дает… Моментами он всерьез думал, что Аня ебется с Максом исключительно так, чтобы он лежал, потому что иначе Черанев, которому в его восемнадцать ментально было сорок, свалится с инфарктом, но… когда они разлепляются… — Прощен? — уточняет Макс с мягкой улыбкой. Улыбался он, кстати, в девяносто девяти процентах случаев именно из-за Ани. — Не, хуйня, переделывай, — отмахивается Серафим. — Ну во-первых, Ань, он сказал, что пока ты будешь тонуть, он побежит топить Ортегу и Вайнону! А во-вторых, правильный ответ — это сказать, что никакого выбора нет!.. — И спасать Ортегу и Вайнону? — внезапно даже прямо отшучивается Макс. Серафим аж за сердце хватается, но все для того, чтобы… Еще одна горстка попкорна прилетела в Глеба. — А ты тоже не прощен, — важно изрекает Плакса. — Ведь в смысле, блять, Ортега вдруг не так хорошо сосет?! — Ну, а откуда мне знать? — продолжает ржать Глеб. — Я с ней не пробовал. Кажется, ему сейчас все ведро попкорна высыплют на голову, да? Он отлично считывает это намерение в глазах Серафима, и стоит тому уже схватиться за картонное ведерко, как Голубин все же капитулирует, примирительно вскидывая ладони: — Полегче, полегче! Потом сам заебешься карамель из моей головы выковыривать! — Завалите вы уже! — аж кричит кто-то с первого ряда, но Глебу поебать. Он пользуется этой заминкой, чтобы поймать лицо Плаксы в свои ладони и последовать примеру своего истинного лучшего друга — засасывает своего парня так, чтобы аж языки в узлы сплелись. Причмокивают они весьма громко, и начинают оборачиваться злобные родители разной малышни, которую взяли с собой на просмотр нового Бертоновского фильма, и Глеб только спустя несколько воистину долгих мгновений отстраняется, довольно улыбаясь: — Все. Никакой Ортеги. Ортега — это вообще кто? И я не представляю, чтобы мне мог кто-то отсосать лучше, чем ты. — Да выведите вы их из зала уже! — раздается возглас с другой стороны. — Знаете, есть мнение, что нам надо валить, — хихикает Аня, все равно простившая свою взбесновавшегося деда и потому теперь к нему едва ли не с урчанием прижимающаяся. — Иначе мы точно закосплеим ту сцену из «Очень Страшного Кино», где Бренду не маньяк, а прям народ из зала линчевал… — Я все еще считаю, что пизже сцена смерти ее мужика, — в тон ей мурлычет Серафим, успевший растечься по Глебу самой довольной лужицей на свете. Конечно, блять, отбил же своего мужика у самой Дженны Ортеги!.. — Ну, где ее мужику в туалете хуем ухо пробили. И пока они поднимаются со своих мест, резонно решив, что фильм — хуйня, и поднимая тем еще больше недовольств в свой адрес… Серафим готов поклясться, что Максон точно прыснул от смеха, за чем и был пойман с поличным: — Ага-а-а! Ты что, смотрел? — Это был мой ритуал посвящения в парни Ани, — самым серьезным тоном откликается Макс. — Ну, в шестом классе. Сега показывал, и я должен был не заржать. Я не заржал. И тогда их будущий великий и ужасный физик Сергей Олегович решил, что Макс подходит на роль кавалера его младшей сестры. С того момента Черанев ни разу не проебался в его глазах, и мысленно Круппов уже настраивался на то, чтобы давать свое великое одобрение на свадьбу… — Ты не заржал?.. — А Серафим снова хватается за сердце, в порыве драмы едва не валясь в объятия Глеба, пока они вслепую ползли по ступенькам. — Бля, мужик, ну ты, конечно, кремень… И так они, наконец, выползают из темного зала. Свет долбит по глазам, заставляя щуриться, но первое же, что делает Серафим — это виснет на шее Глеба, чтобы тоже его поцеловать. Местные работницы суетятся, призывая к порядку, но Плакса только отмахивается от них, ворча: — Да поебать вообще!.. У меня тут самый лучший парень на свете, которого я очень-очень люблю! Настроение у него слишком очевидно аж пробивало потолок, и у главной причины этого сейчас Серафим, смеясь, вытащил из волос одну из залетевших попкорнин. И прямо светился весь, глаза горели, улыбка до ушей… Как будто бы и не решили, что поедут вместе к московскому психиатру. Хотя как будто бы это как раз вайба и прибавляло? — Пошлите в «Калифорнию», Геннадьевичи! — нараспев протягивает Плакса. — А пока мы пиздуем… бля, Чераневы, расскажите мне, как дела! Я не буду пиздеть, я реально соскучился… — Пойдемте, — поправляет Глеб, тут же смеясь, когда Серафим готовится ворчать: — Что? Мне можно. Я же самый лучший парень на свете. Чераневы тоже смеются. В унисон. В принципе, как и всегда. И пока они выходят на прохладный октябрьский воздух, Аня вновь почти висит на руке Макса, не переставая внутренне восторгаться тому, что ее парень, не считая уже покойного Федоса, вымахал выше всех в классе, и ей так удобно на него практически залезать. — Да у нас-то все нормально, — отвечает Круппова Серафиму, старательно избегая темы убийств, ударившись по всем. — Уже четенько универы выбрали. Ну, ты помнишь, Максон на геоинженера хотел, а я на звукача. Но, разумеется, это все — формальность чистой воды, потому что по итогу точно в музыку все уйдем. Сега тут собрался не ограничиваться клубом, а прям чисто собственный лейбл мутить. — Лейбл, — смакует слово Глеб. — Я тоже всегда хотел. — Так попроси Сегу помочь, — охотно продолжает Аня. — У него уже все готово. Разумеется, первые артисты — это Юлечка и Васек, но так он набирает команду. Потом под его началом дочерний лейбл организовать вообще как нехуй будет. — А это тема, — соглашается Голубин. — Анька, понятно, к брату метнется, а про Симу даже не сомневаюсь, что ко мне. Я долго думал. «Мертвой Династией» хочу быть. Ну, только по-английски, чтобы пафоснее. Максон, го тоже ко мне? — Ох, а я уже думал, что не дождусь приглашения, — смеется Макс, качая головой. Нет, на самом деле, место в будущем лейбле Сеги для него было приготовлено тоже, но… Так ведь было всегда — где Глеб, там и Макс. В любом движе вместе. — Из вредности я рассмотрю ваше предложение, Глеб Геннадьевич, подольше… И только потом понимает, что стало как-то очень тихо — потому что заткнулся Серафим. Лицо Плаксы выражало крайнюю степень озадаченности, и… — Мертвый — это «дед», я помню, — задумчиво изрекает Серафим. В его исполнении несчастное dead именно в деда и превратилось. — А династия? Династи? Че бля? Вот тут сгибается от смеха даже всегда серьезный Макс. Да, об английском Серафима ходили легенды — чего только стоило его столкновение со словом «handsome», про которое точно стоило слагать баллады. И потому наречь будущий лейбл именно по-английски было, очевидно, ходом гениальным. — Дай-нас-ти, — прямо по слогам проговаривает ржущий Черанев. Серафим еще пару раз пытается повторить, но язык заплетается страшно, заставляя заголосить: — Да ебанный ты рот, Глеб!.. А потом подвисает еще сильнее. Аж как будто бы, блять, покраснел, ведь… А теперь-то че, реально ебанный рот?.. От воспоминаний о стоявших на коленях Голубине мысли разбежались окончательно, и, оставив ебучую династию, тварь, помирать дальше, Серафим интересуется: — Это что это, я могу сказать, что попал в лейбл через постель?.. — Ну типа того, — смеется Глеб. — Будешь про это шутить, когда знаменитыми станем. Открыто-то говорить нельзя. Но как будто хоть кому-то не поебать. К счастью, Южный Порт жил словно бы в своем мире, и здесь все было… свободнее что ли?.. Учитель мог спать с ученицей и получить за это лишь дисциплинарку за неимением других кадров на это место, парни могли открыто встречаться, не опасаясь гонений сверстниками, а ещё учителя могли владеть ночным клубом и выступать на сцене с матерными текстами. Свободы больше, чем в Штатах, по образу и подобию субурбий которых Лапины и отстраивали городок практически с нуля. Даже СНТ «Райский сад», где жили Глеб, Давид, Лали, Артём и Вика именовали, бывало, не меньше, чем местным Беверли Хиллз. А в Москве в будущем их всех ждет совсем другая жизнь. Но, может… это и не так плохо? Если они переживут чертову резню, то просто будут покорять новые вершины. И на этой ноте вся компания приходит в «Калифорнию». За прилавком их бессменно встречает Арменчик, батя их одноклассницы Алины, с радостью принимая заказ, который вызывается целиком оплатить Глеб — для него-то это… ну, меньше процента от карманных денег на всю неделю. Рассевшись по парочкам на красных кожаных диванчиках напротив друг друга, четверка ждала свой заказ, состоящий из лучших бургеров, картошки фри и, конечно же, знаменитых молочных коктейлей «Калифорнии». Аня утопала в практически медвежьих объятиях Макса, а Глеб позволил себе все так же открыто закинуть руку на плечи Серафима и прижать его к себе. — А вы… — продолжает тему совместного будущего Круппова. — Дайте угадаю: теперь оба идете на журналистику? — Безусловно, — откликается Голубин. — МГУ, наш МГУ. Бабок за двоих придется отвалить нехило, но оно того стоит. И никаких общаг — я рассчитываю снять какую-нибудь пиздатую квартиру для начала. Потом мб что-то насовсем присмотрим. А вы? В Москву же точно намереваетесь? — Ага, — кивает и Аня. — Я все жду, когда кое-кто сделает мне официальное предложение. Ни на что не намекаю, но этой зимой будет ровно пять лет, как мы вместе… Я вот до сих пор помню, как по совету Васька училась целоваться на ебучих персиках в свои двенадцать, чтобы не ударить в грязь лицом, но в итоге научилась так, что этот кое-кто аж прихуел. — Я это помню, — смеется Глеб. — А нас вот свела бутылочка… и мне уже предложение так-то, можете считать, сделали. Ну вы помните эту субботу… Потому, как лучший друг, я имею полное право спросить: какого хуя, друг? — Да, какого хуя, Макс? — совершенно предсказуемо поддакивает ему Серафим. — Полностью согласен, я считаю, что это абсолютно возмутительно. В этот момент им как раз приносят еду. И как только милая официантка, пожелавшая им хорошего дня, отходит, Макс интересуется ворчливо: — Вы, блять, охуели все? Вообще-то, концепция гениального предложения у него была готова давно. Да, в этом декабре будет уже пять лет, как они вместе, но то, как он сделает Аню своей женой, было в голове Макса как раз с шестого класса. Он хотел полностью повторить… тот самый снежный шар, который дарил Ане, ведь в нем как раз была парочка — парень стоял на одном колене перед девушкой с маленьким сердцем в руках. Все было продумано уже тогда!.. Он нашел похожую локацию в Южном Порту, похожую одежду, красивая и романтичная дата тоже имелась… Ему всего лишь нужно было немного снега! — Такого хуя, что еще одно слово, и я вас обоих на свадьбу не приглашу, — ворчит Черанев, расставляя перед Аней ее коктейль, бургер и картошку и потом целуя в уголок губ, извиняясь. — Чтоб вы знали, у меня все готово еще с шестого класса, мне просто не хватает… кое-чего. — Ага-а-а, — заговорщически шепчет Серафим на ухо Глебу, скармливая ему со своих рук картошку, — читай как «дед просто ждет снег». Ведь всем известно, что полноценно функционировать в любое время года, кроме зимы, Макс не способен. — И у Ани будет самое красивое предложение на свете, — продолжает Макс. И ведь видно же, что разволновался, что она может что-то не то подумать из-за того, что он все еще не сказал заветные слова — зацеловывал всю, обнял крепче… — А вы двое все еще охуели. — Самое красивое, говоришь? — лукаво интересуется Серафим вдруг. — А спорим, что самое красивое предложение будет у Глеба, м? Не, пока без кольца — не считается ведь, так что все еще впереди. Тем более, бессонными ночами Плакса успел решить, что вполне может заработать даже в ебанном онлайне, строча тексты или музыку на заказ. Че? Прибыльная хуйня, между прочим. И как раз успеет до тридцатого января, и тогда… — Ты реально собрался на это спорить? — недоверчиво переспрашивает Макс, на что Серафим со всем энтузиазмом закивал. И казалось, что их ворчливый дед сейчас откажется, но… — Я в деле. Забились. — Вот и славненько, — невозмутимо откликается Серафим, с самым ангельским видом Ане подмигивая. Не, ну а что? Иногда ведь деда надо просто немного раззадорить… — Нашли, в чем соревноваться, — шутливо закатывает глаза Аня. — Это нехорошо, ребят. И все равно все смеются. Так и сидят, болтают, пьют свои милкшейки, и… этот вечер действительно ощущается, как нормальный. Такой, какой и должен быть у простых подростков, за которыми не гоняется чертов ублюдок в костюме из известного слэшера. «Калифорния» работает круглосуточно, и они могли бы так беззаботно проводить время хоть до самого утра, но усталость все же брала, да и к тому же — завтра им снова в школу. Потому разойтись все же приходится. Макс с Аней уходят вместе к Крупповым домой, и Глеб тоже решает, что ещё не готов отпускать Серафима домой к Давиду — судя по тому, что писала Лали в их общем чате, Деймур домой ещё не вернулся, и Голубину резонно не хотелось и того, чтобы его парень оставался один в соседнем от Депо доме. Потому… — Хочешь у меня ещё посидеть и побесить моего батю? — усмехается он, стоит им попрощаться с Аней и Максом. — Дождемся, пока он уже рвать и метать не начнет, и нормально. Скорее всего, Геннадий Геннадьевич еще не отошел от прошлого появления его главной головной боли в их доме. По словам Глеба, лицо его бати, когда он увидел на нем ебанные засосы и осознал, кто их оставил, было просто непередаваемым, и Серафим бы с удовольствием полюбовался на это еще раз. А то и, блять, подействовал бы старшему Голубину на нервы очередным вокальным перфомансом, но… Заканчивать сегодняшний день, просто тихо-мирно разойдясь по домам потом, не хотелось. А еще, блять, хотя и происходило это… при пиздец каких дерьмовых обстоятельствах, вот то совместное утро впервые за долгое время в душу запало, блять. А еще, возможно, почти недельное совместное проживание с Андрюшей Серафима все-таки избаловало. И пускай у него все еще были ебанные бессонницы, от которых Плакса мог не спать сутками, а потом его так же на сутки смазывало… пизже ведь бесоебить, когда под боком спит самый любимый человек на свете. — А может… — вкрадчиво начинает Серафим. А голосок-то на мгновение дрогнул, потому что… Блять, ну вот ебались, да, все друг друга обсосали, сейчас вот он на полном серьезе спорил, что сделает Глебу предложение пизже, чем Максон Ане — а совместные утра все равно были слишком редкими! Волнительно, блять! — Лучше… ко мне? Ну типа я имею в виду к Давиду, конечно же… Потому что Серафим — ебанная бедная нищенка и содержанка буквально всех, да. Но это уже дело десятое, тем более, что собственная идея с заработком на музыке ему зашла весьма. — Можем зайти, шмотки тебе какие-нибудь забрать, — продолжает Серафим, за шею Глеба обнимая. — Но как будто бы батя тебя и сам на ночевку сплавит, как нехуй делать, если будет знать, что я хотя бы не буду у вас дома торчать?.. И… Вдох-выдох. Вдох-выдох. — Бля, да короче, я хочу с тобой просто поспать и типа утром вместе проснуться! — в итоге на едином духу выпаливает Серафим. А то хули, блять, чмониться-то? — И я даже, блять, могу… завтрак сделать! А Глеб смеется, качая головой: — Так разнервничался, предлагая совместную ночевку, будто наши гениталии не побывали во ртах друг друга… вчера. Давай, родной, я за. На одну ночь меня должны отпустить без проблем. И, разумеется, Голубин тоже в жизни в автобусах не бывал, а идти пешком до их богатого СНТ было максимально влом… и потому в ход снова идет ход с такси. Так они доезжают до дома Голубиных, где сразу поднимаются в спальню Глеба, чтобы он мог собрать в свой чёрный рюкзак необходимы вещи — зубную щетку, домашние вещи и одежду на завтра для школы. И в моменте, когда они уже спустились на первый этаж… — Глеб! — раздается голос Геннадия, спускающегося по лестнице следом. — Ты далеко собрался на ночь глядя? — Я собирался отпроситься у мамы, — небрежно сообщает сын в ответ, уже вновь зашнуровывая кроссовки. — Но хорошо, что ты здесь, пап. Тогда я могу предупредить тебя, что не буду сегодня ночевать дома. Не ссы, завтра в школку пойду. — И где же ты будешь? — требует отец. — Пока по городу разгуливает ублюдок, уже дважды на тебя напавший? Н-да. Про пятницу Геннадий, к счастью, в курсе так и не был. И все же видно, что он пытается давить на тему страха, чтобы удержать контроль. На Серафима намеренно даже и не смотрит, словно тот — пустое место. Но и тут Глеб не поддается, все так же невозмутимо берясь за куртку: — А здесь я в безопасности? Напомнить тебе про то, что первое нападение случилось именно тут, а? Все, бать, не ссы, повторюсь. Пошли, Сим. Отцу остается только скрежетать зубами, а Глебу и Серафиму — путь всего через улицу до дома их учителя. И уже на улице торжествующий Голубин берет своего парня за руку, переплетая пальцы и буквально светясь: — Боже, как же приятно давать ему отпор. И ведь… моей подпиткой для этого стал кто? Правильно. Мой самый замечательный, любимый и единственный. — Э-э-эй! — смеется Серафим, в шутку пихая его в бок. — От самого замечательного, любимого, единственного, родного, драгоценного, безупречного и просто самого-самого слышу! А самого такой гордостью переебывает. Он сам своего отца ненавидел всеми фибрами души, и ненависть эта росла из страха. Серафим никогда бы не признался в этом слух, но отца он всегда ссался больше всего на свете, потому что никогда не мог дать ему отпор. Ровно до момента, пока не сбежал из дома. Пока не разбил башку об ступени, пока летел по лестнице, и не добился того, чтобы хотя бы у Светки была нормальная жизнь. Они постоянно переписывались, Светка рассказывала про то, как скучает, но… так было правильно. Он, блять, вырвался из отцовских цепей. У Глеба ситуация была другая. Они с отцом были скорее… похожи. Нет, такую невыносимую мразь, как Геннадий Голубин, еще хуй попробуй повтори. И ведь именно что мразь, потому что скрытная. Про то, что Архип Христосович пиздил Серафима, знал весь Южный Порт. Про то, как Геннадий Геннадьевич морально уничтожает Глеба — только единицы. И даже вот сейчас, как манипулировать-то взялся, как давил на страх! У Серафима кулаки сжались в ту же секунду. И иногда ведь из Глеба вот что-то такое лезло, Серафим раньше видел. У него даже лицо в этот момент менялось, особенно когда ему пытались даже мягко намекнуть на какой-то проеб. Он злился, уверенный в том, что прав, Серафим злился, потому что его не слышали, они зацеплялись языками. Потом мирились, но через пару дней менялись ролями, и все опять было по кругу… Кругу, который привел к расставанию. А сейчас перед ним был совершенно другой Глеб. Такой прямо… взрослый. Глеб, который не боялся признавать ошибки и не боялся пойти против всех ради их любви. И Серафим сейчас — как тот всратый котик из его стикеров, с глазами-сердечками. Они тормозят — все для того, чтобы Серафим мог взять лицо Глеба в свои ладони. И реально сейчас смотрели друг на друга такими совершенно сияющими глазами, и… — Ты такой удивительный, — аж с придыханием шепчет Серафим. — Ты просто… ты не представляешь, ты такой… такой!.. А ему ебать как понравилось быть подпиткой. Вот реально почувствовать, что ты опора. И ради того, чтобы постоянно видеть Глеба таким сияющим, Плакса… да он всех психиатров мира обойдет, он будет самым образцовым пациентом мира! — Я тебя люблю, — едва ли не выпаливает Серафим, снова его целуя. — И я, блять… я так горжусь нами!.. А еще… а еще… А еще, кажется, когда они дойдут до дома, он опять встанет на колени. Помолиться, блять, правильному Богу, а не тому, в которого верил батя. Он просто не видел Глеба. *** Давид подвез Лали домой уже совсем к позднему вечеру, когда ее родители уже начали бить тревогу и обрывать ее телефон. На этот раз она им не спиздела, когда сказала, что проводила время с Викой… но и не стала скрывать, что с ними был Давид. Скрип зубов отца было слышно даже через трубку. Но ему придется смириться. Потому что Лали никому и никогда не позволит разлучить их. Поэтому она позволила себе и долгие, сладкие, тягучие поцелуи на самом пороге и лишь потом вошла в дом. Судя по всему, родители сейчас были на втором этаже в кабинете отца, договариваясь о чем-то с новой охраной — в прихожей Лали обнаружила две пары армейских ботинок такого размера, словно у них в особняке поселились какие-то тролли или бигфуты, и две плотные кожаные куртки с вайбом братков девяностых, но с вышитой символикой охранной фирмы «Цербер». Потрясающе. С учителем ей встречаться нельзя, а жить под одной крышей с двумя бугаями — нормально. — Мам, пап, я дома! — кричит Лали из прохожей, пока снимает ботильоны, надеясь, что родители вообще ее услышали. Но, конечно же, в ответ — тишина. Даже как-то… слишком тихо. Обычно Лали всегда встречала Леди, но… она не могла исключить вероятность того, что спаниелька сейчас храпит у камина в кабинете отца. И потому Лапина плетется на кухню, надеясь захватить из холодильника питьевой йогурт и подняться с ним в свою комнату. Она тихой поступью проходит через гостиную, потом — через столовую, через тот самый коридор, в котором тогда пытался спастись Андрюха, когда вдруг… Поскальзывается на чем-то густом… красном?.. Это… кровь?.. Размазанный кровавый след тянулся из коридорчика за кухонную дверь. Сердце Лали начинает лихорадочно долбить от ужаса. Она тормозит на месте, замирает буквально, так надеясь, что… может, это уборщица плохо прибралась, когда занималась местом смерти Федоровича?.. Растащила там запекшуюся кровь тряпкой или ещё что… Но нет. Она абсолютно точно была свежей. У Лали темнеет в глазах. Она медленно-медленно шагает вперед на негнущихся ногах, пачкая свои колготочки в слой жиже, держится на стену, потому что… ее шатает, блять. И тут… Она слышит тихое то ли шипение, то ли жужжание. С таким едва различимым звуком обычно работает духовка. К горлу подступает тошнота. Лали дурно. Ей очень дурно. — Мам?.. — с надеждой зовёт она срывающимся голоском так, словно ее мать вообще хоть когда-нибудь можно было застать на кухне. — Это ты?.. Лапина подходит достойно близко к приоткрытой двери и… вдруг видит перевернутую миску. Розовую мисочку, на которой золотом было выведено «Леди» с короной. Корм рассыпан по полу. — Нет… — задыхаясь, хрипит Лали. — Нет-нет-нет… Леди!.. И теперь она, едва не убившись на кровавых разводах, на кухню буквально мчит. Но стоит ей завернуть за кухонный островок и увидеть работающую духовку воочию… как внутри нее взрывается что-то, забрызгивая окошко густыми красными ошметками. И тогда… Лали истошно визжит, валяясь на колени. В этот момент Давид еще не успел отъехать от ее дома. Он просто отвлекся на телефон, потому что вот только сейчас Серафим посчитал нужным сообщить, что у них сегодня в гостях Глеб. И Деймур как раз только поднес телефон ближе, чтобы записать голосовое и шутливо заворчать, но в этот момент… он как раз услышал визг. Это была Лали. Не помня себя от ужаса, Деймур за секунду покинул машину, бросив телефон на сидение. Кажется, он даже не закрыл дверь, но ему было поебать, потому что в этот момент он уже едва ли не с ноги влетел в особняк, пытаясь определить, откуда она кричала. — Лаль?! — и сам слишком громко зовет Давид. — Лаль, ты где?! Он слышит только ее жалобный плач… и, кажется, шум духовки. Кухня? Давид немедленно бросается именно туда, и… он едва не поскальзывается на той же кровавой дорожке. Фантазия рисует самые страшные картинки, и Деймур врывается на кухню, не помня себя от ужаса… Лали была здесь и очень горько плакала. Он мгновенно валится рядом с ней на колени, обнимает, баюкает в своих руках, пытаясь понять, что происходит… Доходит до него только тогда, когда он видит перепачканную кровью дверь духовки. Леди. Спаниелька всегда вылетала встречать его, требуя нежности и любить ее, единственную и неповторимую. Но сейчас собаки не было рядом, а в рыданиях Лали Давид… различает именно имя второй главной женщины в его жизни. Чертовы охранники поспевают только сейчас. Картина перед ними предстает восхитительная — незнакомый мужик держит хозяйскую дочку в объятиях, она рыдает, а вокруг все в крови. Давид не дает возможности тупым бугаям опомниться, рыча: — Где, блять, ее собака?! И лишь тогда из-за двери кладовки вдруг раздается тихий-тихий скулеж и робкая попытка аккуратно поцарапать дверь идеальным лапикюром… В этот же момент появляются и перепуганные Лапины-старшие. Ксения Дмитриевна отпирает дверь кладовки, и оттуда пулей вылетает явно кем-то запертая Леди. Это было сообщение. Сообщение, явно говорящее о том, что никакая охрана им не поможет, если кто-то действительно захочет пробраться в дом. Бугаи синхронно, как двое из ларца, чешут свои лысые головы, и только теперь один из них чертыхается, удаляясь в гостиную и на ходу набирая сто двенадцать, чтобы вызвать полицию и зафиксировать происшествие, а другой присаживается на корточки, чтобы пальцами размазать красные разводы на мраморном полу и настороженно протянуть: — Это не настоящая кровь. Заменитель. Как на этих пиндосских праздниках или в кино. Лали же все не может перестать плакать, пусть собачка уже и бросилась вылизывать ее заплаканное лицо. Она обнимает Леди, буквально прижимает к себе, пока сама вжимается в Давида, и ее просто… колотит крупной дрожью, когда она, захлебываясь рыданиями, просит: — Я не… я не… не хочу… не буду… оста… ваться… з-здесь… Ведь всем очевидно, что Духоликий здесь был. Все тот же охранник, что проверял жижу на полу, открывает духовку, чтобы теперь глупым гудящим басом заявить: — Банка с какой-то херней. Лопнула из-за перегрева. — Он… б-был… был т-тут… — продолжает содрогаться Лали, пряча лицо у Давида в сгибе шеи, и… Даже не родители теперь смотрят на эту картину… с настоящим ужасом. Их дочь так намертво вцепилась в собаку, что у нее явно свело руки, а ее парень… сейчас опять рычать начнет? Конечно, начнет. — Я ее забираю! — рычит Деймур опасным львом. Без каких-либо колебаний он поднимает Лали на руки, крепко прижимая к груди. Разумеется, Леди из рук хозяйки никто не забирает. Спаниелька продолжала глупенько вылизывать лицо Лали, явно успев сильно перепугаться за время, которое провела в темноте… — И они обе останутся со мной, пока ваша блядская охрана не начнет работать нормально! Убийца был здесь. Убийца был здесь!.. Никем не замеченный, не услышанный, не узнанный… И пусть сейчас с Леди ничего не произошло… А если бы произошло? А если бы… с Лали?.. Давид едва не дуреет. Он рычит, снова без всяких колебаний открывая дверь ногой, вылетает на улицу, и… В этот момент телефон Лали в ее сумочке и телефон самого Давида, брошенный в машине, начинают синхронно вибрировать от потока жутких сообщений, написанных капсом. «КТО СЛЕДУЮЩИЙ?» Духоликий смеялся.